but i thought you might

Пятница в январе. Им по тридцать. — …и, понимаете, мы вроде как оба решили не распространяться о том, что между нами происходило, — объясняет Галадриэль. Хал рядом на диване смотрит на неё с открытым ртом, в зелёных глазах читается раздражение. Она переводит на него взгляд. — Хотел бы что-нибудь добавить? Он поджимает губы и прищуривается. — Нет. Звучит так далеко от правды, как только возможно, но Галадриэль заставляет себя не цепляться. — В общем, — говорит она, откашлявшись, — нормальных отношений — ну, в романтическом, типа, смысле, — у нас не было до третьего курса колледжа. — Она смотрит на Халбранда. — Ты с этим согласен? — Да-да, солнышко, — произносит он ровно. — Ну хорошо, — начинает она, пытаясь подавить досаду, от которой бурлит кровь, — откуда бы ты начал отсчёт? — Галадриэль… Он напряжён, мышцы все подобрались. — Галадриэль, почему бы вам просто не сосредоточиться на изложении вашей версии событий, а после Хал изложит свою? — включается психотерапевт. — Попробуем так? Халбранд кивает, не глядя на партнёра, хотя и сидит очень близко. Галадриэль вздыхает, откидывает волосы. — Сложно понять, откуда считать, потому что я узнала, что Хал думает, что мы в отношениях, когда уже жила с ним месяца три-четыре. А до того всё было серьёзно, — по крайней мере, у меня было только с ним, — около полутора лет. Тягостный вздох Халбранда — будто он не может сдержаться. — Теперь что? — Галадриэль поворачивается к нему, сложив руки под грудью. — Или говори, или дай говорить мне, хватит этой блядской пассивной агрессии. — Это не пассивная агрессия, — говорит он размеренно и выбешивающе спокойно, — просто мне всё не так запомнилось. — Халбранд, — начинает Эстэ. Он бросает взгляд на психотерапевта. — Знаю: ещё не моя очередь. — Кивок в сторону Галадриэль. — Продолжай. — Короче, — вздыхает она, уже уставшая от звука собственного голоса, — какое-то время мы были вместе, и Хал не говорил, что любит меня, что видит со мной будущее, так что я съехала через, типа, два года? — Она прикусывает губу, пытаясь припомнить. — Ну да, это было летом после второго курса академии. — А переехала ко мне ты прямо перед окончанием колледжа. Впервые с начала встречи они в чём-то по-настоящему единодушны. — Верно. — Её голос мягок, в нём слышны нотки удивления. — Ну, полгода порознь, потом опять сошлись. И летом, сразу как закончила юридическую академию, я поняла, что беременна нашей дочерью. Психотерапевт кивает. — Сколько ей уже? — В следующем месяце будет пять, — тихо говорит Хал. — После того, как она родилась, — продолжает Галадриэль, — всё стало куда лучше. Между нами всё стало лучше. Но под всем этим была эта хрень, которая всё время меня мучила, и я просто… — Она трясёт головой и смеётся, чтобы не заплакать. — Не знаю, то ли не хотела знать, то ли думала, что можно просто избегать… — Обязательно растягивать эту часть? — произносит он очень тихо, и стыд смягчает слова. Она закатывает глаза. — И вот, этой осенью, Халбранд говорит, что хочет ещё ребёнка. — В голосе слишком много эмоций, и каждый слог даётся с трудом. — И я, блядь, просто не могла больше это игнорировать. Ну, и я спросила, намеренно ли он заделал мне ребёнка в тот раз… — И я сказал, что да, — говорит Хал торопливо, на едином выдохе. — И вот мы здесь, потому что Галадриэль никак не определится, остаётся она или уходит. — Я бы так не напрягалась, Хал, если б не хотела найти способ пройти через это. Челюсть так поджата, что ей больно. — Но ты хочешь «пройти через это» — что бы это, блядь, ни значило, — потому что думаешь, что так будет лучше для Келебриан, хотя сама бы предпочла… — Нет, — твёрдо говорит она и чуть отклоняется, чтобы лучше его видеть, — я хочу через это пройти, потому что, ебать, я до сих пор люблю тебя. — Уверена, что порядок слов верен, милая? — бормочет он. Хмурясь, Эстэ пытается уловить подтекст. — Значит, вы всё ещё занимаетесь сексом? Их ответ синхронен: — Да. Его явное раздражение резко контрастирует со стыдом в её голосе. — Это недавно началось, — уточняет Галадриэль, и щёки горят. — Кто первым поднял вопрос? Ни один из них не отвечает, однако взгляд, который Хал бросает в сторону Галадриэль, не оставляет места для сомнений. Она ёрзает, закидывает ногу на ногу, пытаясь не обращать внимания на чувствительный участок кожи на ляжке, где, похоже, останется след — под стать другим, на шее и груди. Метки, которые она утром тщательно замазала тональным кремом после того, как Хал вытрахал из неё беспокойство. — Это никоим образом не умалило её влечения ко мне, — говорит он, и в тоне его и боль, и издёвка, — она просто мне больше не доверяет. — А с чего бы мне доверять тебе? — выплёвывает она, не в силах больше прятать злость. — Это ж, блин, не автоматом даётся, Хал… — Тайм-аут. — Эстэ садится ровно, и её тон неожиданно властный, хотя спокойный и непринуждённый тоже. — Вы оба слишком неуправляемы, чтобы по-настоящему поговорить об этом, но я хочу задержаться на некоторых моментах, которые вы уже озвучили. Встаньте. Оба они смотрят на неё в замешательстве, но делают, как она сказала, когда к просьбе присовокупляется соответственный жест руками. — Поскольку физический