but i thought you might

Августовский понедельник. Им по тридцати одному. Галадриэль так вцепляется в простыню, что даже слегка волнуется: а ну как порвёт. Мысль эту вытесняет сначала нежный укус в плечо, затем — тёплый выдох на ухо.  — Если ты конкретно решила упереться рогом, может, нам просто прекра… — Нет. Стон — почти стенание — выходит более требовательным и жалким, чем Галадриэль бы того хотелось, и она подаётся к нему бёдрами. — Нет? — Хал надавливает ей на поясницу, не давая сдвинуться с места. — Значит, не хочешь возобновить переговоры? Она вновь скулит — это он дразнит её, соблаговолив единожды провести костяшками между ног, а затем отстраниться и ущипнуть за одну из трясущихся ляжек. — На хуй переговоры, — цедит она сквозь зубы, хотя звук по-прежнему слаб и вымучен из-за попыток обернуться навстречу его умилённой ухмылке. — И значит, ты готова принять моё предложение? Терпение в его тоне, явно фальшивое, переходит в снисходительность. От этого у неё подскакивает пульс, сердце начинает колотиться как ненормальное, пульсация отдаётся в черепе, подавляя те крохи здравомыслия, что ещё оставались при ней.  Она закатывает глаза, пытаясь скрыть дрожь, что вот-вот обнажит глубину желания, и проскальзывает ладонью под себя. — Надо было догадаться, что придётся самой… Через мгновение её запястье уже зажато в его кулаке. — Только накрутишь себя ещё больше, солнышко, — заявляет он, заводя пойманную руку ей за голову, после чего подтягивая и другую туда же. Пока она давится воздухом, он легко зажимает обе её руки одной своею. — Так стараешься, из кожи вон лезешь, — говорит он, коленом раздвигая её бёдра шире, — и как знать, может, на этот раз тебе даже удастся приблизиться, если повезёт. Задница дёргается вверх, сердце колотится у горла, но Галадриэль всё же проглатывает мольбу прежде, чем та сорвётся с языка. — Но в итоге, — произносит Хал со вздохом, подушечками пальцев проводя по её скользкому лону, — сама всё равно не справишься. — Справлюсь, — шепчет она, — если возьму… Он цокает языком, и она умолкает. — Это ведь не «сама», правда же? Она снова звучно сглатывает и мелко трясёт головой. — На самом деле всё просто, принцесса, — продолжает он как ни в чём не бывало — будто подол её платья не задран сейчас до самой шеи и будто сам он не водит пальцем во влагалище в невыносимо медленном темпе — вынимает, и она выгибается за его рукой и скулит, словно это может убедить его сменить тактику. — Хочешь кончить — у тебя два варианта. — Сука, — стонет она, как только он замирает. — Не останавливайся. — Слушаешь меня? Как бы она ни пыталась высвободиться, захват на её запястьях становится лишь туже — её парень своей массой пригвождает к месту. — Галадриэль, не вынуждай меня повторять вопрос. От его мрачного шёпота пара золотистых прядок, не прилипших к её влажной щеке, колышутся в воздухе. — Два варианта. — Она не успевает спрятать свой трепет. — Я… м-м… — слушаю. Она ощущает его ухмылку кожей, прямо рядом с лямкой сарафана. — Вариант первый: ты принимаешь мои условия, и мы с этим закругляемся здесь и сейчас. Больше никаких «но», никакого мозгоёбства. Всё ещё сопротивляясь изо всех сил, она утыкается лбом в простыню. — Ни… нихуя. Раздражённо выдохнув, он продолжает — сгибает пальцы в нужном месте, чуть вороша угли её удовольствия, но останавливаясь перед тем, как она ощутит хоть какое-то облегчение. — Второй вариант, милая, по душе тебе не придётся. Она замирает, вновь роняет голову на матрас, закрывает глаза. — Блядь, хочешь, чтобы я умоляла. Мгновение Хал медлит.  — Лично я бы предпочёл первый, но если ты всё это так поворачиваешь… Очередной всплеск ощущений подталкивает её дальше, и она стискивает зубы. — Хал, — скулит она, и щёки вспыхивают, стоит плоти откликнуться на прикосновения — сжаться, стараясь втянуть глубже. — Хочу кончить. — Знаю. — Большим пальцем он поглаживает её по руке, а в голосе появляется деланное сочувствие. — И ты кончишь, солнышко, как только, блядь, определишься. Он вырывает у неё очередной стон, отчего руки и ноги ослабевают ещё больше, и она разводит бёдра шире, стоит ему с силой надавить на поясницу. — Пять лет. Это вылетает на едином судорожном выдохе, однако звучит явственно вызывающе.  — М-м, — тянет он, ничуть не скрывая разочарованности, — боюсь, милая, этот вариант для тебя сейчас не в доступе. Миг его губы трогают её шею, а потом тёплый вес его тела на ней исчезает. Одной рукой он за талию переворачивает её на спину, задирает под ней цветастый подол. В тёмной зелени глаз пляшет свет. Спустя все эти годы ему, очевидно, по-прежнему доставляет огромное удовольствие вовлекать её в эту игру в бесконечное чередование взлётов и неминуемых падений. — Попробуешь ещё раз? — шепчет он, гладя её по щеке так неимоверно ласково, будто она — нечто дивное, драгоценное; разительный контраст с прохладной жестокостью в голосе. Под его пристальным взглядом она не сдаётся, хотя в её тоне больше надрыва, нежели решимости. — Ладно. Четыре, — бросает она, — но лучшего предложения ты от меня не дождёшься. Хал закатывает глаза и возвращается к прежним кратким касаниям, от которых вполне слышимо перехватывает дыхание, и в ней вновь разгорается потребность. — Я почти оскорблён. — Халбранд, — удаётся вымолвить ей, втянув немного воздуха, — так и проходят перегово… дадада. Восхитительная дрожь охватывает её, подталкивая к сладостной развязке, о которой она отказывается умолять. Но он, разумеется, останавливается. — А тут, любимая, ты ошибаешься. Никакие это, нахуй, не переговоры. Она нахмуривает брови, губы надуваются. — Но как же… — Да никак, принцесса. Здесь, — и Хал кивает на неё, на место, где его рука, двигаясь так невыносимо медленно, обводит скопление нервов — действие, что забирает всё её внимание, но так и не перерастает в нечто большее, чем мимолётный нажим, — никогда не было долбаной демократии, — говорит он тихо. — И в обозримом будущем вряд ли это изменится. Он делает паузу, словно в ожидании возражения, которого так и нет. — Ну и? — вопрошает он, и прикосновение к пульсирующему клитору вырывает у неё жалобный стон. — Говори. Она закатывает глаза, трепеща, но всё же пытаясь держать себя в руках. — Прошу, — произносит она робким шёпотом. — Будь поизобретательнее. Знаю, ты можешь, — говорит он с упрёком и качает головой, а затем наблюдает, как она вскидывает бёдра, силясь теснее обхватить ими ладонь. — Хал, — шепчет она надрывно, и перед глазами всё плывёт, а внизу, в самой сердцевине, ритмично трепещет пульс, что становится громче и громче с каждым неохотно уступленным прикосновением. — Ты мне нужен. Пожалуйста. Мне нужно… о, прошу, прошу, просто давай уже, блядь… о-о-о… — Молодчинка, — бормочет он ей в шею, и его ладонь встречается с плотью внизу её живота, давит в сторону пальцев, что до сих пор движутся в ней. — Пожалуйста, — вновь тихо произносит она, — пожалуйста, внутри, ты мне