but i thought you might

Майское субботнее утро. Им по тридцати одному. — Вы рассматриваете саму возможность? — спрашивает Эстэ, глядя на них по очереди. — Нет, — отвечает Хал. — Всегда одно и то же. Она хочет об этом поговорить, а замуж — нет, не хочет. — Откуда вам это известно? — любопытствует психотерапевт. — Потому что, — медленно произносит он и успокаивает себя глубоким вздохом, — каждый раз, когда бы ни спрашивал, её ответ был «нет». — Не пойму, почему нельзя говорить об этом, Хал, — комментирует Галадриэль с ноткой вызова в тоне. Он вздыхает, роняет голову в ладони. — Да это всплыло только потому, что Келебриан начала интересоваться свадебными церемониями. — Ей захотелось знать, почему у нас её не было, ну, и Хал… — Я сказал, что мы не женаты. Сказал как есть. И теперь эта шарманка не умолкает. Эстэ хмурится, задумчиво скривив губы набок. — Галадриэль, вы хотите замуж за Халбранда? Она медлит, и он застывает, не дыша, — до тех пор, пока не начинает рябить в глазах.  — Я не знаю, — наконец отвечает она. — Но я определённо хочу знать, почему он не хочет на мне жениться. Воцаряется гнетущая тишина. Взгляды обеих женщин буравят его, однако он продолжает неотрывно смотреть на книжную полку позади психотерапевта. — Да просто не моё это, — мямлит уклончиво. — Не все созданы для подобного. — Выходит… — По резкому вдоху Галадриэль можно буквально почувствовать её злость. — …Когда спросил, хочу ли я этого, ты никогда на самом деле не намеревался… — Дышите. — Эсте обладает необъяснимой способностью смягчать даже самые свои строгие реплики. — Мы уже прорабатывали тягу к домысливанию, помните? Краем глаза Хал видит, как Галадриэль кивает. — Зачем спрашивать, хочу ли я, — начинает она теперь спокойнее, — зная, что ты сам не хочешь? — Я тебе говорил. Если для тебя важно — я готов, — произносит он неспешно, переведя на неё взгляд. — Но ты же ни хера не можешь сказать, чего хочешь. Я, блядь, до сих пор не в курсе, надолго ли ты со мной.  На последнем слоге у него вырывается усталый смешок. Галадриэль хмыкает, тоненько и болезненно. — В некотором роде, — произносит она очень тихо, — я так спрашиваю о том же тебя, Хал. Они молчаливо, напряжённо смотрят друг на друга в надежде на ответы, которых так и нет. Тут, словно до чего-то додумавшись, Эстэ выдаёт мягкое восклицание, и они оба обращают всё внимание на неё. — Вот оно! Халбранд моргает. — Вот оно что? — роняет ровно и бесстрастно. — Паттерн, в котором вы застряли, — говорит она напрямик. — Никто из вас не хочет моргнуть первым — вам страшно обнажить слишком многое слишком рано. Вы даже не можете сказать, хотите ли быть вместе — настолько боитесь ответа друг друга. — Нет, — возражает Галадриэль, с тяжёлым вздохом заправляя за уши волосы. — Думаю, мы оба хотим. Хал приподнимает брови и глубоко вдыхает. — Тогда это и есть твой ответ, милая? Она хмурится, поворачивается к нему, и её голубые глаза полны боли. — Если б я не хотела, меня бы здесь не было. Галадриэль думает, что говорит это искренне, но он не может отделаться от мысли, что она врёт самой себе. Как бы Хал ни старался — кажется невозможным выпустить тот вдох, что он задержал ещё в октябре в ожидании её решения. — Если бы я сегодня сделал предложение, — говорит он, выводя её на чистую воду, — что бы ты ответила? Замерев, Галадриэль холодно, пристально вглядывается в его черты, словно пытаясь найти скрытый смысл, но в итоге ей приходится ориентироваться лишь на его вопрос. — Зачем ты так? — Галадриэль. — Он резко выдыхает через нос, садясь прямо и глядя ей в глаза. — Ты предельно ясно дала понять, что не собираешься связывать со мной свою жизнь. — Его смешок слаб и при этом язвителен. — Ты, блин, только и ищешь повод уйти. Она сникает, отпрянув, — кажется, его слова задели за живое. — У меня есть много поводов, чтобы уйти, Хал, — наконец произносит она, глядя на свои руки, сложенные на коленях. — Дай мне повод остаться. — Блядь, это невозможно, — бормочет он, пытаясь не выпасть из момента, пусть мозг и подталкивает его найти способ как-то дать заднюю, а пульс неуклонно учащается. — Я, блядь, так… — …не можешь. — За каждым слогом прячутся разочарование и безысходность. — Знаю. Вмешательство Эстэ — словно подарок небес. — Халбранд, говоря это, что вы имеете в виду? Облегчение улетучивается ещё до того, как он успевает ощутить его в полной мере. — Что? — «Я, блядь, так не могу». — А нужно пояснять? — спрашивает он, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Ну, давайте порассуждаем с учётом контекста. — Эстэ, чуть склонив набок голову, размышляет. — Галадриэль просит дать ей повод остаться. Ваш мгновенный ответ — что это, блядь, невозможно и что вы, блядь, так не можете. Получается, вы говорите, что не можете дать ей повод остаться? Это невозможно? — Не знаю, — бормочет он, избегая её взгляда, что прожигает насквозь. — Нет, блин, никакого смысла пытаться переубедить её, если она уже всё решила. Психотерапевт хмурится. — Считаете, она решила уйти? — Не знаю, — повторяет он с досадой. — Обычно я последний о таком узнаю.  Слова выходят слишком грузными, хотя он и намеревался выглядеть невозмутимым.  — А, опираетесь на опыт прошлого, получается, — подытоживает Эстэ. — Ну блин, — говорит он, проводя рукой по волосам и мечтая провалиться сквозь землю, — что мне остаётся-то? Я более-менее привык не догонять, что между нами творится в моменте. Я не в восторге, но ничего не могу с этой хернёй поделать. Мы оба знаем, что она всегда может передумать и смыться, а я, значит, плохой, потому что отказываюсь вести под венец? Да какого хрена? — Но, Хал, это же неправда. Голос Галадриэль слишком мягок и проникает сквозь раковину, которую он так отчаянно пытался вокруг себя нарастить. — Что мне делать-то, Галадриэль? — произносит он измученно, почти жалобно; из-за недостатка сна болит голова. — Или ждёшь, я буду валяться у тебя в ногах? — Очередной усталый смешок, и затем Халбранд качает головой. — Милая, я не стану умолять тебя задерживаться там, где ты явно не хочешь быть. Так что за пиздец ты мне устраиваешь? Она хмурится. — Я не пытаюсь нарочно… — Ну разумеется, не нарочно, — перебивает он, теряя терпение. — Скажи уже, блин, чего ты хочешь, — и мы это сделаем. Но хватит делать из меня злодея, я не умею читать мысли. Вот что, блядь, невозможно, — говорит он, красноречиво глядя на Эстэ и сверкая глазами. — Вот что я, блядь, не могу. На самом деле много есть такого, чего Халбранд, блядь, не может — что-то из-за нехватки воли, а иное — потому что просто не умеет, хотя и старается изо всех сил. Снискать расположение друзей и родни его любимой женщины — вот камень преткновения, хотя он догадывается, что как раз с её подачи и возникает львиная доля недоверия и пристальной осторожности, с которыми её ближайшее окружение к нему относится. Каждый раз, когда они выруливают на уже проторённую тропку этой темы, Галадриэль взаправду старается подбодрить его как умеет, и каждый раз они вдруг оказываются посреди выжженной пустыни по милости какого-нибудь полузабытого заскока или долго лелеемой обиды, ожившей со скверно подобранным оборотом