контакт, видимо, для вас не проблема, давайте попробуем совместное регулирование. Обниметесь и сосчитайте до шести. — Что? Открытый скепсис Хала сглаживается недоумением. Эстэ стоит на своём: — Мозгу требуется шесть секунд на выработку медиаторов, нужных для того, чтобы успокоиться и восстановить связи. Чем дольше обнимаетесь, тем прочнее эффект, но шесть секунд — необходимый минимум. — Ладно, — бормочет Галадриэль и обхватывает его руками. Невзирая на замешательство Хала, тело его откликается машинально: одна рука ложится ей на затылок, другая падает на талию и привлекает ближе. Две секунды он не дышит, но она чувствует, как на первом же выдохе его мышцы начинают расслабляться, напряжение сменяется ощутимым облегчением, и её дыхание подстраивается под его. И пусть они привыкли к объятиям не наедине (хотя были три месяца, когда Келебриан принималась кричать при виде любого физического проявления тёплых чувств между родителями), кажется странным, что её вот так обнимают в присутствии ещё одного взрослого. — Вот молодцы, — говорит наконец Эстэ. Галадриэль отстраняется, подмечая, что Хал делает то же самое с задержкой; плечо легонько покалывает, когда он её отпускает. Она вновь садится — на этот раз неосознанно чуть ближе к нему. — Давай, — произносит со вздохом, сжимая ладони в попытке не поддаться порыву к нему потянуться. Он колеблется. — Ты почти всё правильно сказала. — И опять в его тихом голосе тяжесть, почти скорбь. — Просто эта хрень тянется ещё с тех времён, когда мы были детьми… — Он осекается, проводит рукой по волосам. — Однажды ты спросила, почему в старшей школе я ни разу не позвал тебя на свидание. Но блин, солнышко, ты приходила в ужас, что нас застукают даже за чем-то совершенно нормальным — за разговором, например. Что, блядь, мне было делать? Её голос будто прорезают трещинки: — Это не так, Хал. Он отодвигается от неё, смеясь сухо и раздражённо. — Да, вот об этом я и говорю. Чёртов ревизионизм, пересмотр истории. Я думал, что-то зарождалось, Галадриэль, в самом, сука, начале. А потом ты говоришь, Келеборн предлагает опять сойтись… — Да я хотела, чтобы ты сказал, что хочешь быть со мной, — перебивает она, и это звучит слишком отчаянно и более гневно, чем того требует ситуация. Он мгновенно переводит на неё взгляд, и она видит, как новая тьма гасит собой пламя. — С какого хера… — Каждое слово произносится медленно и размеренно в желании сохранить самообладание. — …я должен был это знать? — Каково вам было, Халбранд? — спрашивает психотерапевт, и Галадриэль рывком возвращается в настоящее. Она думает, он начнёт изворачиваться, отмахиваться от вопроса в своей излюбленной манере. Но морщинки вокруг глаз выдают нехватку сна, и его решимость, как видно, стремительно улетучивается. — Хуёвее не бывает. И даже потом, в колледже, я всё так же был долбаной тайной. — Нет, не был, — шепчет Галадриэль и морщится от этой лжи, затем быстро исправляет сама себя: — Я никогда не хотела, чтобы так было. Он усмехается, наклоняется вперёд, облокачивается на колени, не глядя на неё. — Да, вот только это нихуя не меняет, не так ли? — Лу? — спрашивает она тем же вечером на подругиной кухне, когда с ужином покончено и оба отца в гостиной, строят с детьми некую конструкцию из Лего. — В наши школьные годы… ты помнишь… Лутиэн, мотнув головой, допивает остатки в своём бокале, потом трёт виски. — Галадриэль, зачем, бога ради, в этом копаться? Галадриэль пожимает плечами, бросая взгляд в сторону дверного проёма и слыша на отдалении голос Диора. — Двадцать восьмого. — Знаю, — отвечает Хал со смехом, — у нас с тобой в один день… Лутиэн закрывает дверь, и беседа больше не доносится. — Пусть играют. Что такое? — Ничего, — врёт Галадриэль, прикусывая губу и хмурясь, и в голове стучит. — Мы говорили сегодня обо всём этом, — объясняет она нерешительно, — о нас с Халом в школе, и я просто… Я помню всё не совсем так, как он. — Само собой, — произносит со вздохом подруга, вынимая из волос заколку и давая тёмным локонам рассыпаться по плечам. Галадриэль встречает её взгляд и суровеет, ощетинивается: — И что бы это значило? Лутиэн вздёргивает идеально очерченную бровь. — Уж не знаю, когда началось, — тянет она, — но к концу одиннадцатого было невозможно не заметить, как он на тебя смотрел. В памяти оживает воспоминание со времён последнего учебного года — разговор шёпотом на безлюдном лестничном пролёте: — Хватит смотреть на меня так, Халбранд. — Как «так», принцесса? — Будто видел меня голой. — Ну-у, вообще-то, в сущности… — А когда мы в итоге поговорили об этом, после всего с Фином и Береном, ты так всё это представила, ну… — Она прикусывает губу, подыскивая нужные слова. — Не хочу вести себя как сука. — Давай, скажи уже, — говорит Галадриэль, закатывая глаза. — Ты объясняла так, словно не было никаких эмоций, — произносит та, — словно ничего не чувствовала, и это было, ну… в общем, тогда я подумала… Через мгновение Галадриэль заполняет пробел: — Ты подумала, я просто его использовала. — Я бы так это не назвала. — Лутиэн старается сформулировать дипломатично и точно: — Но для меня было очевидно, что между вами существовало нечто большее — по крайней мере, со стороны Хала.