нужен внутри… ебать, Хал… — Солнышко, прекрати думать. — Мягкий тон притупляет эффект приказа, но она всё равно мгновенно подчиняется, и мысли поглощает белый шум. — И просто дай этому случиться. — По-моему, — после замечает она со смехом, кое-как стягивая с себя влажное от пота и летней жары платье, — в эти двое суток я кончила больше раз, чем за последние полтора месяца. Хал обдумывает это, скорбно приподняв брови. — Думаю, надо почаще оставлять её с моими предками. В горле образуется ком, на языке — горький привкус вины. — Давай позвоним, — предлагает она, сглатывая. — Проверим, как она. Он останавливает её рукой, не даёт потянуться к телефону на тумбочке. — Она в норме, — говорит он просто. — Была три часа назад, и, если бы что-то изменилось, они бы позвонили. Несколько секунд Галадриэль смотрит на партнёра, не в силах побороть недоверия к его расслабленному, непринуждённому тону. — Всё ещё отслеживаешь её местоположение, да? — Уверен, в моих же интересах в этом случае воспользоваться пятой поправкой, принцесса. — Он заправляет прядь волос ей за ухо, и его губы медленно расползаются в ухмылке. — Блин, солнышко, давай хоть раз попробуешь расслабиться. Сейчас пойду наберу тебе ванну. Она улыбается, нежно целует его в уголок губ. — Спасибо. Она опускается в воду, а он сидит на полу рядом, коленями став на кафель и привалившись к ванне, чтобы иметь возможность глядеть на Галадриэль и целовать подушечки её пальцев. Будто часть забытого ритуала ещё из тех времён, когда у них была возможность неторопливыми вечерами доводить друг друга до исступления — так нестерпимо медленно и на той громкости, как они привыкли до родительства. Секс с Халбрандом зачастую подобен испытанию тела и духа, и обе стороны этого — приключение столь же изнурительное, сколь и захватывающее. Ничего общего с их первой ночью десятилетие назад, когда каждое его прикосновение полнилось невысказанным нежным чувством, которое, как она теперь знает, он изо всех сил пытался скрыть. «Мне бы не хотелось, чтобы было иначе», — успокоила она его тогда, ещё не зная, как сильно будет полагаться на неистовство новых встреч, что оказалось способно освободить десятилетиями искажавшийся условностями разум. Подчинение — требование ко всем добропорядочным христианкам. Соответственная запись на подкорку длилась две первые декады её жизни, хотя за всё это время так и не возникло ни единого довода, сумевшего бы вынудить её отказаться от инстинктивного сопротивления, что так легко возникает при малейшей угрозе её свободе. Халбрандово же требование повиноваться действует сугубо в стенах спальни, отчего всё это лишь сильнее будоражит.  Невозможно устоять перед искушением отдаться во власть мужчины, который так ради этого выкладывается.  — Хал? Взгляд его зелёных глаз поднимается к её.  — Что, милая? — Почему мы этим занимаемся? — В её голосе — робость, почти страх, хотя она и знает, что спрашивать об этом вполне безопасно. — Ну, после. — А тебе бы чего-то иного хотелось? Галадриэль качает головой, переплетает свои пальцы с его, прислоняется боком к борту ванны, утыкается щекой и подбородком в сгиб локтя. — Тебя этому… Ну, в смысле, когда у тебя было с другими… Он хмурится. — Солнышко, я не хочу сейчас об этом всём… — Нет, — возражает она слегка дрожащим голосом. — Я не о том. Не это имела в виду. Просто… в моей жизни секса было гораздо меньше, чем в твоей, Хал. — Лицо горит, и она не может найти в себе сил посмотреть ему в глаза. — И тому, что я знаю, меня научил ты. Его молчание растягивается, вынуждая её бросить на него нервный взгляд.  — Спрашиваешь, научился ли я этому от кого-то? — Эм-м, — говорит она, запинаясь и сглатывая, — ну, видимо, да. Он проводит рукой по своим тёмным волосам, и на скулах играют желваки.  — Тебя парит, что я не только с тобой трахался? Галадриэль прикусывает губу и хмурится, обдумывая ответ. — Было бы лицемерием дать положительный ответ, и всё же… — Ну, это хотя бы честно, — произносит он, и за каждым словом прячется смех. Она улыбается слегка вымученно, но, наверное, всему виной усталость, что возвращается и давит на руки и ноги. — Может, я трахал не только тебя, — говорит он со вздохом, — но лишь тебя одну я полюбил. Это хоть что-то, да значит, хм? В её тон закрадывается обида. — Конечно значит. — Тогда что не так, Галадриэль? — Он смотрит на неё, едва дыша, и в его глазах теперь настороженность, которой, впрочем, не удаётся полностью вытеснить прежнюю теплоту. — Что на самом деле тебя гнетёт? — Не знаю, — роняет она, высвобождая пальцы. — На днях ты сказал… — Что не могу пообещать тебе вечность. — Ага. — Она рвано вздыхает и переводит на него глаза. — Вот это. — Возможно, любовь и не должна длиться вечно, — говорит он тихо, будто рассуждая вслух. — Порой у меня возникает ощущение, что если почувствую всё разом — всё то, что чувствую к тебе, — уточняет он, — меня закоротит. И это будет конец. Вновь нервно сглотнув, Галадриэль пытается осмыслить сказанное. — Ты что пытаешься донести, Хал? Что у этого есть срок годности? Он морщит нос. — Солнышко, что за хуйню ты несёшь? Я всего лишь сказал, что… — Наверное, лучше я просто скажу, что слышу, — перебивает она, — потому что когда ты говоришь «не могу обещать вечность», это похоже, будто ты думаешь, что мы в итоге расстанемся. — Ну, как бы, — начинает он, и она резко вдыхает, крепясь, — так ли странно допускать саму возможность после всего, что произошло? В воцарившейся тишине истина его слов прожигает насквозь. В конце концов, ведь именно она попросила время на раздумья, она заставила его томиться в этой бескрайней, безысходной пустоте, на время пока будет вести ожесточённую ментальную борьбу с собственными диаметрально противоположными желаниями.  В теории, ничего сложного. Отказ Хала сдаться на милость столь вожделенных ею законных уз развязывает руки — и на протяжении года он неустанно ей об этом напоминает. Существование Келебриан — вот осложнение, помеха, что вынуждает медлить, когда порыв уйти едва не перекрывает мягкотелую её ипостась, которая жаждет остаться, сохранить этот жизненный уклад, продлить эту искалеченную любовь на всё то время, сколько она в состоянии протянуть. И всё же даже понимание, какому ужасу подвергнется их ребёнок, если разрыв случится на самом деле, не способно избавить Галадриэль от страданий, вызванных её же нерешительностью. — Вы именно хотите уйти? — спрашивает Ниэнна на сеансах каждый раз, когда они затрагивают эту тему. — Или боитесь, что, оставаясь, рискуете навлечь на себя новую порцию осуждения? Неспособная определить, кто заронил в ней этот страх, Галадриэль из раза в раз напрасно тщится сформулировать искренний ответ. — Милая, — со вздохом говорит Хал, вдребезги разбивая затянувшееся молчание, — я ведь ясно дал понять, что сам никуда не планирую съёбывать. Его рот остаётся открытым, и она почти видит слова, что пробегают в его сознании и чуть не слетают с языка, но звука, что оживил бы их и сделал реальными, так и не следует.  