речи, что произнесён в самый неподходящий миг. Воспримет она это как намеренное пренебрежение или как необдуманный выпад, зависит сугубо от её настроения. Хал не может предугадать, с какой реакцией столкнётся: с безграничным ли сочувствием, с острым ли клинком гнева. Что так, что эдак — заёбывает просто несказанно. — С этим всё было ровно несколько лет, — говорит Хал, отбрасывая нервирующие мысли, связанные с маршрутом на предстоящие выходные. — Тебя, блядь, всё устраивало, а потом твой брат… В её голубых глазах вспыхивает негодование. — Это никак не связано с Аэгнором и Андрет… — …решил жениться. Да, как бы, и ладно, мои ему поздравления, но мне как-то фиолетово. К нам с тобой это не имеет, блин, отношения. — Глотку стискивает от досады и бессилия. — Порой мне кажется, ты не можешь просто взять и ответить, потому что застряла на этих нелепых галочках… — Хал, — мягко пытается одёрнуть его Эстэ, но тщетно. — …и сама не знаешь, хочешь ты меня или просто хочешь замуж, потому что… Галадриэль, всё такая же раздражённая, начинает говорить одновременно с ним, вцепившись ногтями в джинсу на бёдрах: — Знаешь, блядь, что нелепо? Быть вместе уже… сколько насчитаем сегодня? Десять лет? Пять? Пятнадцать? — …тебя прёт сама идея, и мы, так вышло, не укладываемся в твой совершенно ничем не обоснованный график… — …купить дом, растить ребёнка вместе, жить, блядь, вместе, получается… — …и каждый долбаный раз, как я прошу не торопить меня, ты просто продолжаешь беспощадно наседать, Галадриэль, это как если тебе невыносима… — …всё, что мы делаем последнее десятилетие, — это так, мелочи, зато здесь ты вдруг решил провести черту? — …сама мысль, что я могу не дать тебе именно то, чего ты хочешь, тогда, когда ты этого хочешь. Короткий, резкий смешок слетает с её губ. — Уж кто бы говорил, Хал. — Хочется цацок и праздника — да ради бога, валяй, я не лягу поперёк дороги, только ведь это… — Окстись, блядь, я хочу отпраздновать то, что я тебя люблю, — тихо произносит она, и каждый злой слог истекает обидой. — …ущербная причина. — Он закатывает глаза, стараясь не обращать внимания на боль в стиснутых челюстях. — Просто, блин, признайся уже, солнышко. Ты этого хочешь, потому что как всегда в ужасе, что о тебе говорят другие, хотя я в душе не ебу, почему тебе внезапно не похер на святош вроде твоей матери… — Её-то зачем сюда приплетать?  Галадриэль корпусом разворачивается к нему, вся красная, выпрямляется. — …с которой ты даже больше не общаешься! Плюс она до сих пор негодует из-за Андрет, и, по-моему, пиздец как очевидно, что, если выйдешь за меня… — И, если бы я и правда просто хотела замуж — всё равно за кого, ради галочки, — я бы согласилась, когда Келеборн предлагал… — …про тебя в любом случае продолжат нести херню, и это не изменит ровным счётом… Постой. — Он умолкает сам, жестом заставляет замолчать её и несколько раз прогоняет её последние слова в голове. — Блядь, ты вообще о чём? Ёрзая, Галадриэль бросает отчаянный взгляд на Эстэ, чьё выражение лица всё так же нечитаемо, хотя понятно, что она менее озадачена этим заявлением, нежели он. — Скажите мне, кто-нибудь, какого хера происходит, — вновь говорит он, откидываясь назад и скрещивая руки на груди. — Хал, — начинает Галадриэль с беспокойством в голосе, с порозовевшими щеками, — это ничего такого, ладно? Это было давно, и я, очевидно же, отказала… Его голосовые связки почти не напрягаются, поэтому выходит чуть громче шёпота: — Когда? Она ковыряет ногти и неуютно переминается, глядя куда угодно — лишь бы не на него.  — На третьем курсе колледжа. За несколько недель до тусовки у Исиля, — произносит она тихо. — Блядь, это всё кошмар какой-то. Он мысленно возвращается на десять лет назад, с трудом собирая разрозненные фрагменты памяти воедино. Медсестра, проигрыш в пивпонг, поджатые красные губы, тёмно-синяя лента в золотых волосах. — Ты поэтому тогда пришла? — Нет, — отвечает она слишком стремительно. — Нет, я вообще-то не собиралась, я просто… Исиль упомянул о тебе, и я… — Она прерывает саму себя, с трудом сглатывает, а потом наконец позволяет взгляду медленно подняться по его ногам и туловищу и остановиться, ясному и цепкому, на его глазах. — Это важно, Хал? Я ему отказала. Он хмурится, пытаясь это переварить. — Почему? — выскальзывает машинально, резче — хотя само слово лишь маскирует подспудную нервную подозрительность.  Сперва ему кажется, что она сердится, хотя сказать наверняка невозможно — слишком быстро Галадриэль отводит взгляд. Внешне она вся будто подбирается, напрягается и дышит поверхностно. — Это казалось неправильным, — выдыхает она. — Мы были слишком молоды, у нас были разные устремления, и… — Она глубоко вдыхает носом, и под трепещущими ресницами ему видны её опаловые радужки, пока взгляд вновь скользит вверх по пуговицам его рубашки, но так и не поднимается выше воротничка. — Мне ужасно не нравилось, какая я с ним. Как будто я была просто… — Она качает головой, прищуривается, убирает волосы назад. — Я знала, что если скажу «да», то всегда буду на вторых ролях, — продолжает, чуть морщась, точно мысленно блуждая среди болезненных воспоминаний, вглядываясь в какую-то сцену, которой Халу не увидеть никогда. — К тому же, — и её глаза на мгновение встречаются с его, после чего она опять уставляется на ковролин, — я знала, что мне придётся отказаться от того, что я испытывала с тобой. — Она мотает головой, и в её голосе звучит печальная усмешка. — А я не могла вынести мысли, что лишусь этого навсегда. Пусть даже я уже и лишилась тебя. Ему слишком сложно уложить это в голове. Он ошалело моргает, не обращая внимания на то, как сводит шею и как пульсирует на лбу жилка. — Почему ты не сказала? Голос окружает эхом, словно звучащий издалека и из уст другого — утраченной версии себя самого, которую, как ему казалось, он замуровал в памяти много лет назад. Скачок во времени ошеломляет — Хал разрывается между настоящим и слишком знакомым прошлым, задыхается ощущениями от украденных касаний, тайных поцелуев, что позволяет ему девушка Келеборна, под маской апатии сопротивляясь обескровливающей неопределённости их ситуации. На те десять секунд, пока Галадриэль обдумывает свой ответ, Халбранд возвращается к машине, что однажды стала его спасательным плотом и где он так глупо цеплялся за иллюзию надежды, наблюдая за танцем света в золотистых прядях, скользящих сквозь его трясущиеся пальцы. Её голос зовёт его обратно. — Не знаю. Когда мы только начали, — говорит она, указательным пальцем слабо водя в пространстве меж их телами, — дома всё никак не хотели об этом забыть. По правде сказать, по-моему, маму то, что я его отшила, расстроило даже сильнее, чем новость о моей беременности. — Её смешок слаб и вымучен. — Но я не хотела это тащить в наши… Хал не осознаёт, что тянется к ней, до тех пор, пока она не осекается, глядя на замок из их рук. — Ты прав, Хал, — выдыхает она и мягко откашливается, — мне сложно сказать, чего я хочу. Но, когда увидела тебя на крыльце в тот вечер, я знала, что хочу тебя. И всегда хотела. — На миг она сжимает его ладонь, словно черпая силу прямо из него. — Даже когда ушла.