***

Февральская суббота. Халу тридцать один, Галадриэль тридцать. — Блядь, не знаю, — произносит он со вздохом на диване в кабинете Эстэ. — Иногда мне кажется, мы просто сложили всю эту хренотень в коробки, запечатали и оставили где-то на чердаке. И я не хочу туда лезть. Эстэ задумчиво на него смотрит. — Но если не открыть их здесь, — говорит она, — то где же ещё? Он протяжно выдыхает, разжимает ладони. — Мне хочется прямого ответа. Есть ли вообще смысл? Мы просто, блядь, время тратим, или всё-таки всё станет как раньше? — О, нет. — Ответ психотерапевта незамедлителен, и она даже не пытается смягчить удар. — Те отношения закончились в ту минуту, как Галадриэль попросила сказать ей правду. — Что? Сердце бешено ухает в груди, и она сбивается с дыхания. Эстэ заговаривает прежде, чем это успевает сделать Хал: — Но это не значит, что у вас не может быть общего будущего, если вы его хотите. — Это бессмыслица, — бормочет Хал сквозь стиснутые зубы. — По моему мнению, — поясняет она, — то, какими были эти отношения, не устраивало ни одного из вас — ни в школе, ни в колледже, ни после того, как вы опять сошлись и стали родителями. Неудовлетворённость отношениями и привела вас сюда. Так что нет, ничего не станет как раньше. Эти отношения канули в лету, и это к лучшему. Тело тяжелеет, немеет. Она словно наблюдает за сеансом со стороны. — И вместе с тем, — продолжает Эстэ, — это позволяет вам начать заново. Найти новый способ взаимодействия. И если старое правило гласило: «мы не трогаем коробки, мы делаем вид, будто того, что внутри, не существует», — то, быть может, в этом новом партнёрстве вы изыщете способ пройти через это как пара, раз и навсегда. Минувшие четырнадцать лет наглядно показали, что всё это рано или поздно всплывёт. Так пусть это будет по крайней мере на ваших условиях. — Я пытаюсь поднимать эти темы, — возражает Галадриэль. — Но Хал всякий раз требует, чтобы я придерживалась чего-то одного. — Развейте мысль, на что это похоже, — просит Эстэ. — Вы пытаетесь прояснить для себя сразу несколько моментов? — Она ничего не пытается прояснять, — тихо произносит Хал. — Это ебучее мочилово. — Может, хватит, а? — не выдерживает Галадриэль, резко к нему поворачиваясь. Тут в своей спокойной, прямолинейной манере вмешивается Эстэ: — И когда так случается, Хал, это… подавляет? — Да это просто вынос мозга, — вздыхает он. — Не въезжаю, на что именно надо отвечать, без понятия, может, это какая-то очередная проверка или вопрос с подвохом… Галадриэль качает головой, уже ничего не соображая. — Ты вообще о чём? Он беспомощно смотрит на неё, чуть нахмурившись, точно в попытке разгадать её мотивы. — Ты задаёшь вопросы, уже зная чёртовы ответы. Прокручиваешь в голове разговор ещё до его начала, и истеришь, если я отвечаю хотя бы слегка не так, как, блин, ты себе представляла. В его тоне нет осуждения. Он говорит так, точно всё это просто факт. Несмотря на это, она чувствует, как закрывается, поднимает вокруг себя стены. — Неправда. — Правда, — настаивает он тихо и будто устало. — И даже тот твой вопрос о том, что я сделал… Ты знала ещё до того, как спросила, — и всё равно заставила меня ответить. Ты же, блядь, годами, наверное, знала… Милая, я не мог спать, когда ты была беременна, — я, сука, был в ужасе, что ты догадалась. Она медлит, глядя на Эстэ и ожидая помощи, которой так и нет. — Я подозревала, — наконец говорит Галадриэль, — но не знала, как убедиться. Голос Эстэ мягок — словно она старается минимизировать собственное присутствие: — От чего именно вы были в ужасе, Халбранд? Он сглатывает и, глядя на неё, прищуривается. — В смысле? — Было страшно, что подловят? — спрашивает она, как если бы это было вполне понятной реакцией. — Или вы боялись чего-то иного? — Было пиздец как очевидно, что, если она узнала, она опять уйдёт. Галадриэль внутренне тут же отторгает это, даже когда психотерапевт продолжает: — Дайте-ка проверю, но вообще я уверена… — Она листает заметки, кивая. — …Да, это проскальзывало на всех четырёх наших встречах. И всегда те же самые слова: «Боялся, что она опять уйдёт». Она поднимает на Хала полный сострадания взгляд. — Поговорим