Она кивает, прикусывая щёку изнутри, и её взгляд соскальзывает на воду. — А я бросала тебя и из-за меньшего, — наконец выдавливает она горестно и слабо. — Наивно было бы думать, что ты останешься. Но Иисусе, Галадриэль, — говорит он, и его печальный смех будто царапает до крови, — прошёл почти год, а ты так, блин, и не ответила. — Я не знаю, как быть. — Она почти плачет, и от собственного голоса ей хочется отшатнуться. — Вот бы кто-нибудь просто сказал мне, что правильно.  Ещё один мрачный, невесёлый смешок Хала, но по тому, как он запускает пятерню в волосы, понятно, что смеётся он скорее над собой, чем над ней. — Добро пожаловать в реальный мир, принцесса. Каждый должен сам для себя в этой херне разобраться. — Всё казалось куда проще, когда я верила в Бога, — замечает она, недоумевая и ужасаясь тому, что эти слова вдруг точно по собственной воле отделились от разума. — Знаю, звучит тупо, но… Когда их взгляды пересекаются, его глаза темны. — Зачем это сюда приплетать? — произносит он мягко, и вместе с тем каждое слово подобно сжатой пружине. — Уверен, это ни хера не поможет, знаешь ли. Она пожимает плечами и скрещивает руки на голой груди.  — Не знаю. Это вроде как… Хочу превзойти тебя, может? — Напыщенные, мелочные слова. — Ты сказал, что не поменял своего отношения ко мне из-за того, что я так долго во всё это верила, но… — Я и до сих пор так думаю. — В его голосе слышна сила и твердая убеждённость. — Что в этом хуёвого — желать, чтобы у всего происходящего в мире был смысл? Или пытаться найти способ хоть как-то всё это упорядочить? И если твой способ — Бог, было бы верхом лицемерия из-за этого в тебе разочаровываться.  Она закатывает глаза. — Не нужно притворяться… — Галадриэль. Посмотри на меня. — Он приподнимает её лицо за подбородок, и теперь их взгляды на одной линии. — Я говорю правду. — Он медлит и на миг отводит глаза, словно заранее устыдившись своего признания. — Я придаю всему смысл точно так же. — Постой, чего? — Галадриэль моргает, трясёт головой, как будто от этого сказанное им перетасуется в её голове и превратится в то, что лучше соотносится с её ожиданиями. — С каких пор? Долгий миг он смотрит на неё в гнетущей, влажной тишине. — Я всегда верил в Бога, — отвечает он наконец с очевидной неохотой. — Нет, — начинает она, несогласно качая головой, и белокурые волосы рассыпаются по плечам, — нет, и ты ведь сказал, что не хочешь, чтобы Келебриан стала… — Ну, да, — перебивает он, — верить в Бога и убиваться по религии, как бы, не одно и то же, солнышко. Я был бы счастлив до конца жизни не переступать порога церкви.  Закусив губу и прищурившись, она уставляется взглядом в стену. — Но ты же… тогда, в школе… — Да блин, никто не спрашивал, — говорит он будто бы уже не с таким жаром. — И… ну, не знаю, — добавляет он, пожимая плечами. — Это не то же самое. Я не говорю, что молюсь или что верю в эту хренотень из Библии, типа того. Но сама идея, что условия для жизни появились случайно… мысль, что мы с тобой существуем в одном и том же месте в одно и то же время… что ты — результат какой-то случайности? — Слышится еле различимый смешок. — Я на это не куплюсь. Ни даже на минуту. — Ты всегда стремился к порядку, — бормочет она.  — А ты, любимая, — подхватывает он, наклоняя к ней голову, — всегда жаждала правил. — И теперь в его глазах немного больше света. — Так, по крайней мере, тебе есть что нарушать.

***

Суббота в апреле. Им по двадцати одному.  Прижимая телефон к уху чересчур долго, Галадриэль даёт злобе в тирадах Келеборна оборвать все нити, что хоть как-то сдерживали её прежде. После одним нажатием на кнопку она стирает все доказательства жестокости своего бывшего. Просто ему обидно и больно, напоминает она себе. Давно надо было с ним расстаться, несколько лет назад, и надо было понимать, что так получится. А она всё ждала знака свыше — подсказок о его намерениях, упоминаний о браке, вопросов о кольцах — чего-то такого, что предупредило бы о его заходе на опасную территорию. Может, тогда она осадила бы его помягче. Может, тогда бы он не ощущал эту потребность оставлять ей столько кошмарных голосовых. — Не хочу вмешиваться, — звучит голос, возвращая её в настоящее, — но блин. Выглядишь не очень, Гал. Она мотает головой, призывая сердце биться медленнее, и изображает для Исильдура улыбку. — Я в порядке. Просто, эм… — В нерешительности она хмурится, не в силах с ходу сформулировать верно. — Скверно разошлись. Его глаза округляются. — Вот блин. Реально грустно это слышать. — Да всё нормально, — заверяет она, отмахиваясь. — Это я его бросила, так что это не то чтобы… — Она жуёт нижнюю губу, безрезультатно пытаясь закончить мысль. — Он просто… ну, вроде как тяжело переживает. — Знаешь, как говорят, — произносит Исильдур со смехом, располагающе и по-доброму, — «клин клином»… К щекам приливает жар. — Нет, это, э-э… точно не для меня. Прищурившись, он приваливается к стене рядом с ней. — Идёшь сегодня на тусовку? Вечеринка братства у него дома. Он позвал её в смс-ке, а она не придумала, как сказать, что весь вечер уворачиваться от подкатов бухих товарищей-студентов, одним глазом приглядывая за своим бокалом — не лучший вариант времяпрепровождения. И как донести это, не обидев? На пока хватит с неё и Келеборна. Хмурый вид выдаёт её с потрохами. — Не думаю, что… — Хотелось бы кое с кем тебя познакомить, — перебивает он. Решимость в его голосе будит в ней любопытство, и всё же опасения перевешивают. — Вряд ли я готова к новым серьёзным… Исильдур вновь качает головой и выдаёт слегка задумчиво: — Ну, я не о таких. Хал такое не особо… — Хал? — При звуке одного-единственного слова её дыхание учащается от шока, и в ушах ревёт кровь. Здравый смысл шепчет, что вряд ли это тот же парень… но, с другой стороны, сколько может их быть в одном кампусе? — Халбранд Смит? — спрашивает она, ощутив слабую надежду, приглушённую следующим по пятам смущением.  Приятель долго и пристально на неё смотрит, пытаясь, видно, понять, что к чему. — Мхм-м, — в итоге тянет он слегка вопросительно. — Знаешь его? Невозможно противиться улыбке, что растягивает её губы наперекор нервам, от которых скручивает живот. — Мы с ним в одной школе учились, — наконец отвечает она. — Он сегодня будет? Исиль кивает и начинает частить: — А это хорошо или плохо? Короче, похуй, скажу как есть: ему не нужны конфликты, особенно… — Нет, — спешит обнадёжить она, и слово вылетает со смехом, от которого лёгкость во всём теле лишь усиливается. — Не могу передать, как буду рада снова его увидеть. — Искренность этого признания удивляет её саму. — Просто я, ну… — Сомнения тянут вниз, подобно тяжёлому плащу, накинутому на плечи. — Не уверена, что он тоже. Всегда сама беспечность, Исильдур в очередной раз пожимает плечами. — Ну, не проверишь — не узнаешь, так ведь?