***

Вечер пятницы в июне. Им по двадцать два. Он заходит в бар, бездумно глядя прямо перед собой, и лёгкие сдавливает стальными тисками стыда при воспоминании о том, что он только что ей сказал. Но вот Исильдур машет ему, и Хал тут же гонит от себя гнетущие мысли, намереваясь на протяжении всего вечера держать в узде и злость, и вызванное собственной реакцией тошнотворное чувство вины.  — А где Галадриэль? — хмурясь, спрашивает друг, когда двое его товарищей по братству отчаливают за очередной порцией бухла. — Ты же вроде сказал… Халбранд стискивает зубы и едва заметно качает головой. — Да хуй знает. В тачке? Если ещё домой не свалила. — Он шарит по карманам, отчаянно желая избавиться от тревоги, что ползёт вверх по хребту, но в них ничего нет. — Вот блин. Сигареты есть? Исильдур кривится. — Спроси у сестры, она во дворе. Она последняя, с кем ему охота общаться. Но свою пачку он оставил в машине, и лучше уж неловкая беседа с Эариен, чем продолжение ругани с Галадриэль.  — Напряжный вечер? Она пристально смотрит на него, прикуривая вторую сигарету от тлеющего кончика первой. Хал дважды чиркает её зажигалкой, и, как только дым попадает в горло, накал эмоций начинает спадать. — Типа того, — произносит он, выдыхая. — Слушай, — несмело начинает Эариен, покусывая губу, — насчёт сегодняшнего… Исиль только что сказал: ты, типа, с кем-то встречаешься. Я не знала… — Нет, — перебивает он и вновь затягивается, — всё нормально. Я не… Всё не так. — Слетающие с его губ слова кажутся убогими. — Она… давний кореш. — Не совсем верно, но он всё никак не может подобрать этому названия. — Просто убивает со мной время. — А, точно. — Уголки её губ приподнимаются в ухмылке. — Забыла, что реальные отношения — не твоё. — В игривом тоне слышен намёк на жалость. — Ни к чему не обязывающий перепихон больше в твоём стиле. Хал тихо смеётся, хотя самоуничижительный характер этого звука режет ему слух. — Обычно да, — признаёт он, — но на этот раз загвоздка не во мне. Интерес, вспыхнувший в глазах Эариен, примешивается к очевидному шоку, что написан на её лице. — Хал, ты сейчас говоришь, эта девушка тебе действительно нравится? — Только не надо делать из этого целое событие, блин, — бормочет он, закатывая глаза. — По-новой я в это не вляпаюсь. Ему всё никак не удаётся отделаться от раздражающей досады, что скребётся в его венах из-за стремительности, с которой они с Галадриэль вернулись к их старым привычкам — с одним ключевым отступлением от правил, которых придерживались, будучи ещё подростками. Секс — вполне ожидаемое явление между ними — безмолвная искра, что подпитывает эту дрянную пародию на дружбу. Галадриэль появляется в его квартире нерегулярно, когда ей удаётся сбежать из тюрьмы отчего дома, и о её прибытии оповещает текстовое сообщение — как будто им вновь по восемнадцать и они договариваются о времени встречи в заказнике. Хал её трахает, затем кормит. Она не прочь добить его сигарету, но отвергает каждое предложение остаться на ночь. Она уходит, и он чувствует себя опустошённым. Проходит время, и она возвращается за новой порцией, а он не может ей отказать. И он совершенно не ожидал, что её так обидит одно лишь предположение о его связи с кем-то ещё. В принципе, тут и угрозы-то никакой нет — сейчас Хал не видит смысла тратить время и силы, которых требуют современные знакомства. И, хотя он долгое время думал о сексе просто как о физиологической потребности, легко отделимой от скукоты чувств и романтики, становится всё труднее делать вид, что он не пристращается опять к этой девчонке, как когда-то. Нахуя ему вообще хотеть кого-то ещё? Мысль приходит на ум как-то слишком естественно, и его вдруг начинает потрясывать от ужаса. Не зная, как будет противостоять этой злополучной привязанности, Хал преисполняется решимости избегать Галадриэль вплоть до самого конца вечера.

***

Та же суббота в мае. Келебриан смотрит на отца и хмурится, похоже, сбитая с толку. — Дядя Эгги — мамин брат… Он женился на Андрет… и теперь она — член нашей семьи? — Угу, она теперь твоя тётя, — произносит Хал, по ощущениям, раз в шестой. — Как Амариэ. А с моей стороны у тебя ни тёть, ни дядь, ни двоюродных братьев и сестёр нет, потому что я у бабушки с дедушкой единственный ребёнок. Дочь лишь ещё пуще хмурится. — Но вы с мамой не поженились, — говорит она снова. Он стискивает зубы, раздосадованный тем, что опять всё возвращается к этой теме. — Келебриан… — Мы — семья? В её голосе явственно слышится тревога. — Ну конечно, — отвечает он, но она не выглядит убеждённой. — Брак… — Он медлит, подбирая объяснение, способное удовлетворить любопытство первоклашки. — …необязателен для того, чтобы стать семьёй. Просто в чём-то так проще, вот и всё. — В чём, например? Похоже на западню, но он знает, что её любопытство подлинно. — Например, фамилия. Иногда, когда люди женятся, они меняют фамилию. Вот Амариэ, к примеру. Когда я с ней познакомился, задолго до того, как они с дядей Финродом поженились, её фамилия была Ваньяр. Но теперь она Нолдор, как мама и дяди. Келебриан угрюмо продолжает: — Но я не хочу, чтобы у меня была другая фамилия. У Хала вырывается тихий смешок, и только тогда он понимает, что задержал дыхание.  — Зайка, об этом незачем волноваться ещё очень долго. — Нет, папочка, — произносит она со вздохом, качая головой на тупость отца. Пока она подбирает слова, Халбранд вновь вдыхает поглубже. — Если у мамы фамилия Нолдор, почему моя — Смит? — Потому что она захотела, чтобы у тебя была моя фамилия, — говорит он, и параллельно до него доходит. Потому что Галадриэль предполагала, что когда-нибудь фамилия у всех троих станет одинаковая. — Блядь, — выдыхает Хал, на мгновение забывшись. Глаза Келебриан округляются, и как раз в этом момент к столу возвращается Галадриэль. Она поправляет съехавшую заколку в белокурых волосах дочери. — Что такое? Халу, всё ещё витающему в своих мыслях, непонятно, к нему или к Кел она обращается. — Папочка ругнулся, — шепчет Келебриан сквозь почти нескрываемый смех. — Кину доллар в матерную банку, когда вернёмся, — говорит он и моргает, возвращаясь в собственное одеревеневшее тело. — Пойдёмте? Галадриэль колеблется и на миг переводит взгляд на дочь. — Амариэ спрашивает, не хочет ли Келебриан на вечер… — Да! — взвизгивает девочка, отчего её мать вздрагивает и начинает смеяться. — …чтобы мы с тобой могли куда-нибудь сходить. Что скажешь? Страдальческий взгляд, брошенный Халбрандом в сторону его девушки, меркнет на фоне неиссякаемого воодушевления Келебриан. — Что, так ужасно? — спустя полчаса тихо спрашивает на танцполе Галадриэль. — Один танец — всё, что тебе сегодня обломится, принцесса, — ворчит он в ответ. Она хмурится, чуть отстраняется, чтобы заглянуть ему в лицо. — Не хочу сегодня ссориться, Хал. Голос слаб, как дуновение ветра, в него вплетена печаль. — Милая, — говорит он со вздохом, а затем, чувствуя на языке вкус раскаяния, притягивает её ближе, хотя это и кажется недостаточным. — Столько херни в последнее время… — Вот поэтому я и хотела немного времени только для нас, — шепчет она, прижавшись щекой к его груди. Его ладонь ложится ей на затылок, большой палец гладит по волоскам чуть выше. — Хочу, чтобы ты осталась. — Слова выскальзывают подробно тайне, влекомой волной — на гребне чего-то сродни отчаянию. — Что мне сделать, чтобы ты осталась? Галадриэль замирает, но не пытается вырваться из объятий. — Не знаю, — наконец решается она с ответом, и звучит это устало и виновато. — Эстэ, по-моему, помогает. Ну, — и она грустно улыбаться ему, нервно заглядывает в глаза, — без неё мы бы вряд ли поговорили хоть о чём-то. — И всё равно этого мало. Он не спрашивает, и его слова будто придавлены смирением. Она поднимает голову, делает глубокий вдох. — Да, мало. Но только потому, что мы слишком долго избегали этих разговоров. Наверняка нужно больше полугода, чтобы компенсировать десять лет молчания. Он не согласен, но заставляет себя отложить возражения, чтобы отыскать то, что под этим кроется. — Солнышко, мы никогда не сойдёмся во всём. Тебе столько всего запомнилось иначе, а мы просто раз за разом возвращаемся к тому, что уже не должно быть важно… — Но это важно, — настаивает она, отступая на полшага. — Хал, я… никогда не задумывалась, каково было тебе. И чем больше прокручиваю это всё в голове, тем хуже мне… — Нет, — произносит он тихо, — не надо, блядь, не надо… Галадриэль трясёт головой, проводит рукой по волосам. — Хал, пожалуйста, не делай так. — Я не делаю… — Нет, ты делаешь, — говорит она, совсем слегка повысив тон. — Думаешь, это защитит мои чувства, но на самом деле просто отмахиваешься от своих… — Солнышко, — начинает он, косясь на посетителей, что ещё не успели разойтись, — нельзя, не здесь. Не сейчас. Она было открывает рот, чтобы продолжить, затем вдруг останавливается, зажмуривается. — Есть сигареты? — Угу, — вылетает у него слегка обескураженно, — в тачке. Сейчас схожу… — Не нужно, — возражает она и протягивает ладонь, ожидая, что он даст ключи, — просто… Останься. Мне нужна минутка побыть одной. Не говоря ни слова, он отдаёт ключи, и от тревоги сводит живот.