немного об этом? Он пожимает плечами, проводит рукой по волосам, не глядя ей в глаза. — Что вы хотите знать? Постукивая ручкой по губам, Эстэ раздумывает, затем кивает на Галадриэль. — Что бы вы хотели, чтобы узнала она? Мышцы напрягаются, в животе узел, дыхание ускоряется. Она не готова к этой теме… О. Может, в итоге Хал был не так уж и неправ насчёт этого. Он мотает головой, откидывается на спинку дивана, чуть раскидывает руки по бокам, тщательно избегая соприкосновения. — Мы говорили об этом, когда снова сошлись. Это был самый хуёвый день в моей жизни — до недавнего времени. Я думал… Я не знал, что думать. Не знаю, с чего вообще решил, что она что-то скажет… — Говорите Галадриэль, а не мне, — мягко напоминает Эстэ. Когда он обращает на неё взгляд, в его таких знакомых зелёных глазах виден лишь страх. — Когда ты в первый раз ушла, — говорит он предельно неохотно, выдавливая, вымучивая каждое слово, — ты ни словечка не сказала. Так что было идиотизмом ждать, что во второй раз будет как-то иначе. — Он закатывает глаза, качая головой. — Но, думал, если ты по-настоящему захочешь расстаться, то зайдёшь дальше и порвёшь со мной. Дошло, только когда мужик из телефонной компании начал забалтывать меня, когда я словил паническую атаку. И даже тогда я говорил себе, что ты, возможно, вернёшься. Что это очередная твоя эскапада, игра. — Это никогда не было игрой, Хал. Произнесено голосом едва ли громче шёпота — тихое признание; правда, которой она не собиралась раскрывать. — Да, солнышко, — говорит он с сожалением, — теперь я начинаю понимать. По дороге домой он ничего не говорит, видно, потерявшись в своих мыслях, не замечая гнетущего молчания, что душит её на пассажирском сиденье рядом. Но уже на подъездной дороге, когда она тянется, чтобы открыть дверь, он останавливает её, кладя ей руку на плечо. — Ты так и не сказала, почему ушла, — говорит он мягко, не в силах на неё взглянуть. — Я всегда думал… ну… — За этим следует звук, лишь отдалённо похожий на смешок. — В этом-то и проблема, да? Всё ебучие домыслы. Хмурясь, она пытается добраться до воспоминаний, что были отложены в долгий ящик памяти много лет назад, но по-настоящему там так и не затерялись. — Я очень долго думала, что могу изменить твоё отношение, — начинает она медленно. — Может, не прямо так, но, если вспомнить… в общих чертах я так и думала. Что если я просто, — у неё вырывается слабый смешок, — перестану быть такой сложной, или буду меньше пить, или научусь нормально водить… — Замечая краем глаза, как на это Хал мимолётно морщится, она тем не менее никак это не комментирует. — Или если… — Она хмурится, ощущая, как слова застревают в глотке. — Если как-то удастся требовать меньше — если бы не было этой долбаной зависимости от тебя, никаких больше скандалов по ночам, никакой этой херни из-за ебучей депрессии… — Вздох, пауза, чтобы взять себя в руки, хотя в тон её всё так же просачивается стыд. — Тогда, может, ты бы меня полюбил. — Я и так тебя любил. — Он нервно постукивает пальцами по рулю. — Не представляешь, сколько раз я уже вроде решался сказать, — пародия на смех, грустная, вымученная, — но всегда давился этими грёбаными словами. И каждый раз, когда ты их произносила, мне казалось… не знаю. — Скажи. Она хочет, чтобы слово дало ощущение безопасности, хотя непонятно, кого именно из них двоих она пытается защитить. Он оборачивается к ней, и в его глазах нет той завесы, которая заставляет держаться на расстоянии. Вместо неё — открытость, что одновременно и обезоруживает, и успокаивает. Галадриэль безотчётно берёт его за руку, греет его ладонь в своих. — Солнышко, ты говорила так запросто, — роняет он тихо, смягчаясь от одного лишь этого мизерного соприкосновения. — Будто показывала из раза в раз, как легко это должно быть. Но блядь, я ведь скрывал это столько лет… Я просто не мог себя пересилить. — Всё нормально, — заверяет она, гладя губами костяшки его пальцев. Он медленно качает головой, и уголки губ приподнимаются в печальной улыбке. — Ты ушла, потому что думала, я тебя не любил. Она ничего не отвечает — просто вся словно сжимается, чувствуя себя скорее на двадцать