***

Пятничный вечер в позднем сентябре. Им по тридцати одному. Вопрос выбивает из неё дух ещё утром, когда она стоит перед зеркалом в ванной, пытаясь привести в порядок дочерины кудри. — Как вышло, что у меня только бабуля с дедушкой, мам? — спрашивает Келебриан робко, словно боясь, что ей нельзя задать этот вопрос. — У Диора две бабушки и два деда, так не честно. Не должно казаться таким уж внезапным — День дедушек и бабушек не за горами. Присутствие Аулэ с Яванной — вопрос почти решённый.  Галадриэль знает, её родители тоже наверняка будут в качестве дедушки и бабушки Ородрета, как это было в прошлом году, и весть об этом благополучно обошла стороной девочку, что в данный момент, оперевшись обеими ладонями о раковину, пытливо смотрит на отражение своей матери с не очень-то надёжного табурета-ступеньки. — У тебя тоже их четверо, — говорит она наконец и наклоняется в сторону мастер-спальни, надеясь незаметно привлечь внимание Хала. Там никого. Он уже спустился. Келебриан подаётся назад, пока не задевает мать плечами, и, вздёрнув брови, смотрит большими зелёными глазами вверх, на неё. — Нет, неправда. — Да, — настаивает Галадриэль, — правда. Ты не помнишь моих маму и папу, потому что была совсем малышкой, когда видела их в последний раз. Но они совершенно точно есть. Келебриан хмурится и оттопыривает нижнюю губу, переваривая сказанное. — Так значит, они живут далеко от нас? Галадриэль поджимает губы в попытке успокоиться и собирает волосы девочки резинкой. — Нет. Я живу в этом районе с самого раннего детства, — говорит она, не зная, насколько откровенной сейчас стоит быть. — Их дом недалеко от дома Диора. — Почему тогда они никогда к нам не приходят? — спрашивает та, совсем сбитая с толку. — Или мы могли бы иногда приходить к ним.  Несмотря на натянутую с горем пополам улыбку, Галадриэль не удаётся подавить тяжёлый вздох. Она качает головой, заплетая белокурые локоны дочери в косу. — Всё сложно, — говорит наконец и прикусывает щёку изнутри. — Они… Мои мама с папой, они не… Появление Хала в дверном проёме обрывает её на полуслове. Он хмурится, вникая в услышанное, взгляд зелёных глаз устремлён ей в лицо, и он без труда считывает выражение. — Пойдём, зайка, — произносит спустя миг.  Келебриан насупливается. — Ты перебил маму. — Правда? — спрашивает он, будто ничего не произошло, продолжая выманивать девочку из ванной. — Позже она доскажет тебе конец истории, а сейчас, — с этим его ладонь опускается на поникшее плечико и направляет их ребёнка в коридор, — тебе пора завтракать. Остаток дня она будто в тумане — делает все дела по списку на автомате, как лунатик. — Галадриэль?  Стоит сфокусировать взгляд на Эстэ, она видит, что терапевт хмурится. — Извините, — бормочет Галадриэль, переводя взгляд на Хала и подмечая, что он тоже на неё смотрит. — Что я пропустила? Он вздыхает, обнажая озабоченность. — Всё из-за той утренней херни? Галадриэль глядит без выражения. — Какой утренней… — Из-за вашего с Келебриан разговора, — отвечает он, пресекая её попытку включить дурочку. — Вы говорили о твоих родителях. Она еле сдерживается, чтобы не сказать ему что-нибудь обидное. — Ну спасибо. Он возводит глаза к потолку и предпринимает не особо успешную попытку это скрыть, прикрываясь рукой.  — А что, надо было хер положить? Такое ж ведь так здорово нам помогает… — Нет, — вздыхает она. — Не знаю, каких слов ты сейчас ждёшь от меня по этому поводу. Эстэ, поджав губы, обдумывает происходящее. — Значит, ваша дочь не в курсе дел? Галадриэль качает головой.  — Это впервые. Раньше она не спрашивала.  — И мы даже подумать не могли, что она поднимет эту тему, — бормочет Хал себе под нос. — И что мне надо было сказать? — спрашивает Галадриэль, повернувшись к нему. — «О, конечно они хотят общаться, Келебриан, проблема не в тебе. Они никогда не забывают про твой день рождения; я просто выбрасываю их открытки в помойку, даже не читая пассивно-агрессивные послания, которые они оставляют мне между строк». Он хмурится. — Это разве не прекратилось? Думал, они поняли намёк и перестали их слать, когда ей было три. Она прикусывает губу, бросает взгляд на терапевта и обнаруживает, что та терпеливо на неё смотрит.  — Это расстраивает… нет, — поправляется она, тряся головой и чувствуя, как в жилах закипает ярость, — это бесконечно бесит… Критика от людей, которые с тобой даже не пересекаются по жизни и не видят, за что тебя критикуют. Откуда, блин, им знать, что мы хреновые родители? Хал качает головой. — Милая, мы не хреновые… — А может, и хреновые, — говорит она. Спокойный взгляд Эстэ сосредотачивается на Галадриэль. — Волнуетесь, что они правы? Она волнуется, что Келебриан рано или поздно — неизбежно, недвусмысленно, решительно — согласится с каждой отрицательной оценкой из уст своих бабушки и дедушки по материнской линии. Но Галадриэль успевает сдержаться и не произнести этого вслух. — Волнуетесь, что не соответствуете собственным ожиданиям? — уточняет психотерапевт, едва только становится понятно, что ответа не последует. — Или их?  Хал ёрзает и всем телом излучает напряжение.  — Вот мне это непонятно. Галадриэль уставляется на него, не желая требовать никаких пояснений, хотя подобие интереса всё же просачивается в пустоту под рёбрами. — Ты хочешь или ты не хочешь, чтобы эти люди были частью твоей жизни? — спрашивает он напрямик. Мысленно она отшатывается от этого вопроса, но внешне остаётся совершенно неподвижной. — Нахуя бы мне этого хотеть, Хал? — шипит она, словно спрашивать о таком глупо. — Галадриэль, — начинает Эстэ. Теперь его глаза суровы и холодны, губы плотно сжаты. — Будь у меня ответ, я бы не спрашивал, не так ли, Галадриэль? — Нет, — говорит она, переводя взгляд с партнёра на психотерапевта. — Нет, я не хочу, чтобы родители были частью моей жизни… поэтому и не общаюсь с ними годами. — Тогда я ничего не понимаю, солнышко. На кой чёрт в таком случае тебе так сильно впёрлось их одобрение? — спрашивает он, хмурясь, будто искренне сбит с толку. — Ты ж не тупая — знаешь, что его никогда не будет. Глаза Эстэ округляются, она резко переводит взгляд на него. — Халбранд… — Он прав, — перебивает Галадриэль, и в ушах стучит. — Ты прав. Она не обращает внимания на озадаченный вид собеседников и просто уставляется на разноцветные нити ковролина на полу, кусая губу почти до крови. — Но я всё равно хочу их одобрения. Или, — добавляет, шмыгая носом и сглатывая непролитые слёзы, — хочу, чтобы перестало быть так больно от того, что его нет. Тем же вечером, когда Галадриэль укладывает дочь спать, тема всплывает снова. — Они не хотят меня знать? — спрашивает Келебриан, выпятив нижнюю губу. Дыхание перехватывает. — Нет, дело вообще не в этом, — спешит успокоить Галадриэль, гладя девочку по голове, затем берёт её лицо в ладонь. — Мои родители… это из-за меня. Они не хотят знать меня. Между бровей Келебриан образуется морщинка. — А они разве по тебе не скучают? Это сокрушительно — слышать такое из уст своего маленького ребёнка. — Не знаю, милая, — признаётся она. — Но, мама, — они твои родные, — говорит она, хмуро вглядываясь в глаза матери с нескрываемым замешательством. — Они тебя не любят? Галадриэль колеблется, безуспешно пытаясь принять суть вопроса, невзирая на то, что сама задавалась им чаще, чем готова признать. Она вытягивает ноги на кровати дочери и крепко её обнимает. — Келебриан, нет на свете того, что бы заставило меня разлюбить тебя, ладно? — говорит она, глядя в девочкины зелёные глаза. — Просто хочу убедиться, что ты точно это понимаешь. — Я понимаю, — отвечает та тихо. Галадриэль кивает и отпускает на свободу следующую мысль. — Но не для всех это так. Мои мама с папой… они любят только тех, кто делает так, как хочется им. Ну, и, потому что они не согласны с некоторыми моими решениями, их больше нет в моей жизни. Миг Келебриан молчит, но эта тишина наполнена напряжением. — С какими, например? — Например, не ходить в церковь, — произносит она со вздохом, пытаясь сдержать следующую свою мысль. — Или любить твоего папу. — Они… не хотят, чтобы ты его любила?  — По-моему, — начинает она, и превращение вихрящихся чувств в слова — сродни алхимии, — по-моему, им непонятно, почему я его люблю. Выражение девочкиного лица чуть-чуть проясняется. — Так объясни им. — Нет, Келебриан, это не так-то… — Галадриэль прикусывает губу и игнорирует жалящую боль где-то внутри. — Они не хотят понимать. — Почему? Как лучше это объяснить?  Она наскоро перебирает варианты, некоторые откладывая на годы вперёд: их приверженность религиозной секте, обесценивающей девочек с рождения и поощряющей отрекаться от непослушных детей, даже когда они уже взрослые и могут принимать собственные решения; глубокий страх Эарвен перед всем, чего она не понимает и не может контролировать; их нетерпимость к любым вопросам, которые могут вызвать хоть толику сомнений; то, как отстраняется Финарфин — никогда не берёт на себя роль «плохого полицейского», хотя именно за ним всегда и остаётся последнее слово в этой тюрьме, которую она когда-то называла домом. Лучше здесь быть попроще. — Моим родителям по-настоящему нравятся только те, кто думает так же, как они. Звук, что срывается с губ дочери, имеет явное сходство с усмешкой Хала.  — Но если все думают одно и то же, — начинает она, вновь хмурясь, — это же скучно. — Согласна, — произносит Галадриэль, сдержанно фыркнув. — Они когда-нибудь общались с папочкой? — Угу. — Она старается и дальше выглядеть оптимистично и заправляет белокурый локон дочери ей за ушко. — Пару раз, прямо перед тем, как ты родилась. Возмущение девочки, кажется, только растёт. — И что, он им не понравился? Дрожь на вдохе. — Не-а. От негодования щёки Келебриан розовеют. — Но он же лучше всех. — О да, он лучший. — На губах Галадриэль расцветает слабая улыбка, и она наклоняется, чтобы поцеловать дочь в лоб. — Жаль, что они этого не понимают. Ещё пара минут требуется, чтобы выпутаться из объятий дочери, при этом сражаясь с накатившей в очередной раз печалью, но, как только она доходит до выключателя, Келебриан её окликает: — Мам. Галадриэль прислоняется к дверному проёму. — А? Дочь переворачивается набок и с осторожным любопытством заглядывает в лицо матери. — Наверное, тебе ужасно их не хватает.  Галадриэль устремляет взгляд в пустой коридор и быстро смаргивает соль, что щиплет глаза. — Ага, — соглашается тихо. — Это бывает. Халбранд вдруг просыпается сразу после полуночи, и Галадриэль замирает, отчаянно желая, чтобы он опять заснул, и пытаясь обуздать поток слёз. Но вот во мраке его рука обвивается вокруг её талии. — Подожди, — умудряется сказать она, нервничая насчёт его намерений, но он всё равно притягивает её вплотную к себе. Она кладёт свою ладонь поверх его, дабы предотвратить блуждания. — Хал, я сейчас не… — Нам необязательно говорить об этом, — произносит он тихо, осторожно поворачивая её к себе, чтобы встретиться взглядом, — но Иисусе, милая… серьёзно думаешь, я буду просто лежать и слушать, как ты плачешь? От этого слёзы только ускоряются — будто он дал разрешение на их существование. Уткнувшись ему в грудь, она шёпотом задаёт не до конца сформулированные вопросы — фрагменты эмоций, так никогда полностью и не преобразившиеся в полноценные мысли, — и Хал прижимает её к себе близко, блокируя тот скудный свет, что сочится из ванной. — Я, блин, без понятия, — отвечает он, хотя ей и не ясно, на что именно, — только, знаешь… не пойми меня неправильно, ладно? Но… я просто… мне это не… блин. — Он вдыхает побольше воздуха, гладя её по голове. — Солнышко, с этими людьми у тебя изначально не было ни шанса. Она задирает голову и в темноте ищет взглядом его глаза. — В каком смысле? Он долго молчит, но нет никаких сомнений, что его пульс учащается. — Я наговорю хуйни, сейчас уже поздно, ночь, блин…  — Халбранд. — Её ладони находит его щёку, и голос нежен. — Просто скажи. Он протяжно выдыхает, а сама она перестаёт дышать, хотя внешне старается выглядеть совершенно спокойной, обнимая его и пряча голову на его груди. — Они невзлюбили меня, — произносит он, вздохнув, и начинает по привычке бездумно ерошить ей волосы, — но, милая… что бы ты ни сделала, это никогда не было бы достаточно хорошо для них. Если бы мы были не вместе, это было бы что-то другое… твой брак, работа, вера, то, какая ты мать. Я столько долбаных лет винил себя в вашем разрыве, и я знаю, что и ты себя винишь, но, ты думаешь, они хоть на минуту задумались, почему их единственная дочь оборвала с ними все связи? Она едва ощутимо качает головой, вдыхая успокаивающий запах кожи своего партнёра. — Если бы Келебриан выросла и вычеркнула нас нахер из жизни, — продолжает он тихо, словно делясь тайным страхом, — это бы меня просто раздавило. Да я бы в лепёшку расшибся, чтобы всё исправить, чтобы вернуть её в нашу жизнь. Но твои родители… — Наружу прорывается мрачная, печальная усмешка. — Они относились к тебе хуже, чем к твоим братьям, всё то время, что я помню. — Ага, — соглашается она дрожащим голосом. — Они нихуя не знают, — заявляет он уверенно и сурово. — Они понятия не имеют ни о чём из того, что ты сделала и чего добилась для себя… для нас, для Кел. И если тебе нужно моё мнение, — говорит он, трогая губами её макушку, сжимая крепче в объятиях и давая понять, что она в безопасности, — Нолдоры могут катиться к хуям. Они проебали тебя, и она сами в этом виноваты, ладно? Галадриэль согласно хмыкает, смаргивая слёзы.  — Хватит уже изводить себя за это, солнышко. — Большим пальцем он отирает её висок. — Не твоя забота — чинить то, чего ты нихера не ломала.

***

Среда в сентябре. Им по восемнадцать. Всё лето с Галадриэль не спускают глаз. Не дозволяется выходить из дома без сопровождающего — матери, брата, в редких случаях Лутиэн. Родители мониторят звонки и текстовые сообщения, мотивируя тем, что, раз уж они платят за сотовую связь, то могут делать что хотят… да и вообще это всё ради её же блага. Финрода выписали из больницы, но она с ним не общается. Она считает дни до его отъезда в колледж на заключительный год обучения. Может, тогда станет чуть легче дышаться.  Недели еле-еле сменяют одна другую в этой… этом лимбе — даже мысленно она не в силах назвать это тюрьмой. В обществе родителей и Бога сама идея об этом кажется не более чем мифом. И нет пощады мрачным мыслям, нет тайного прибежища, где они могли бы изливаться беспрепятственно. Иллюзия осенней свободы зиждется на возвращении к безупречному, но насквозь фальшивому образчику непорочности, скромности и послушания, который, как ожидается, Галадриэль будет изображать хотя бы внешне. Вопреки неумолчной песни сирены о сопротивлении, что всегда присутствует фоном в её разуме, она вынуждена подчиняться, подпитываясь глупой надеждой на воссоединение с Халом в безопасности кампуса в их колледже. К тому времени как она обустраивается в уединении своей комнаты в общаге — её соседка заселяется чуть позднее, — абонент Халбранда больше не обслуживается.