***

День отца. Им по тридцати одному. — Нет, — ещё раз говорит Хал, всячески обходя вниманием недовольно надутые губы Келебриан — трюк, явно перенятый у матери, — ту или эту, но не обе. — Но я не могу выбрать одну, — причитает она, прижимая ладошки к витрине и окидывая сладости внутри полным тоски взором. — Может, поделимся? Пожалуйста! Встреча взглядами оказывается фатальной ошибкой. — Господи, детка, — вздыхает он. — Обязательно усложнять, да? Я сам не хочу, но, может… Он оборачивается к Галадриэль и замечает, что она неотрывно смотрит на двери, точно увидела призрак. — Солнышко? — зовёт он, несмело тянясь к её плечу. Она вздрагивает и едва не роняет свой напиток. — Ой, — выдыхает, прижимая руку к груди, затем переводит взгляд на Хала. — Извини. О чём спор? Келебриан пересказывает суть своей дилеммы матери, которая по-прежнему бледна, невзирая на наигранную весёлость в тоне. — Что? Увидела кого-то? — тихо спрашивает Хал. — Маму или… Не успел он договорить, а Галадриэль уже качает головой. — Да ничего, Хал. В её глазах стоит немая мольба, и он неохотно отступает. — Тут холодновато, — в зале, сложив руки кренделем, жалуется Келебриан.  Хал подавляет в себе порыв рассмеяться. — Но это лучше, чем жарковато дома, правда? — Только если совсем чуточку, — бормочет она, насупившись. — Извини, зайка. — Он нежно пожимает её плечо. — Утром придут проверить кондиционер. — А где твой свитер? — спрашивает Галадриэль, осматривая сиденье сзади, затем пол. То, как нервно сглатывает Келебриан, говорит само за себя. — Серьёзно, Кел? — произносит он со вздохом, запуская пятерню в свою шевелюру. — Оставила в машине? — Извините, — шепчет она. Галадриэль поворачивается спиной к ним обоим. — Я принесу, Хал. — Да всё нормально, — говорит он, затем ободряюще целует дочь в лоб и поднимается. — Будьте здесь. — Хал… — начинает Галадриэль, хватая его за руку, стоит ему двинуться к проходу.  Внезапное смятение в её глазах нервирует. — Да что происходит-то? — спрашивает он, успешно снизив громкость, но неумышленно перейдя на более резкий тон. Она открывает рот, её глаза мечутся между его лицом и чем-то позади него, однако ни звука за этим не следует. — Галадриэль? Владелец голоса узнаваем мгновенно, даже спустя столько лет. На Халбранда словно ушат холодной воды вылили, каждую мышцу сковывает напряжением. В её взгляде не то испуг, не то предупреждение. — Привет, Келеборн. — И Халбранд здесь, вот те на! — Смех мужчины непринуждён и спокоен — разительный контраст в сравнении с парой перед ним. — Хотя чему я удивляюсь? Слышал ведь, что у вас родилась… — Папочка, — стонет Келебриан, привлекая внимание Хала. — Скорее. Он вспоминает про ключи в руке, и перед глазами всё пляшет. — Давай я. — Галадриэль выхватывает у него связку, не позволив даже возразить. — Приятно было повидаться, Келеборн. — Вы кто? — спрашивает Келебриан, насторожённо нахмурившись. Ещё один вымораживающий смешок. — Мы с твоими родителями учились в одной школе. Девочка поднимает взгляд на отца, и он подтверждает это кивком. — Келеборн дружил с мамой. — Точно, — соглашается тот, не скрывая веселья по поводу своего урезанного статуса. Хал изо всех сил держит себя в руках и сопротивляется проснувшейся тяге к никотину. — Ты здесь с семьёй? — спрашивает он ровно. — Или просто любишь детское кино? Слегка поджатые губы — вот единственное проявление досады, которое демонстрирует Келеборн. — Боюсь, ни то, ни другое, — отвечает он и скупо кивает на светловолосого мальчугана на пару лет старше Келебриан, играющего в телефон и бездумно поедающего горстями попкорн. — Провожу время с крёстным сыном. Сегодня ему трудно, ведь его отец недавно… — Он не заканчивает фразу. — Ему нужно отвлечься. — Не будем вам мешать. — Хал бросает быстрый взгляд на левую руку бывшего одноклассника. — И, эм-м, — смущённо произносит он, благодарный дочери за то, что она одним своим присутствием помогает ему держать себя в узде, — да. Рад был повидаться. Никакой теплоты в этих словах. Несколько напряжённых мгновений Келеборн внимательно смотрит на него, затем откидывает за собой сиденье. — И я, Хал. Счастливого Дня отца. — Папочка, — шепчет Келебриан, как только Келеборн больше их не слышит, — на этот раз ты не заснёшь, ладно? Он бы не смог, даже если б захотел. — И что, нафиг, мне оставалось? — тем же вечером со стоном произносит Галадриэль, и прядки её волос парят, поднятые воздушным потоком от вентилятора. — Я ж не знала, что он там будет, а когда заметила… — Могла бы маякнуть как-нибудь, блин, — вздыхает он, открывая зажигалкой бутылку и передавая ей.  — Спасибо. — Она делает добрый глоток. — Ситуация была безвыиграшная, Хал. Я ничего не сказала, потому что не думала, что мы с ним в одном долбаном зале окажемся. И ты бы не захотел уходить. Она прекрасно его знает. — Надо было уйти. — Не слишком ли ты драматизируешь, милый? — спрашивает она, утомлённо закатывая глаза. — Ты вполне способен прососуществовать полтора часа в темноте с тем, кого ненавидишь. Твою мать, Хал, он сидел на три ряда выше. Ты бы и не узнал, что он там, если бы ему не приспичило… — Ты знаешь, что дело не в этом. Голос звучит отрешённо, подавленно — результат жары и того, как мало Ативана осталось в организме. — Хал, — вздыхает она, ставит бутылку на кофейный столик (под ней тут же начинает образовываться колечко конденсата) и садится ровнее. — Если кто и должен чувствовать себя стрёмно, так это он, ясно? — Она нежно улыбается, затем издаёт слабый смешок. — Ну, как бы, посмотри на всё с его точки зрения, малыш. Ты победил. Но, как бы ни пытался, он не в силах найти утешения в этих словах. — И он злится на меня, — продолжает она, затем поднимает бутылку и вытирает столик низом майки. — Это, блин, я ему изменяла, я отказала и унизила. — Я не хочу побеждать, — бормочет он, всё ещё обдумывая предыдущую мысль. — Не хочу, чтобы он был причастен хоть к чему-то, хоть на что-то влиял, но это не важно. Просто, куда ни гляну — он. Вдруг откуда ни возьмись. Она останавливается, так и не донеся до губ горлышко. — Ты о чём? Мы его не видели со дня свадьбы Лу. — Ну… — начинает он, но слова застывают, так и не добравшись до рта. — Ни о чём, солнышко. Забей. — Не-а, — говорит она, залезая к нему на колени. — Скажи. Хал закатывает глаза, обхватывая поясницу своей девушки.  — Блин, жарко для этого, принцесса. И не может заставить себя признаться, что с её прикосновениями его затапливает облегчение. — М-м, — тянет она с ухмылкой, собирая волосы в хвост потуже. Знакомый жест возвращает Хала в дни, когда они подростками тусовали на безлюдной стоянке. — Ну, тогда лучше выкладывай поживее. — Не знаю, милая. — Он закрывает глаза, выпускает задержанный вдох. — Это тупо. Она проводит пальцами по краю его скулы, оставляя на коже капельки прохладной воды. — А вдруг я пойму, — бормочет, трогая губами его висок. — Галадриэль, — произносит он тихо и утыкается лбом ей в ключицы, обнимая за талию. — Не хочу ссориться. — И не будем. — Она разрисовывает кожу на его голове невидимыми линиями, по контурам которых оживает каждый нерв. — Дай мне шанс, Хал. Если станет хуже — мы остановимся, но позволь по крайней мере попробовать. Ещё один мягкий вздох ей в шею. — Я не за тебя волнуюсь. На миг она замирает, потом возобновляет свои успокаивающие движения в его волосах, а другая рука скользит по его лопатке, и гудящие мышцы расслабляются. — Это ничего, — шепчет она, побуждая продолжить. — Всё равно скажи. — Он везде на фоне. — Слова вылетают будто сами собой, выпрыгивают с самого дна его груди, где он пытался их удерживать. — Всегда был, ещё тогда, но теперь… в свете всего, что случилось… — Он морщится при звуке своего дрожащего голоса — и продолжает, только удостоверившись, что тот больше не подведёт. — Я в душе не знаю, что с этим делать. — Тут и знать нечего, — говорит она, приподнимая его лицо к неизбывному свету своих глаз. — Ты уже делаешь. Он открывает рот, чтобы возразить, но слова, что у него вырываются, выходят не такими. — Терпеть не мог быть долбаной тайной. Она хмурится, и ей больно, но она не сдаётся. — Продолжай. Он моргает. — В смысле? — Ведь есть что-то ещё, — просто говорит она, скользя ладонью по его груди. — Я чувствую. Истина в этом бесспорна, но ему будто не хватает речевых возможностей. — Я люблю тебя, — признаётся он, — но это так по мне ёбнуло, что иногда… — Он прикусывает язык, тормозя поток слов, что она вырывает из него едва ли не силой, — слов, сформировать которые он сам себе не позволял даже в относительной безопасности собственного разума. — Блядь, — выдыхает он, пялясь в стену, затем переводит взгляд на кончики волос Галадриэль и, наконец, на влажную бутылку на кофейном столике. — Иногда мне хочется тебя ненавидеть. Она кивает, на переносице у неё собирается морщинка. — О, кажется, я понимаю. Не такого ответа он ждал. — Солнышко, ты не виновата, — говорит он и тянется к её лицу, чтобы успокоить. — Это всё я, это мои… — Стоп. — Тон её голоса понижается, твёрдый и суровый. — Не хочу, чтобы ты брал свои слова назад, Хал. Я тебе сказала на той свадьбе, знаю, я не была… Он морщится. — Милая… Она садится прямо, прикладывает палец к его губам, вынуждая умолкнуть. — Если слова, что ты сейчас готовишь, — очередная попытка меня утешить, — произносит она чётко, ясно, явно с упрёком, — советую подумать ещё раз. — Мать моя женщина. — Его смех приглушен её рукой. — Это такая ты на работе?  Она закатывает глаза, кладёт ладонь ему на плечо. — Соберись. — Знаю, ты нарочно так делаешь, — бормочет он, отводя от её лица волосы, затем оглаживает её стан, задерживается на бёдрах. — Прямо как на днях, когда пришла домой в той блядской юбчонке… ну, в той, которая расстёгивается до самого низа… Она бьёт его по руке. — Не шали. — А не то что? — насмешливо спрашивает он, привлекая её ближе и глядя жадно. — Накажешь меня? Краешек её губ приподнимается в улыбке. — Возможно. Он фыркает. — Посмотрел бы, как ты будешь пытаться. — Халбранд… Она прерывает саму себя, тихо охнув, стоит её спине удариться о диванную подушку. Он вздыхает в район пульсирующей жилки в самом низу её горла. — Господь, обожаю, когда ты зовёшь меня несокращённым именем.

***

Субботнее утро в июне. Им по тридцати одному. — …так что да, по-моему, бред — постоянно возвращаться к одной и той же муре, — говорит Хал, раздражённо заламывая руки. — Но, понятное дело, это просто я веду себя дико. Галадриэль прикрывает лицо, облокотившись на бедро, а другую ногу подобрав под себя. — Нет, — произносит она, качая головой и глядя на Эстэ, — я такого не говорила. Мы возобновляем одни и те же разговоры, потому что никогда по-настоящему их не заканчиваем.  Он возводит глаза к потолку, но не отвечает. Психотерапевт откидывается на кресле, мягко пожимает плечами. — И что же вам мешает? — Да жизнь, блядь, — тихо отвечает Хал. — Нельзя же просто поставить всё на паузу и… — Я не прошу ставить на паузу всё, — цедит Галадриэль. — Я прошу не использовать секс для отвлечения от… В его слова вкрадывается досада: — Такое было всего один раз, Галадриэль, и ты вроде, насколько помню, была очень даже не против… — Я никогда не отрицала, что мне это нравится, Хал. Я не знала, кончится ли добром тот разговор, поэтому решила как решила, ведь на то и другое не хватило бы времени, — повернувшись к нему, заявляет она. — Не помню, когда последний раз брала отгул, а ты из-за новой работы каждый месяц на чёртовой военной базе пропадаешь. И ещё нам постоянно надо возить Келебриан на все эти кружки и секции… — И что же, блин, нам с ней делать? — спрашивает он, недоумевая — ведь она говорит «нам», а занимается этим один лишь Хал. — Мы ж не можем её дома одну оставлять, если только ты не горишь желанием познакомиться с представителем органов опеки. Она мотает головой. — Не знаю. В детстве я, помнится, летом была с родными… — …потому что у тебя была мать-домохозяйка, — говорит он, хмурясь. — Я в своей работе души не чаю, да и ты, хоть и вечно на грани эмоционального выгорания, вряд ли бросишь свою. — Да и с чего бы, спрашивается, — цедит она. В черепе отдаётся тупая боль. — Солнышко, блядь, я не сказал… Галадриэль продолжает свою мысль, не обращая внимания на то, что её перебивают. — Не я тут продала душу, чтобы… — Только не опять, — бормочет Хал, выходя из себя ещё до того, как она выдаст свою отрепетированную тираду. — «Как можешь ты жить спокойно, зная, что твоя контора ответственна за смерти невинных…» — На этот раз я о спекулятивных ценах, вообще-то, но если ты об этом хочешь… — Валяй, милая, ври себе сколько влезет, если от этого тебе лучше спится. — Он уже в открытую закатывает глаза. — Мы оба знаем: как только мне приходит зарплата, тебе становится насрать на этику. — Ладно, — подаёт голос Эстэ, неожиданно напоминая о своём присутствии. — Понадеялась, кто-нибудь из вас попробует один из приёмов деэскалации, которые мы прорабатывали, но нужно было мне раньше вмешаться. И, хотя Хала начинает отпускать злость, стаккато пульса всё ещё беспокоит. — Надо признать, — продолжает их психотерапевт с едва заметной улыбкой, — довольно-таки удивительно, как это вы успеваете следить за всеми поднятыми в процессе темами. И тем не менее, — добавляет она, — вы ведёте спор по трём направлениям сразу — а так найти решение хотя бы по одному из вопросов ещё труднее.  — Для неё это всё связано, — ворчит он. — Вот это и есть мочилово. Я умею решать проблемы, ясно? Я этим зарабатываю. Но Галадриэль просто сваливает всё в кучу, одно на другое, и, как только входит в раж, её не остановить. Его партнёр смотрит на него открыв рот, однако Эстэ вмешивается, не давая той продолжить их с Халом словесный поединок. — Галадриэль, — задумчиво произносит она, привлекая к себе внимание, — понимаю: вы видите проблемы в комплексе, но ваш подход для их решения кажется мне не особо действенным. Галадриэль слегка сникает. — Да, — признаёт она. — Он не работает. Но иногда так накатывает, блин… — Знаю, — говорит Хал с жаром. — Похоже, вы пытаетесь втянуть Халбранда в этот водоворот эмоций, чтобы не быть в одиночестве. Лучше страдать вместе, чем одной, верно? В глазах Галадриэль зарождается буря. — Ну, да. — Но проблемы не решаются, — продолжает Эстэ, — и этот метод подкидывает новую: Хал сопротивляется изо всех сил, и вам просто ещё тоскливее. Он вздыхает с досадой, отирает лицо. — Слушайте, как бы ей ни хотелось, чтобы мы оба бросились в этот омут, — нам нельзя. Это всего лишь истина, и я не назло так делаю. Ладно, она психует — но ведь хоть кто-то же, блядь, должен держать себя в руках. Он говорит медленно, упирая на логику, пусть тон его и почти такой же, как с Келебриан, когда ей сложно понять слово «нет».  