четыре, чем на тридцать. — Галадриэль, — произносит он с усталым смешком, — я на пальцах могу сосчитать, когда родители говорили, что любят меня. Я в этом всём не варился, милая. Он вдруг замирает, умолкает на долгое мгновение. Пока это длится, она не дышит. — И любил я только тебя когда-либо. — Спокойное признание, подкупающее своей искренностью. — И когда сказал тебе пять лет назад в больнице… — …это был первый раз, когда ты вообще это сказал, — выдыхает она. Едва заметный кивок в подтверждение. Пожёвывая губу, она даёт факту перекрыть домысел, что сидел в мозгу давным-давно. — Мама, всё равно громко, — причитает Келебриан в тот же вечер, прикрыв уши. Галадриэль хмурится, стараясь уловить, что именно так расстроило её пятилетнюю дочь. — Я выключила музыку, — говорит она. — Что не так? Келебриан качает головой, затем заглядывает за угол — в гостиную, где ещё сидят некоторые родственники — Аэгнор с Андрет и Амариэ с Фином. — Может, им уже пора домой? — Кел? — зовёт Хал из коридора и закрывает за собой дверь. Она поднимает на мать широко распахнутые зелёные глаза. — Мама… — Всё нормально, — успокаивает её Галадриэль, гладя по белокурым волосам. — Хочешь отдохнуть? Помедлив, та кивает. — Ладно, — вновь говорит Галадриэль, беря лицо дочери в ладонь. Халбранд заходит на кухню и, наклонив набок голову, наблюдает за происходящим. — Ей хватит на сегодня впечатлений, — объясняет Галадриэль, после чего снова поворачивается к дочери. — Ступай с папой наверх, а я здесь сама управлюсь, хорошо? — Давай, зайка, — произносит он мягко и поднимает зевающее чадо на руки. — Славный вышел день рождения? — Ага, — долетает уже с лестницы голос Келебриан, — только в следующий раз не хочу праздник дома. — Почему? — Папа, — вздыхает она усталым тоном, точь-в-точь как отец, — хватит вопросов. Ты мне на нервы действуешь. Галадриэль еле сдерживается, чтобы не расхохотаться над такой прямолинейностью. И отголоски веселья всё ещё слышны в её тоне, когда она объясняет ситуацию братьям. — Заявила, что любит меня, но ей нужно побыть одной, — со смехом говорит Хал в спальне, качая головой. — Зато сказала как есть. — Её щёки уже болят от улыбки. — Вот откуда это берётся? Он со вздохом поднимает с пола блузку, кидает в корзину для белья, которая стоит не далее чем в шаге. — Блядь, не знаю. Чем старше становится, тем больше своего я в ней вижу. — Кто бы мог подумать, — дразнит она, бросая на него краткий взгляд, а Хал, расстёгивая ей тем временем лифчик, касается губами между лопаток. — Думала, её первое слово ясно дало понять, что она всё за тобой повторяет. Он нарочито преувеличенно возводит глаза к потолку. — Думал, мы договорились, что то, первое, не в счёт. — Нет, — произносит она со смехом, натягивая майку, — это ты сказал, что это не в счёт. Она поворачивается к нему и видит, что он сидит на кровати, хмурясь и глядя в никуда. — Хал? — зовёт она, осторожно подступая ближе. Он моргает, кладёт ей ладони на талию, как только она оказывается в пределах досягаемости, — словно это рефлекс. — Хм? — Поделись со мной, — бормочет она, проводя большим пальцем по вечерней щетине на его щеке. — Да ничего, солнышко. — Его выдаёт тягостный вздох. — Я тоже таким в детстве был, вот и всё. Она хмурится, заметив, что он избегает смотреть ей в глаза. — Думаешь, тревожность? Он пожимает плечами. — Возможно. Не знаю. У неё не было панических атак, но я был на пару лет старше, когда вся эта хрень началась. — Мы будем начеку, — твёрдо говорит она, заключив в ладони его лицо. — Хотя, Амариэ сказала, она опять не спала днём. — И подняла меня, блин, чуть свет, — сетует он тихо, и его глаза оживают. — Может, просто переутомилась. Её поцелуй мягок и уверен. — Как бы там ни было, — говорит она со вздохом, — мы разберёмся. Он запускает руку ей под майку, закатывает её, целует живот. — Она спит? Его пальцы движутся к резинке, и Галадриэль рвано выдыхает: — У-гу. От мрачного восторга в его зелёных глазах где-то глубоко внутри разгорается жар. — Сможешь вести себя тихо, когда будешь кончать? — произносит он, и его голос — низкий гул, что проходит сквозь кожу. Ответом служит её прерывистый вдох.