***

Вечер пятницы в ноябре. Им по тридцати одному. — Не знаю, как объяснить то, что происходит, — говорит Галадриэль, подбадриваемая деликатным пожатием ладони Хала в своей. — Это словно бы… Знаю, этим чувствам сто лет в обед и я уже должна их пережить… — Она умолкает, когда поза Эстэ едва заметно меняется. — Ладно, — поправляется она, — не «должна», но… Я хочу оставить это в прошлом; я не хочу повторять в уме одни и те же ебучие, блядь, шаги, постоянно, но это просто будто бы… не знаю.   Светлые волосы рассыпаются по плечам, и рука Хала плавно поднимается к её затылку.  — Меня просто засасывает обратно во всё это, и я… я больше так не могу. — Вы обсуждали это на индивидуальных сеансах? — спрашивает Эстэ таким образом, что не ощущается ни унции пренебрежения. Галадриэль кивает. — Ну, да. Ниэнна твердит, что это из-за эмоциональной травмы или типа того. — Она еле сдерживается от того, чтобы закатить глаза. — Но сколько же мне ещё просто ждать, пока это не закончится? Лицо психотерапевта смягчается доброй улыбкой. — Трудно сказать. Травмы — странная штука, — объясняет она, откладывая записи. — Думайте о ней как о сбое в работе мозга при формировании воспоминания. В большинстве воспоминаний есть контекст, верно? Ну, когда вы думаете о… не знаю, о том, чем занимались на прошлых выходных, вы вспоминаете, как выглядел ваш день, на что он был похож — этот конкретный день в эту дату, в понятный момент времени. И это даёт возможность пометить его как воспоминание. На нём как бы стоит отметка со временем. Хмурясь, Галадриэль кивает, чтобы та продолжала. — Но в случае с травмой, — говорит Эстэ со вздохом, — особенно при длительном травмировании, растянутом на годы, бывает так, что всё дестабилизировано, путано, потому что мозг как бы забывает эту отметку поставить. И тогда прошлое и настоящее накладываются друг на друга, перезаписываются. — Да, — выдыхает Галадриэль, садясь ровнее и становясь чуточку выше. — Именно так, я на днях примерно так и сказала. Хал кивает, но продолжает молчать. — В основном проработка травм к этому и сводится, — продолжает психотерапевт. — Стараешься поставить этот временной штамп на воспоминании. Таким образом, — добавляет она, коротко пожимая плечами, — их наконец можно отправить в прошлое, туда, где им и место. Это не значит, что боль исчезнет совсем, — уточняет она. — Но она перестаёт быть такой острой, когда можно проложить между собой и ею некую дистанцию. Надеюсь, стало понятнее? Галадриэль кивает, обходя вниманием щемящее чувство в груди. — Не знаю, чего я ждала, — говорит она после в машине, когда они едут к Амариэ за Келебриан. — Наверное, тупо думать, что есть какой-то волшебный способ просто изгнать это из себя. — Но тебе всё равно хочется, чтобы он существовал. — Хал пожимает плечами. — Мне это тупым не кажется. Почему приходится разъёбываться с тем, в чём даже твоей вины нет? Галадриэль тоже неопределённо пожимает плечами. Они как раз заезжают на нужную улицу. — Но без разницы, да? Всё равно разбираться мне, раз они не могут. — И, солнышко, ты справляешься с этим на отлично, — замечает он. — На порядок лучше моей стратегии — просто притворяться, что мне абсолютно похеру, когда это явно не так. Он паркуется на улице, и она оборачивается к нему. — Ты про то, как… — Да ёб вашу мать, вы издеваетесь. Его взгляд устремлён вперёд, на дом. Она тоже смотрит в ту сторону, на подъездную дорожку для двух автомобилей, и на той в данную минуту стоит лишь машина Финрода. — Давай я просто… — начинает она, отстёгивая ремень безопасности. Он медлит. — Мы же просто её забираем, — говорит он в итоге. — Уж точно твой брат в состоянии выдержать… — сколько? Ёбаные полминуты? «Привет» и «пока»? — без того, чтобы всё полетело в задницу. — Голос его звучит не то чтобы очень уверенно. — Правда же? Галадриэль не отвечает и даже не смотрит на него в тишине, и тогда он вздыхает и откидывается на сиденье.  — Угу, подожду здесь. Входная дверь отворяется, на пороге её старший брат. — Галадриэль. Она кивает, пытаясь выдавить из себя улыбку послабее. — Привет, Фин. Я просто, эм-м… — Она заглядывает в пустой коридор позади него, отмечает, что в доме тихо. — А где Келебриан? Он вздыхает и приоткрывает дверь шире, пуская её внутрь. — Они в парке, вернутся с минуты на минуту. — Ну, — начинает она, заходя, — как у вас… Фин закрывает за ней дверь. — И зачем ты дала Амариэ фамилию психотерапевта? Галадриэль резко разворачивается, моргая и пытаясь подстроиться под неожиданную смену тона. — Э-э… потому что она попросила? — У нас всё нормально, — говорит он в манере, которая так и кричит: «Не суй нос не в своё дело». — Уверен, ты с… — Он умолкает, переводит дыхание. — Понятно, у вас чёрная полоса, но это не значит, что всё скатывается в никуда или… — Потому что мы пошли на психотерапию, — прерывает его она. — Нет ничего плохого в том, чтобы обратиться за помощью, если у вас трудности… — Галадриэль, если бы хотел знать твоё мнение по этому поводу, я бы спросил. — Холодный, каменный взгляд, глаза скорее серые, чем голубые. — Но, если что, я не ищу брачных советов от того, что никогда даже не был в браке. Усмешка вырывается у неё прежде, чем она успевает остановиться.  — Нет, тебе интереснее подсказки от Ангрода, как превратить жену в личного робота. — Она скрещивает руки под грудью и идёт вслед за ретирующимся братом на кухню. — Господи, Фин, ощущение, что ты хочешь, чтобы она ушла. Он закатывает глаза, трёт виски. — Ты сама не знаешь, о чём говоришь. — Да ну? Не знала, что, когда мужчина надевает тебе на палец кольцо, мир меняется до неузнаваемости, — произносит она со смехом. — Или так происходит лишь в том случае, если успеваешь заарканить девчонку до того, как ей можно легально употреблять спиртное? — По закону она могла пить, когда мы женились… Галадриэль возводит глаза к потолку. — Суть, Фин, в том, что всё было проще раньше, когда вы поженились, потому что она была ещё совсем девчонкой. Но теперь, когда она взрослая женщина, которая хочет, блин, наладить свою жизнь — жизнь, в которой она отчаянно пытается сохранить тебя, потому что она тебя любит, — ты всё никак не перестаёшь её за это наказывать. — Я не наказываю её за это, — возражает он, и в его голос вкрадывается намёк на раздражённость. — Но это не то, на чём мы уславливались. — Умоляю, — говорит она, облокачиваясь на столешницу. — Ты же не будешь серьёзно ждать от меня сочувствия за то, что твоя жена уже не совсем тот человек, которым была десятилетие назад. — Галадриэль, — цедит он, и на его скулах ходят желваки, — я правда не желаю говорить об этом, и тем более с тобой. — Не я подняла тему, — возражает она и следует за ним в гостиную. — Я здесь, только чтобы забрать своего ребёнка и поехать домой. Но ты мой брат, и, даже если не всегда мне симпатичен, я всё же тебя люблю и хочу, чтобы вы с Амариэ были счастливы. — Ого, ну спасибо, Галадриэль, — бормочет Фин, усаживаясь на диване. — Просто аттракцион небывалой щедрости.  Она ещё раз закатывает глаза. — Ну, да, блин, чистый минимум, согласна, — бросает она, не в силах загнать обратно мысль, которая так и просится наружу, — и всё равно это больше, чем исходит от тебя. Он уставляется на неё. — На что это ты намекаешь? Она бросает беглый взгляд на улицу, на машину, на мужчину, что ждёт внутри. Её обуревает гнев. — Ты поливал Хала грязью. Зачем?  Он качает головой и отводит взгляд. — Мы вроде как договорились оставить это в прошлом. В своей ярости она почти вскрикивает. — Это было до того, как я узнала, что ты, блядь, пытался выставить его совратителем! — Заметь, не я это сказал. Она вскидывает бровь. — А не ты ли говорил Аэгнору, будто я не знала никого лучше и будто Хал воспользовался… — Галадриэль, ты ничего не знала об истинном мире, — произносит он, повышая голос, после чего вновь слегка смягчает тон. — Да и откуда? Ты была ребёнком.  — Мы с Амариэ ровесницы. — Горячие злые слёзы липнут на ресницы. — Но, полагаю, это другое, да? — Галадриэль… — Секс с несовершеннолетней — это уголовка. Получается, именно ты здесь настоящий совратитель, — говорит она тихо, и ледяной её тон застаёт Финрода врасплох. — Ты, а не Хал. Открыв рот и покраснев, он молча смотрит на неё, жилка нервно бьётся на его будто сведённой судорогой щеке. — Ты не знаешь, о чём говоришь… — Ну, да, как и ты, — говорит она, понижая тон, когда до неё долетает детский смех. Она бросает взгляд в окно, на болтающих Амариэ с Халом, на Келебриан, которая тянет его за рукав, и её омывает облегчением. — Слава богу, — бормочет она и идёт было к двери, но всё же останавливается на выходе.  — И на всякий случай, Фин. — Галадриэль бросает последний взгляд в сторону брата. — Ты ей и в подмётки не годишься, и я закачу вечеринку, если она всё-таки пошлёт тебя на хер.  