Эстэ кривится, отпивает из стакана с водой. — Не думаю, что это все ваши варианты. Помните, пару месяцев назад мы говорили о чёрно-белом мышлении? Я ещё спрашивала о вашем религиозном прошлом. Они оба кивают, но на лице Хала, он уверен, появляется намёк на сомнение. — Вам нужно найти вариант, который подойдёт обоим, — поясняет она. — Золотая середина — вас не втягивает в этот водоворот вслед за ней, но при этом и не должно быть такого, что вы просто стоите и смотрите, как она тонет. — Одна её бровь приподнимается, на губах появляется сочувственная улыбка. — Просто некоторые проблемы так никогда и не уйдут. А если и уйдут — жизнь подкинет новых. Это — горькая правда, с которой рано или поздно приходится столкнуться всем взрослым. И всё же не в пример легче проходить через это с ощущением, что ты не одинок. — И что же, — начинает Хал, каким-то образом ухитрившись подавить усмешку, — мне просто держать её за руку и говорить, что всё будет хорошо? — Ну да, знаю, думаешь, это тупо, Хал, — говорит Галадриэль, и каждое слово опаляет стыдом. — Нет, — отвечает он, — я думаю, это бессмысленно. Ты не дитя, солнышко; с тобой не нужно нянчиться. Эстэ качает головой. — Вы, Хал, говорите, что цените независимость, но, по-моему, это просто единственное, что вам остаётся. И я догадываюсь, что неспособность попросить о поддержке, когда она нужна — а она вам нужна, и гораздо сильнее, чем вы готовы признать, — и стала причиной, по которой вы сделали то, что сделали. Если бы вы обратились к Галадриэль за утешением, если бы показали свои слабые места, она могла бы вас отвергнуть. А вам невыносима мысль, что придётся через это пройти. Только не снова. Это слишком, мать его, откровенно, но он не может подобрать слов, чтобы что-то возразить. — Но если она беременна от вас — она вас не просто хочет — она в вас нуждается, — продолжает психотерапевт. — И, возможно, вы думали, в чём-то это и ей поможет. Будет демонстрацией ваших серьёзных намерений, настолько убедительной, что она отвлечётся от вашего нежелания жениться. Каждое слово приземляется точнёхонько в центр грудины, заставляя вспомнить все эти чувства. — Может быть. Вот и всё, что он сейчас способен выдать; нейтральный ответ, терзающий так, будто Халбранд разорвал себя пополам. — Решение здесь, если говорить о первоначальной проблеме, — не созависимость, которой хочется Галадриэль, и не дистанция, к которой привык Хал. Оно посередине. Но ничего не получится без двух вещей, — говорит Эстэ. — Или, скорее, без трёх. Халу нужно знать наверняка, что, когда он придёт домой, вы там будете. А вам нужно, чтобы Хал открыто сопереживал и поддерживал, чтобы был рядом, когда захлёстывают эмоции. — По крайней мере, стремился к этому, — шепчет Галадриэль. Лицо Эстэ вдруг озаряет понимание. — То, чего вы хотите, не так уж различается, как может показаться. Ваши трудности — из-за разных подходов, да плюс кое-что придётся друг в друге просто принять как данность. Халу гораздо комфортнее в серой зоне, чем вам, Галадриэль. И где-то вам наверняка это нравится, правда? — Конечно, — выдавливает из себя Галадриэль и медленно кивает. — Наверное, без этого со мной было бы и не справиться. — Тут я склонна с вами согласиться, — признаёт Эстэ. — А вы, Хал, — готова поспорить, кое-что в менее гибких взглядах Галадриэль вас восхищает. — Угу, — говорит он, но в подробности не вдаётся. — Вы сказали, есть ещё нечто третье. Эстэ кивает и нахмуривается. — Возможно, это станет для вас самым сложным, но пришла пора это озвучить. Ничего не выйдет, если продолжите пытаться втиснуть эти беседы между работой, родительством и стрессорами нормальной жизни. Но есть способ отбросить эти требования: оставить ребёнка с бабушкой и дедушкой или с кем-то, кому доверяете, и взять несколько выходных на то, чтобы поговорить, перезагрузиться. Думаю, для вас обоих это бы имело колоссальное значение. Как и для вашей дочери. При упоминании Келебриан Хал чувствует, как его брови слегка приподнимаются. — Ладно, — произносит со вздохом Эстэ и подаётся ближе, — попробую размышлять как инженер. Это вроде… вроде конструктивной прочности. Конструктивная прочность вашей семейной ячейки напрямую зависит от стабильности ваших личных отношений. Поэтому, если не можете сделать это друг для друга, сделайте ради неё. Хал бросает в сторону Галадриэль робкий взгляд, замечает в её усталых глазах намёк на надежду, и все зачатки сопротивления, которое он было собирался выказать, мгновенно улетучиваются. — Хорошо, — говорит он, вздыхая. — Что-нибудь придумаем.

***

Воскресенье в августе. Им по тридцати одному. — Ну, как тебе? — спрашивает Хал, выпрямляясь, чтобы дочери было лучше видно. Они во внутреннем дворе. Она, стоя на коленях в своём кресле, кладёт ему руку на плечо и внимательно разглядывает рисунок, чуть скривив набок губы. Наконец отвечает: — Получше. — Спасибо, Кел, — откликается он со смехом. — Мы всего лишь с Рождества тренируемся. Наверное, на такое нужно больше времени. В окне кухни он выхватывает взглядом проблеск золотых волос Галадриэль, затем — её бешено артикулирующий рот, пока она говорит с Яванной, которая медленно кивает, задумчиво сузив глаза. — Пойду-ка узнаю у мамы, когда она планирует уходить, — сообщает он Келебриан, и та, услышав это и не заинтересовавшись, тут же возвращается к рисованию. — …так что мне после всего пришлось развернуться и двинуться обратно, — произносит Галадриэль со вздохом, как раз когда он заходит в открытую дверь. Его мать хмурится.  — Бедолага, тебе и правда нужна передышка. Галадриэль тихо смеётся и кивает, чуть приподняв брови. — Я нас торможу? — спрашивает она, поднимая глаза на Хала. Его нерешительность говорит сама за себя. — Ну, нам вроде как надо было просто завезти её, но… — Блин. — Она виновато прикусывает губу. — Пойду попрощаюсь. — О, слушай. Пока ты не ушла, — говорит Аулэ с другого конца кухни, открывая выдвижной ящик, — мы на днях разбирали старые вещи Хала и вот на что наткнулись. Сломанное, и я не знал точно, твоё ли. Отец разжимает кулак и показывает порванную золотую цепочку и кулон с крошечной гравировкой, которую Хал не в силах прочесть с этого расстояния. Однако в секунду, как его видит, он вспоминает слова. — Э-э… — Она принимает ожерелье, вглядывается в него с намёком на замешательство и веселье. — Ага, и правда моё. Потеряла, когда мне лет семнадцать было, — говорит она, косясь на Хала, как бы ожидая, что он объяснит. Яванна вскидывает брови. — А говорил, что не приводил её сюда. — Я и не приводил, — отвечает он, закатывая глаза. — Ты забыла на какой-то тусовке, и я хотел тебе его отдать, но после увидел тебя только аж… — Всё нормально, — произносит она мягко. — Всё равно порвалось, можно просто выбросить. — Уверена? — спрашивает Аулэ, берёт у неё ожерелье и осматривает. Хал наяву видит, как крутятся в голове отца шестерёнки. — Я, наверное, смог бы починить… или расплавить и сделать новую цепочку. Хал моргает, глядя на Аулэ, хмурится. — Ты ещё куёшь? — Каждому нужно хобби, — подтрунивает Яванна. — У него отлично получается. Попробуй, Хал. Сделали бы с отцом что-нибудь для Галадриэль или Келебриан. Как раньше, когда ты был маленьким. — О