***

Субботнее утро в марте. Им по тридцати одному. — Просто это… ох… если не буду… не буду думать… блядь… тогда я… Погоди, ты чего остановился? — О, хотела, чтобы я продолжал? — спрашивает Хал и садится, облокачиваясь на её бедро. — А очень похоже, что ты до сих пор, блин, пытаешься вести разговор, принцесса. К щекам приливает жар. — Разве нельзя делать и то и другое? — Тебе — можно, — говорит он, — но, если вдруг ты не заметила, я тут немного занят. Надув губы, она поводит бёдрами. — Но… — Попридержи до психотерапевта, милая. — Он закатывает глаза, губы расползаются в ухмылке. — Это должно расслаблять. — Я расслабилась, — возражает она, срываясь на смех. — Я не о тебе, — бормочет он, закидывая её колено себе на плечо и подтягивая её ближе. — Всё, что… м-м, вот там, да… что я хочу сказать… Ай! — вскрикивает она и тянется рукой к бедру, где внезапно расцвела боль. — Ты что, меня укусил? — Да твою мать, солнышко. — Положив предплечье ей на живот, он успешно прижимает её к кровати. — Я же сказал: хватит долбаных разговоров. Через полчаса в кабинете Эстэ её лицо всё ещё горит. — Превышаешь? — поражённо спросила она в машине. Он ответил себе под нос, ворчливо, и в зелёных глазах блеснул свет. — Блядь, только не надо делать из этого целое событие. — Галадриэль? Моргнув, она возвращается в комнату. — Простите. — Качает головой и обходит вниманием то, как Хал, слегка приподняв бровь, за ней наблюдает. — Так о чём мы говорили? — Разговор, который мы пытались вести дома, — говорит он, и краешек его губ дёргается, а её лицо розовеет ещё сильнее. — О, — произносит она и откашливается. — Да. Эм-м. Я не знаю, где я с этим… — Она хмурится и не может определиться со словами. — …с этим всем. Бывает по-разному. Иногда будто ничего не произошло. А иногда я ни о чём другом думать не могу… — В такие дни ты хочешь, чтобы я на хуй пошёл, — тихо произносит Хал, полупрозрачной вуалью досады прикрывая боль. Галадриэль машинально кладёт ладонь ему на колено. — Не надо так, — нежно шепчет она, встречаясь с ним взглядом. Он сглатывает, кивает. — Извини. Эстэ чуть наклоняется, задумчиво жуя губу. — Что сегодня случилось, Хал? — Ничего, — бормочет он, избегая её взгляда. Галадриэль мягко сжимает его колено, оборачивается к нему. — Всё нормально. Расскажи. Пару бесконечных секунд он внимательно на неё смотрит. — Я ничего не могу сделать, — говорит он наконец. — Не могу исправить, отмотать назад. И блядь, каждый раз, как мы это обсуждаем, я прекращаю разговор, чувствуя себя херовее, чем было — а одно это уже о чём-то говорит. — Мне кажется, — начинает она нерешительно, — если бы я знала почему, тогда, возможно… Хал сухо и натянуто смеётся, пробегая рукой по волосам. — Я уже тебе сказал, блин, что не могу, солнышко. — Не понимаю, — говорит она раздражённо и почти зло. — Ты продумываешь всё от и до. Когда Келебриан только родилась, ты, блин, даже автомобильное зеркало не дал мне выбрать, не узнав перед этим, выпуклое оно или вогнутое… — Потому что это вопрос безопасности, милая. — Ну, а это — вопрос безопасности для меня, — парирует она, сложив руки под грудью. — Вот только это не так. — Он фыркает скорее утомлённо, чем раздражённо. — Ты всё давишь, и давишь, и… Господи боже, Галадриэль. Как же я заебался. — Искренность проступает наружу, как трещина в стене. — Пять месяцев прошло. Не думаешь, что, если бы сам знал, я б уже, блин, сказал тебе, лишь бы ты от меня отстала? Невзирая на все усилия найтись с ответом, Галадриэль может лишь сидеть в оторопелом молчании. — Галадриэль, — осторожно начинает Эстэ, — узнай вы, зачем Хал это сделал, — что бы вам это дало? Она сглатывает, чувствуя, как сухо в горле. Слова на языке неуклюжи. — Э-э, — неглубокий вдох, — если свяжу всё воедино… если пойму мотив, то смогу… смогу… — Да судить, блядь, — вклинивается Хал. — Сунуть меня в категорию «хороший/плохой» — как поступаешь со всем остальным… Она суживает глаза и чувствует, как злость искажает лицо. — Я так не делаю… — О, нет, скажешь? — Его смех режет слух. — Почему же тогда мы не говорим о моей работе? — Потому, Халбранд, — цедит она сквозь зубы, — что тебе нельзя ни с кем её обсуждать. Он закатывает глаза. — Только некоторые моменты, солнышко. Но ты о ней даже не думаешь, потому что, по-твоему, заниматься тем, чем занимаюсь я, — крутиться в военно-промышленной индустрии, — могут одни сволочи, правда же? — Хал… Казалось бы, невозможно, чтобы один-единственный несчастный слог нёс в себе столько обиды. Хал качает головой. — Я долгое время думал, тебя просто бесит сама мысль, что у меня есть тайны… Ты как будто хотела влезть мне в башку бог знает зачем… От этого становится слегка стыдно. — …но после сраных комментариев от твоих друзей, — очередной смешок, — и их неколебимой уверенности, что в каждой ситуации я ебучий изверг, — я спросил себя, откуда это пошло… — Я не думаю, что ты плохой. — Мощь в её тоне удивляет её саму. — Но задаюсь ли я порой вопросом, как ты спишь по ночам? — Краткое пожатие плечами. — И тем не менее ты была более чем рада позволить моим… Как Мириэль сказала? «Кровавые деньги»? На эти деньги содержать тебя, пока ты училась в академии, сука, купить на них дом… Эстэ останавливает их одним взглядом. — Вдохните поглубже. Мы попробуем заново — без неуважения и защитного поведения, — когда не будете на взводе. Они оба согласно кивают, пусть и с заметной неохотой. — Что я сейчас хочу вытащить из