***

Декабрьский вторник. Им по тридцати одному. Несмотря на всю уверенность и непреклонность, которую Галадриэль демонстрирует в процессе переговоров, если начистоту, пять лет кажутся ей слишком долгим сроком. Здравый смысл — та её сторона, что сосредоточена на подборе идеального времени и стабильности их отношений, — знает, что сейчас не слишком подходящий момент соглашаться на второго ребёнка. Пятилетнее промедление на самом деле больше служит в качестве предохраняющего механизма, отсрочки, призванной защитить её потрёпанную всеми ветрами семью из трёх человек от какого-то дальнейшего разрушительного воздействия. Вот что она держит в уме, отправляя ему по электронке статьи (обычно прочитанные лишь наполовину, просмотренные кусками, разбросанные тут и там по мириадам сайтов, на которых она бывает в течение рабочего дня), где объясняется, как счастье семейных пар отрицательно коррелирует с числом детей, или в которых возвещают о преимуществах быть единственным ребёнком в семье. — Ясное дело, — отвечает Хал однажды вечером, загружая посудомойку (есть способ сделать это правильно, но Галадриэль не обращает внимания, настаивая, что тарелки и так отмоются), — может, она и будет в великолепных отношениях с нами, и ей достанется наше безраздельное внимание, — (Галадриэль не комментирует издёвку, что кроется в его словах), — и всё будет хорошо и прекрасно до тех пор, пока мы оба не У-М-Р-Ё-М. Она закатывает глаза, отрезая кусок упаковочной бумаги. — Она тебя не слышит. Хохотнув, он достаёт из коробки под раковиной таблетку моющего средства. — Я в её возрасте постоянно уши грел. Он поднимает и закрывает дверцу ногой, и внутри в тот же миг начинает шуметь вода. — Слушай, — говорит он, моя руки. — Я всегда думал, что когда родителей не станет… Вода стучит о дно раковины, а Хал стоит, глядя в темноту за окном, размышляя. Галадриэль одним глазом поглядывает на любимого мужчину, морщась от того, как громко шуршит упаковочная бумага, прикрепляемая к коробке кусочками скотча. — Пока рос, — продолжает он со вздохом, закрыв кран быстрым тычком, но в остальном не двигаясь с места, — я думал… думал, есть я один. Ну, то есть, хуй знает, у меня вроде как были родаки, но… — Тягостный вздох, и его плечи смещаются вперёд по мере того, как всё больше веса он переносит на нержавейку в пятнах мыльной пены, ещё не успевших сойти. — Не нужно ворошить всю эту хренотень. — Да всё нормально. — Галадриэль изо всех сил старается выглядеть непринуждённо и спокойно, хотя в горле растёт ком. — Я знаю о чём ты. Хал плавно кивает, неотрывно глядя на пустую сушилку.  — Никогда, даже за миллион лет, мне бы и в голову не пришло, что моя жизнь будет такой, — роняет он признание низким, тихим голосом, точно сам не желая слышать этих слов. — Мне казалось… это… буду только я. И это ничего, это приемлемо, я, блин, смирился. Я умею быть один, это нормально. Она отодвигает в сторону только что запечатанную на кухонном острове коробку, утыкается подбородком в сложенные поверх столешницы руки, обдумывая вдребезги разбитые ожидания, мысль о которых при других обстоятельствах даже не пришла бы ей в голову. Ну конечно, если бы они не были вместе, Хал был бы с кем то ещё — обзавёлся бы домом подальше отсюда, наполненным светом, благодаря которому ужасы их общего прошлого сделались бы далёкими, как ночной кошмар. Другой партнёр, другой ребёнок, другая жизнь. — То, что ты это умеешь, не значит, что ты этого хочешь, — говорит она, и долгие секунды молчания лишь подкрепляют её странные, нелепые слова. — Хотя, если ты на самом деле хочешь… или хотел, видимо… — Солнышко, — произносит он со вздохом и оборачивается к ней, но она продолжает до того, как он успевает вставить ещё хоть слово. — Нет, это же не… Блин. — Мысленно она как бы замыкается, силясь разобраться в чувствах и выдать связное предложение, способное прорвать нечто, по ощущениям напоминающее некий непреодолимый барьер. — Это не критика, ладно? Знаю, ты думаешь, я всегда стараюсь вынести суждение… — Но так и есть, — говорит он, хмуро глядя на неё, хотя на месте вполне ожидаемой досады внезапно появляется скорее недоумение. — Не нужно врать, милая, ты ведь так и делаешь. В её горле зарождается стон. — Я совсем не это пытаюсь… — Тогда что ты пытаешься сделать? — спрашивает он, и его голос искрит, как спичка, которая вот-вот зажжётся. — По-моему, чертовски похоже на то, что ты сейчас высасываешь проблему из пальца. — Нет, — упорствует она, потуже затягивая волосы в хвосте и пытаясь таким образом скрыть то, как она нервничает. — Просто… нас вроде как затянуло во всё это, Хал. Не похоже, что мы принимали осознанное решение… Его лицо вытягивается, искажённое стыдом. — Нет, подожди. — Она трясёт головой и поднимает руки. — Это не то, что я… Я не думала затрагивать и эту тему тоже… — Угу, Галадриэль, — вздыхает он, — но затронула. Ладно уж, это справедливо. Она жуёт щёку изнутри, скрестив руки под грудью и поникнув. — Просто я о том, что у тебя были планы, в которых меня не было. — Голос слишком слаб и нерешителен, и, чтобы продолжить, приходится собрать всю волю в кулак: — И я разнесла их в щепки. Обдумав это, он кивает, складывает и вешает на ручку посудомойки кухонное полотенце. — Угу. Всё так, — говорит, будто факт констатирует. — И, возможно, попутно спасла мне жизнь. За это я пред тобой в неоплатном долгу. Она моргает и удивлённо наклоняет голову набок. — Ты… нет, — возражает она и неверяще качает головой, — нет, ты же только что сказал… — Солнышко, я хотел только объяснить, — произносит он тихо и треплет пятернёй волосы, — что если ты откажешься… если ты точно всё, не хочешь больше детей, или если не хочешь их больше конкретно от меня… я пойму. И приму. Потому что, видит Бог, блин, это, — и он кивает в сторону гостиной, из которой доносится едва слышный голос их дочери, напевающей какую-то мелодию, — в тысячу раз больше, чем я когда-либо рассчитывал получить от жизни. Так что да, — добавляет он со вздохом, встречаясь с ней взглядом потемневших глаз. — Скажи лишь слово — и всё. Закроем тему раз и навсегда, конец дискуссии. — Он кивает на подарок рядом с ней. — К остальным? — Ага, — шепчет Галадриэль, немного ошарашенная столь внезапным потоком информации. — Спасибо. Её первая мысль, как только звук шагов на лестнице тает, — он с ней неискренен. Он не откажется от собственных желаний в угоду её… и, может, если она будет честна с самой собой, она этого и не хочет. Но, прокручивая в уме его слова, она не находит ни намёка на фальшь. Только лёгкую горечь из-за поражения, смягчённую не то чтобы удовлетворённостью, но и не смирением тоже. А под всем этим — боль, острая, как от раны в боку.  Он её любит. Она это знает, знала много лет, но в ходе таких вот нежданных, непредсказуемых событий осознание этого ошеломительно. Слышать, как он прямо говорит то, о чём она давно догадывалась… что её возвращение в его жизнь разнесло его в щепки, переписало планы, сместило с намеченной орбиты… Это будто вскрывает что-то глубоко в её душе. Там, где ждала обиды, она встречает лишь благодарность. Это не укладывается у неё в голове. Её внимание привлекает голос Хала в гостиной: — И как долго это уже длится, а? — Не знаю, — следует неохотный ответ Келебриан. Её охватывает беспокойство, она вскакивает и со всех ног несётся к отцу и ребёнку. Хал стоит в коридоре, уставившись на то, что ещё предстоит увидеть Галадриэль.  — А мама знает?  — О чём это я должна... — начинает она и застывает на пороге, умолкнув.  Келебриан сидит на полу, потупившись, и сжимает в руках недавно взятую в библиотеке книгу в прозрачной пластиковой обложке. — Извините.  — Нет, — говорит Хал, и, когда подходит к ней, в его зелёных глазах — сожаление. — Нет, ты не сделала ничего дурного. — Он опускается на пол рядом с дочерью, ложится на живот. — Иди-ка сюда, давай поглядим. — Ты что… читала её? — спрашивает Галадриэль, садится на диван и откидывается на его спинку. Келебриан кивает, затем открывает книгу. Хал указывает на посвящение, останавливая её попытки отыскать нужную страницу. — Что здесь написано? — спрашивает он спокойно. — Э-э, — начинает Келебриан, сосредоточенно формируя звуки и водя пальцем по буквам. — М… моему, — начинает она, и они кивают, — моему сы… сыну.  