чём речь? — спрашивает Галадриэль, устраиваясь на своём стуле поудобнее и как будто совершенно позабыв о том, что им пора уезжать. — Так, пустяки, — бормочет Хал, глядя через окно на Келебриан, которая напевает что-то себе под нос за столом во дворе. Мать не обращает внимания. — Когда он был в возрасте Келебриан, они с Аулэ по выходным вместе мастерили всякое, — объясняет она, точно это счастливое воспоминание. — Много лет это длилось: мы возвращались по воскресеньям из церкви, и они трудились до самого ужина. Вот — одно из их творений, — говорит она и похлопывает по столу. Аулэ вновь пересекает кухню — кладёт цепочку обратно в выдвижной ящик. — Почему бы не отложить это на потом, чтобы ты успела обдумать? — Дедуля! — кричит Келебриан, вдруг осознав, что её любимый родственник здесь. — Посмотри, как у меня вышло. — Стой, — предупреждает Хал, как только она пытается попасть внутрь. — Надо отряхнуться, если собралась заходить. Келебриан бросает на отца недовольный взгляд. — Я ещё не всё, папочка. Просто хочу показать дедушке рисунки. — Ладно, — смягчается он, после чего оборачивается к Галадриэль. — Тогда попрощайся со мной и мамой, хорошо? — Угу, — небрежно произносит та и поднимает листы бумаги, чтобы дед мог их рассмотреть. — Вот мой дядя, а вот — новая тётя. А вот — мы с мамой и папой.  — Почему ты всегда рисуешь папу хмурым? Слова Аулэ точно пляшут из-за едва скрываемого смеха. Келебриан пожимает плечами. — А он всегда хмурится. Хал возводит глаза к потолку, и его губы изгибаются в ухмылке. — Всегда? — уточняет Аулэ. — Или смеётся. Уступка, которую Халбранд более чем готов принять. — Господи, — бормочет он, как только она вновь оказывается за пределами слышимости, — всё никак, блин, из головы не выкинет. Зря, видать, мы взяли её с собой на свадьбу. — Мне казалось, ей это уже неинтересно, — роняет Галадриэль, корча мину. Аулэ хмурится, наблюдая за девочкой в окно. — Слишком юна для всех этих разговоров о свадьбах и мальчиках, верно? Хал склонен согласиться с отцом, но Галадриэль внезапно смотрит на того цепко. — О мальчиках никто и слова не сказал, Аулэ. Его пронзает тревога, буквально пригвождает к месту. — Солнышко, не надо… — Она действительно слишком юна для всего этого, — продолжает Галадриэль, и тон её по-прежнему непринуждён и дружелюбен, — но, когда подрастёт, — будут ей нравиться девочки, или мальчики, или кто угодно — мы не будем делать из этого проблемы. Да, Хал? Он не отвечает, вперившись глазами в затирку на плитке и игнорируя пронзительный взгляд матери. — Галадриэль, — наконец говорит Яванна сдержанно, осторожно, — он совсем не то имел в виду. Это и для нас не стало бы проблемой. — Что? — спрашивает Хал, не успевая остановиться вовремя, и в голосе так и сквозит неверие. — Ты прикалываешься, мам? Галадриэль смотрит на него с опаской, затем упирается одной рукой в столешницу. — Что-то я не… — Халбранд. — Яванна делает к нему шаг. — Ты всё не так… — Вы кто, блин, такие и куда дели моих родителей? — Он отшатывается, смеясь — беззвучно и ошалело, схватившись рукой за голову и глядя то на мать, то на отца. — Хватило и того, что ты решил переобуться, узнав, что станешь дедом, — говорит он, кивая на Аулэ, — но я с этим справился. Отвалил кучу денег и времени на психотерапию, чтобы всё это пережить, но… смотрите-ка! Получилось. Я в норме. Галадриэль тянется к его руке, пытаясь успокоить. — Хал… — Я в норме, — повторяет он, не глядя на неё, — хотя вы оба слились, скрылись в тумане в ту же секунду, как вся та херня случилась. Да и хрен с ним, проехали, мы общаемся — и мне даже не хочется провалиться сквозь землю, хотя почти до приступа доводит каждый раз, когда дочь говорит, что дедушка её лучший друг… А что будет, если окажется, что она как я, пап? Опять отвалишь? — Мы никогда об этом не разговаривали, Хал. — Голос матери тих и примирителен — привет из тревожного детства, что ещё сильнее выбивает из колеи. — Мы так сосредоточились на травле и драках и том, чтобы вытащить тебя из той кошмарной школы… Морщинка на лбу Галадриэль привлекает его внимание, и в глазах стоит вопрос, хотя и не озвучиваемый; его охватывает ужас, когда до него вдруг допирает, что он сейчас делает — вскрывает коробку, которая всегда существовала, неизменно угрожая расплющить его лёгкие, но о которой его девушка даже не догадывалась. А может, и догадывалась. Может, не забыла тот разговор — в кладовке, блин, — восемнадцать лет назад, и то подобие поцелуя, что даровала ему для защиты. Но чего она не знает — а он почти уверен, что это так, — это того, что её первый поцелуй был для него третьим. И о цене, которую пришлось заплатить за предыдущие два. — …это я виновата, — продолжает мать. — Отец думал, ты напуган, а разговор об этом мог бы помочь, но мне не хотелось торопить тебя говорить о том, к чему ты не был готов. Мы не знали, что делать, Хал, — выдыхает она, и её глаза полнятся сожалением, — и это навредило. Аулэ не двигается, но его тихий голос без труда настигает сына. — Я исчез, ты прав. Но, Халбранд, ты никогда не был тому причиной. Совсем не вовремя всё произошло между нами, но эти демоны стояли у моей двери задолго до того, как ты даже появился в проекте. Очередная отлично сохранившаяся тайна вынута на свет божий. Хал снова качает головой, стиснув до побелевших костяшек высокую спинку стула, на которую оперся. — Нет, я знаю об этом, пап. Это не… — Ты помнишь разговор в комнате Келебриан за пару месяцев до её рождения? — спрашивает отец. — Надо было мне тогда выразиться яснее. Ты не должен был нести это бремя ещё шесть лет… — Он отводит глаза, уставляется в окно, в пустоту, и в наступившей тишине морщины на его лице будто углубляются. — Я убедил себя, что общение со мной только ещё сильнее ударит по вам с мамой. Что для вас обоих лучше, если я буду держаться в стороне… так, по крайней мере, — сдавленный, печальный смешок, — я не сделаю тебе плохо, думал я. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь исправить эту ошибку, малыш. Но я бы попытался, если ты мне позволишь. Мозг перегружен, и Хал не может с ходу разобраться — это такая упоротая тактика психологического манипулирования, чтобы отвлечь от истины в его воспоминаниях? — Нет, — повторяет он, подмечая краем глаза то, как поникают плечи отца, — нет, вы же оба… когда Финрод задвигал ту херню… — Да, — произносит со вздохом Яванна. — Это мой провал. Хочу сказать, что я отреагировала так, потому что запуталась, и это застало меня врасплох… В смысле, тогда, милый, я меньше всего ожидала, что ты свяжешься с какой угодно девушкой, а тем более с… Галадриэль смотрит на входную дверь. — А что он говорил? — …Но это недостаточная причина, знаю. Я должна была тебе поверить… и это гораздо больше говорит обо мне, чем о тебе, — признаёт мать. — Хал, что говорил мой брат? — всё допытывается Галадриэль, и напряжение в её голосе почти осязаемо. — Не могу… — Он с силой прикусывает губу, и на язык попадает капелька крови. — Не сейчас, солнышко. — Он поворачивается к маме, пытаясь хоть как-то соотнести эту информацию с повестью, запечатлённой в его разуме. — Это ведь не всё. Вы отправили меня в эту школу… заставили день за днём сидеть на этих блядских уроках, выслушивать, как какие-то сволочи втирают, что я, без вариантов, попаду в ад из-за