коробок. Во-первых, — продолжает она со вздохом, и добрый взгляд её останавливается на Галадриэль, — вы, вполне возможно, так никогда и не узнаете, почему Хал сделал то, что сделал. Мне не кажется, что он пытается утаить ответ. Думаю, как минимум на сознательном уровне он и правда не знает. И поправьте, если ошибаюсь, — говорит она, теперь глядя на Хала, — но, похоже, отсутствие ответа пугает вас так же сильно, как её. Он ничего не делает, чтобы это подтвердить, но и опровергать не спешит. — Так что вопрос, которым вам нужно задаться, Галадриэль, это готовы ли вы жить с этой неопределённостью. — На её губах играет понимающая улыбка. — Если нет, то на этом всё. Но вот о чём ещё я хочу спросить. — Она кривит рот на сторону, подбирая слова. — Вы оба росли набожными. — Её родня в этом конкретнее варится, чем моя, — тихо произносит Хал. — Когда вы ушли из церкви? — спрашивает Эстэ. — Знаю, мы об этом говорили, но… — Хал — ещё до старших классов, — отвечает Галадриэль. — Хотя почему — не знаю. Он хмурится, потерявшись в мыслях. — Сегодня я к этой херне не готов. Эстэ внимательно смотрит на него, но не давит. — А вы ушли в двадцать с небольшим, так? Галадриэль кивает. — Лет десять назад. Но мне непонятно, причём здесь это. — Порой, покидая социум — особенно если он определил ваше мировоззрение, будь то с помощью неких правил и ограничений или же просто набором ценностей и нравственных норм, — мы отвергаем догму, но саму эту призму из образа мыслей не удаляем. И она продолжает действовать фоном и придаёт окраску тому, как мы воспринимаем те или иные жизненные аспекты. — Ладно… — произносит Галадриэль и нерешительно смотрит на Хала, но он быстро отводит глаза. — Пожалуй, есть резон задуматься, в какой степени этот чёрно-белый взгляд — деление на хорошее и плохое, — был перенесён из тех времён, — говорит Эстэ. — Просто чтобы понять, ваш ли это случай. И, если да, хотелось ли бы вам от него отказаться. — Я догадывалась, что это всплывёт, — комментирует Андрет, выразительно глядя через стол на сестру своего жениха. — Когда только познакомилась с твоим братом, мы много об этом беседовали. Как и с Фином, — добавляет она, отпив из своего бокала. Галадриэль ковыряет заусенец. — Думала, было бы неплохо поговорить об этом с тобой, раз уж… — Раз уж я это изучаю? — Скептицизм в лице Андрет несколько смягчает улыбка. — Не у каждого вероучения такой непреклонный взгляд на мораль, знаешь ли. Никто не говорит, что надо вообще отказаться от базовых понятий добра и зла. — Она прерывает саму себя и задумчиво склоняет вбок голову. — Хотя я и сомневаюсь в их необходимости, если цель — отойти от упрощённых нравственных суждений. Серьёзная сложность с верой, в которой вы выросли, на мой взгляд, заключается в обобщениях, на которые она, эта вера, полагается. — Как это? — спрашивает Галадриэль и подаётся немного ближе. Та не торопится — тщательно подбирает слова, сохраняя при этом свою фирменную откровенность: — Я не вижу смысла клеймить какие-то поступки дурными, не беря во внимание обстоятельства. Для кого-то даже, казалось бы, объективно благие дела могут повлечь за собой ужасные последствия, так? И наоборот — есть множество событий, с виду плохих, которые приводят к чему-то прекрасному, как только всё устаканивается. Важен контекст; мы с тобой можем принять одно и то же решение и прийти к разным результатам, ведь то, что хорошо и правильно для тебя, не является таким и для меня по умолчанию. — Но в нашей религии, — медленно произносит Галадриэль, глядя Андрет в лицо, — нравственность непреложна и контекст во внимание не берёт. — Именно так. — А будь иначе, — продолжает она, и от ледяной волны страха скручивает живот, — разве не плыла бы я совершенно без ориентира, без… — Голова кругом, и нужные слова находятся с трудом. — …без организующего принципа, который бы меня направлял? Андрет отмахивается. — Организующий принцип всё ещё возможен. Не обязательно должно быть погружение в пучину хаоса. И вот каким было бы более гуманистическое мнение: взяв за основу здравый смысл и эмпатию, каждый сам для себя определит, что правильно и хорошо. — Выбор за мной. Концепция проста, но не без подводных камней — это мгновенно становится очевидным. — Процесс этот хлопотен и сопряжён с риском, — положив руки на стол, говорит Андрет, — но есть, по-моему, своя прелесть в идее — и не важно, полностью исключены из уравнения высшие силы или просто пересмотрен их статус, — что твоя жизнь всецело в твоих руках. — Она тихо смеётся, откидывая за плечи пряди каштановых волос. — В юности одна цитата не давала мне покоя: «И вот, когда не нужно быть совершенным, можно быть хорошим». — Стейнбек, — произносит Галадриэль, ещё не придя в себя. Андрет кивает. — Пришлась мне по душе, только когда я поняла, что для меня «хороший» — это «свободный». И для тебя это не обязательно должно быть так же, — говорит она просто. — Но насколько же легче любить себя и других, — кстати, с этой частью вашего вероучения я очень согласна, — если вычеркнуть «совершенство» из перечня надежд. Галадриэль допивает остатки на дне бокала, а её будущая невестка продолжает: — Получится ли любить кого-то всем сердцем, если зацикливаешься на его промахах? Да лучше я потрачу время и силы на то, чтобы попытаться по-настоящему увидеть людей, которых люблю, во всей их человечности — и вовсе не вопреки изъянам. Ведь в каком-то смысле эти изъяны и делают их людьми.

***

Апрельская пятница, после полудня. Им по тридцати одному. — …поэтому не хочу, чтобы она росла как я, — говорит Хал так, словно это логичное умозаключение. В голос Галадриэль вкрадывается замешательство: — Но ты единственный ребёнок в семье — и с тобой же всё хорошо. В его глазах зарождается буря. — Неужели? — Простой вопрос, но сколько в нём тяжести. — Милая, похоже, мы по-разному понимаем, что есть «хорошо», — произносит он с невесёлым смешком. — Халбранд, — одёргивает его Эстэ. Он вздыхает. — Я пытаюсь донести, — продолжает он, судя по голосу, еле сдерживаясь от того, чтобы закатить глаза, — что в детстве я… блядь, мне было одиноко, ясно? Я почти всегда был один. И я не хочу, чтобы Келебриан ощущала то же самое. — Но если заведём ещё ребёнка, ей будет меньше внимания от нас, — настаивает Галадриэль. — Ей придётся делить его с братом или сестрой. Тебе разве не нравилось, что родители только тобой занимались? Его плечи сотрясает беззвучный смех. — Н-да, это точно не про них, солнышко. А в тех редких случаях, когда они и впрямь обращали на меня внимание, — произносит от со вздохом, — мне оно было нахер не надо. И, хотя она ждёт, в подробности он не вдаётся. — Ну да ладно… — начинает он. — Погодите, — перебивает Эстэ, и в глазах Хала явственно читается беспокойство. — Отсюда поподробнее. В детстве вы почти всегда были один. Он кивает, хмурясь. — Я так и сказал. — Поговорим об этом не в режиме самозащиты? — спрашивает она добродушно. — Знаю, Халбранд, вам не хочется, и всё же… Его раздражение выплёскивается за край. — Почему каждый мозгоправ хочет поговорить о моих предках? Галадриэль льнёт к нему, но не дотрагивается. — Милый… — На этот вопрос ответить не трудно. — Эстэ пожимает плечами, ничуть не растерявшись. — Манеру коммуницировать мы перенимаем у родителей. То, как общается взрослый, тесно переплетено с его детским опытом. В вашем случае, — добавляет она, пристально глядя ему в глаза, — ваши отношения с родителями помогут мне понять, почему ваши сексуальные связи в большинстве своём были краткими и неопределёнными — и лишь в малой степени описываются вами в романтическом ключе, — начиная с отрочества… С единственным исключением, как я поняла, в лице девушки, сидящей сейчас рядом с вами. Он ничего не говорит, но стоит Галадриэль положить ладонь ему на плечо, как он будто оттаивает. — Вам страшно, что Галадриэль опять уйдёт, — продолжает Эстэ, лицом к лицу встречаясь с обычной энергетикой Хала, — потому что когда-то давно жизнь научила вас, что любящих людей не будет рядом, когда они нужны. Я и про физическое присутствие, и про эмоциональную поддержку. Я не права? — спрашивает она, облокачиваясь о колени. — Да хуй его знает, — буркает Хал небрежно, стряхивает с плеча руку Галадриэль и садится ровнее. — Не хочу об этом. — Знаю, — говорит Эстэ. — Но вот вы здесь. И это — одна из проблем, с которой вам двоим нужно разобраться, иначе так и будете прогонять в голове этот кошмарный сценарий — самый любимый человек может уйти в любой момент, не сказав ни слова, — вновь и вновь в контексте данных отношений. А вы всё твердите, что устали. — Она прикусывает губу, вздыхает. — Хал, есть ли вообще вероятность, что вас утомляет именно это? — Я не могу об этом сегодня, — отвечает он, сжав кулаки до побелевших костяшек. Миг Эстэ внимательно на него смотрит, после чего кивает и откидывается на спинку кресла. — Хорошо. Вернёмся к этому в другой раз.

***

Пятница в мае. Им по тридцати одному. Этот диалог продолжает крутиться в её голове — будто возвращение в воспоминание способно раскрыть нечто упущенное ранее, нечто такое, что ей необходимо понять. — А без этого никак? — спрашивает Хал по дороге на предсвадебный обед у Аэгнора. — Нельзя просто пережить эту ебучую свадьбу… — Хал, — шепчет она и оборачивается на Келебриан, которая, кажется, не заметила. Он глубоко вздыхает и на выдохе опускает плечи. — Зачем ты настаиваешь на этих разговорах, когда я вот-вот психану? Галадриэль хмурится, переосмысливая то, что сказано на языке тела. — Ты нервничаешь из-за этого? Он на неё косится. — Бл… блин, после сегодняшнего, свадьба — последнее место на Земле, куда мне охота. — Не обязательно задерживаться. И вообще, Хал, мне просто хочется понять, — произносит она со вздохом, ставя локоть на ручку под окном. — Если ты всё время боялся, что я уйду, то разве брак не успокоил бы… — Галадриэль. Хватит. Полное отсутствие теплоты в его голосе вынуждает съехать с темы.