того, чего я даже не желал изначально. — Малыш… — начинает Галадриэль, и в голубых глазах плещется беспокойство. — Если они твердят мне эту хрень каждый день — пять, шесть лет, — продолжает он, и перед глазами всё плывёт, — и некому сказать мне, что они ошибаются и что это неправда… — Дыхание учащается, мысли снуют слишком быстро, чтобы можно было поймать за хвост хоть одну, а воющие в голове сирены едва не сшибают с ног. — Как мне понять, что я не плохой, если мне только это и говорят? Сложно сориентироваться во времени. На периферии пятно, и он знает, что это его дочь, но непрерывный вихрь мыслей говорит с ним голосом, который — не что иное, как сама память. И, пока тело не вздрагивает от сухого всхлипа, он не осознаёт, что плачет. Галадриэль поднимается на цыпочки, обхватывает столько его, сколько ей удаётся физически, и его связывает с настоящим нечто похожее на убаюкивающие «тшш», которыми она обычно пользуется, чтобы утешить Келебриан. Но, как только разум и тело встречаются вновь, звуки эти обретают очертания слов — неиссякаемого шёпота, что того и гляди вновь ввергнет его в хаос. — Ты не плохой, — твердит она, отгоняя мрачные мысли, которые роятся вокруг, подобно неприкаянным духам. — Ты не плохой, ладно? И хотя Хал не в состоянии отыскать в этом ни единой искры правды, он знает: она более чем готова поверить в это вместо него. — А если кто-то скажет обратное, пусть катится на хер, — тихо говорит она, водя большим пальцем под его глазами. Он запирается в ванной, ощущая, как от тошноты скручивает пустой желудок. Наклонившись над раковиной, чтобы собраться, он изо всех сил старается не встретиться с самим собой взглядом в зеркале. Несколько тихих мгновений холодная вода бьёт прямо в сток. Хал вытряхивает на ладонь две таблетки, проглатывает, запивает глотком прямо из крана. Когда он возвращается, Галадриэль целует Келебриан в лоб и говорит, что любит её. — Увидимся через несколько дней, зайка, — шепчет он, легонько сжимая её хрупкую фигурку. — Люблю тебя. Ему паршиво.   — Солнышко, — говорит он, когда они выходят на улицу, и морщит лоб, словно из-за ударившего в глаза света. Она оборачивается и ласково на него смотрит. — Хм? С огромной неохотой он тянется к карману и достаёт оттуда ключи. — Не могла бы ты… Пару напряжённых секунд она глядит в его протянутую ладонь, потом принимает ключи с кивком и тихим бряцанием металла о металл. Но Элронд был прав. Хал больше не задерживает вдох.

***

— Отныне я не буду поднимать тему твоей работы, — тихо говорит Галадриэль тем же вечером, бездумно водя пальцами по его руке. — Если б знала… Он мотает головой, вздыхает ей в плечо. — Не нужно сегодня продолжения этой дребедени, принцесса. Хотя и прикидываться, что это тебя не тревожит, тоже, блин, бессмысленно. Она долго молчит, следя взглядом за узорами, которые вырисовывают подушечки её пальцев. — А ты не напрягайся каждый раз, когда я спрашиваю, как прошёл день. — М-м, — тянет он, подаваясь навстречу лёгкой пульсации, что растекается под кожей при каждом её касании. — Предпочитаю не смешивать одно с другим. Не хочу каждодневного осуждения за то, за что нравлюсь самому себе. Варианты-то перебирать не приходится. Печаль на её лице отражается едва заметно, и вряд ли она сама отдаёт себе отчёт в этом чувстве. — Хал… — Солнышко, я люблю то, что делаю, и это не изменится, — произносит он уверенно и строго, но беззлобно. — Кто-то ведь должен этим заниматься — точно так же, как кто-то должен делать то, что делаешь ты. Я не стану заморачиваться на этику по поводу твоей работы, но там тоже нет сугубо чёрного и белого. Да и нигде нет. Она коротко кивает и вся подбирается, явно задумавшись. — Наверное, я смотрю на это иначе. Хал усмехается, но по-доброму. — Это точно. Он затягивается тлеющей сигаретой. Поёрзав, Галадриэль устраивается у него на коленях поудобнее, и подол сарафана чуть задирается. — Что ты хочешь сказать? — В тоне — легчайший намёк на насторожённость. — Я делаю то, что делаю, потому что хотела помогать людям. — Знаю, — говорит он на долгом выдохе, гладя её по заголённой ноге. — Но ведь не все эти люди невинны, верно? Вопрос риторический, но Галадриэль задумчиво склоняет голову, закинув руку на спинку стула, на котором они оба устроились. — Тебя это беспокоит? — Чего? — произносит он, давясь смехом и очередной затяжкой, и их окутывает дым. — Да хрен там. Мы на всё это по-разному смотрим. Я это знал давно — столько же, сколько знаю тебя. Мне нормально, — отмечает он тише, едва встретившись с ней взглядом. — Просто не знаю, нормально ли и тебе тоже. Она прищуривается, словно не в силах проникнуться его словами. — Не понимаю. — Я вполне готов к твоей тьме. — Каждое слово кажется неподходящим, и маячок в его голове начинает сигналить, побуждая подыскать аргумент получше. — Но, несмотря на те чудесные слова в доме моих родителей, ты годами отказывалась видеть во мне любой свет. И, — добавляет он со вздохом, — может, ты и права. Может, там — лишь отражение твоего.  — Не говори так, Хал, — бормочет она, забирая у него сигарету. — Слишком похоже на ту хрень, что нам прогоняли в школе. Он глядит на неё в ожидании, побуждая развить мысль. — Разговоры, что все твои благие деяния на самом деле не твои, — поясняет она, слегка закатывая глаза и стряхивая пепел в траву позади себя. — Типа, это просто Божья благодать в тебе. — Её передёргивает. — Нет уж, в топку. — Но, солнышко, — говорит он с грустным смехом, — быть с тобой — быть любимым тобой — это так близко к Богу, как только может мечтать такой, как я. Не знаю, буду ли я когда-нибудь хорошим, — по крайней мере, по твоим меркам. Даже не уверен, что хочу. Ну, а если всё, что я могу, — пытаться сдерживать свою тьму, чтобы ты, блин, могла сиять, пусть даже недолго? — Он чуть пожимает плечами. — Мне этого хватит, милая. Всё дерьмо, через которое мы прошли, будет этого стоить.  Она быстро моргает несколько раз кряду, открывает рот, чтобы что-то сказать, но ничего не выходит. — Я по-прежнему не знаю, Галадриэль, чего ты от меня хочешь, — сознаётся он, и от тревоги голос мрачен. — Если ждёшь, что я пообещаю тебе вечность, — ты заведомо напорешься на ложь. Ты сама даже не можешь пообещать, что будешь любить меня через неделю. — Хал, — шепчет она, но за этим ничего не следует. И по страданию, написанному на её лице, понятно, что всё так и есть. — Мы не застрянем в чистилище навсегда, солнышко. — Слова текут из сознания Хала прямиком к его устам — будто утренние события перезагрузили связь разума с языком. — Как бы тебя это ни бесило, но придётся сделать выбор. Если решишь меня прогнать… — Он сглатывает приток боли, что сковывает горло при мысли о таком раскладе. — …тогда ладно. Валяй, сделай то, что считаешь нужным. Выражение её лица всё так же пусто, безучастно, розовые губы приоткрыты, а морщинка между бровей становится резче. — Но, милая, я хочу, чтобы ты кое-что знала, — говорит он тихо и благоговейно, заводя ей за уши золотые локоны, скрывавшие голубые глаза. — Хорошо, — выдыхает Галадриэль, не желая оторваться взглядом от его лица. — Что же? — Я бы первым стоял в очереди у врат ада, — произносит он медленно, со спокойной торжественностью клятвы — или молитвы, — если б можно было пожить нашей с тобой прекрасной жизнью хоть немного подольше.