***

Последняя среда в декабре. Им по тридцати одному. Разморённая несколькими бокалами шампанского, Галадриэль прислоняется спиной к стене и лениво наблюдает с другого конца комнаты за своим парнем. Медленно трогает ожерелье — рождественский подарок, который Хал создал вместе со своим отцом, наряду с очень похожим, но не совсем таким же — для Келебриан. Она по привычке теребит кулон на золотой цепочке, и её красные губы растягиваются в нежной улыбке. Погружённый в оживленный, хотя и не различимый отсюда разговор с Береном и Элрондом, Халбранд не замечает её внимательного взгляда, её наблюдения за тем, как он переминается с ноги на ногу, как опирается плечом на дверной косяк перед тем, как заговорить. Пожав плечами, он комментирует что-то, и Элронд разражается хохотом, а Берен хлопает его по плечу. Единственный признак того, что Халу весело — помимо едва заметной улыбки, — углубившиеся лучики вокруг зелёных глаз. Она отпивает ещё немного, как раз когда он находит её взглядом и чуть приподнимает брови. Жест, к которому она привыкла за полтора десятка лет. Как бы заверение, что всё по-прежнему хорошо, что он не зашёл слишком далеко, никого не выбесил. Она сглатывает и едва не давится пузырьками газа, и его глаза сужаются и темнеют на тон. Никто не заметит, за исключением девушки, которой это адресовано. Её улыбка становится шире, озаряя лицо, и она качает головой, давая ему знак оставаться на месте, но он всё равно задерживается на ней взглядом ещё немного дольше и переключается на других, только когда собеседники обращаются непосредственно к нему. — Скажи ты мне пятнадцать лет назад, что будешь здесь с Халбрандом Смитом, — тихо произносит Лутиэн, боком приближаясь к подруге, — я бы назвала тебя пиздаболкой. К щекам Галадриэль приливает жар. — Я бы и сама так сказала, — соглашается она, пока та наполняет её бокал. — Ну, может, только другими словами. Лутиэн наливает и себе, после чего ставит пустую бутылку на ближайшую ровную поверхность. — Этот мужик явно повлиял на твой, так скажем, ныне колоритный лексикон, — поддразнивает она. — Ну и славно, немножко раскрепоститься — то, что тебе всегда было нужно. Галадриэль закатывает глаза, не в силах сдержать улыбки. — Ты должна была за это отвечать, разве нет? Вытаскивать меня на тусовки, врать предкам о том, где мы… — Ой, да ладно. — Лу со смехом тихонько стукает её в плечо. — Я всего лишь слегка оживляла обстановку. Ты была такой паинькой! Никогда бы не подумала, что из нас двоих незамужней матерью будешь именно ты. Нарастающее опьянение мешает этой непреднамеренной шпильке задеть по-настоящему. Галадриэль сглатывает горечь и предпочитает неловкости будничное пожатие плечом.  — А помнишь, как затащила меня на ту первую вечеринку братства? Лу делает вид, будто подавляет рвотные позывы, что совершенно не вяжется с её внешним видом.  — Клянусь, если наши дети выкинут что-то подобное, своему сыну я… — Господи, ты прямо как твоя мама, — произносит Галадриэль, давясь смехом. — Нет, с Диором всё в порядке. Ну, в смысле, он такой славный малый, Лу… Такой искренний, такой добрый мальчик — научил подругу читать, просто потому что ему не понравилось, что она может упустить что-то важное. — Её лицо теплеет от улыбки, несмотря на мрачность, что вкрадывается в её голос. — Что-то подсказывает мне, что именно за Келебриан нам придётся присматривать, когда они подрастут. Тронутая этим, Лутиэн широко улыбается. — Она — дитя Хала, в конце концов. И кстати, — заявляет она с наигранным раздражением, — позавчера за ужином нам пришлось вести с Диором незапланированную беседу о том, откуда берутся дети — спасибо вашей дочери. — Берен говорил. — Галадриэль хмурится — виновато, но при этом и забавляясь тоже. — Блин, прости, она как-то зациклилась на том, что мы не женаты, и я не сообразила, что ты могла… — Наврать? — Подруга коротко усмехается. — О да, это полностью на моей совести. Ну, а я думала, что бзик на свадьбах у Келебриан в прошлом. Галадриэль чувствует, как кривится лицо. — Да так и было. Не знаю, что случилось, но это опять всплыло прямо под Рождество. — Жар расползается от груди вверх, и она переминается с ноги на ногу, что есть мочи пытаясь выглядеть как ни в чём не бывало. — Глупо, конечно, но на минуту мне показалось, что, может, Хал… Она так и не заканчивает предложение, по жалости в лице Лутиэн понятно, что она уловила суть. — Блин, Гал, я не хотела… — Да нормально. — Галадриэль осушает свой бокал, запрокинув голову и чувствуя, как длинные волосы задевают голую спину. — Правда. Всё нормально. Лу медлит, затем произносит тихим голосом прямо на ухо Галадриэль: — Как бы там ни было, вы сейчас более муж и жена, чем некоторые знакомые нам парочки, что очертя голову бросились к алтарю. Заправив за уши волосы, Галадриэль бросает мимолётный взгляд туда, куда едва заметным кивком указывает Лу, и видит недавно прибывших: своего старшего брата с женой. — Сильно по-сучьи прозвучало? — спрашивает подруга с явным сожалением. — Конечно нет. — Машинальная и очевидная ложь — но Галадриэль это не особо парит. Она слишком взволнована из-за Хала, который, обменявшись неловкими кивками с Фином, с сигаретами в руках рванул к двери в сад. — Мне просто надо… Лу понимающе кивает. Хал поднимает взгляд, когда Галадриэль выскакивает за дверь и осторожно идёт к нему под навес, обсыпаемый стаккато тяжёлых капель дождя. — Тут холодрыга, замёрзнешь… Она с улыбкой постукивает по краю своего вновь наполненного бокала. — Эта штука меня утеплила, но спасибо за беспокойство. И всё же она обхватывает себя руками.  Он предлагает сигарету, потом проводит ладонями по оголённой коже её плеч, чтобы согреть.  — Ты вроде говорила, что только Амариэ… — Она мне так сказала, — вздыхает Галадриэль. — Видать, он передумал. Ты в норме? Халбранд отвечает с заминкой, неотрывно глядя в окно, на празднование внутри: — Угу. В лёгком ахуе, но в целом переживу. Она ступает ближе, чувствуя, как жар его тела смешивается с её собственным, и отдаёт ему сигарету. — Спасибо, что идёшь навстречу. Знаю, это мои друзья, и тебе не то чтобы… — Да покатит, солнышко, — говорит он лишь с намёком на дискомфорт. — Пока не пришёл Финрод, было почти прикольно.  В уголках его губ прячется невольная улыбка, и он, придвигая Галадриэль ближе, отводит ей волосы за плечи. Она прячет похожее выражение лица, обнимая его, прижимаясь щекой к груди. — Нравится видеть тебя здесь. Моего человека и… — она поднимает на него глаза и сосредоточенно подбирает верные слова, — остальных моих человек? Халбранд давится смешком и закатывает глаза. — Угу, милая, тебе точно хватит, — говорит он и забирает у неё из рук шампанское. — Хал. — Хихикая, она тянется за своим бокалом, но Хал просто поднимает его выше. — Я ещё даже не опьянела, — хнычет она и, опираясь на его плечи, привстаёт на носочки, будто это помогло бы ей дотянуться. — Угу, не нализалась, хочешь сказать, — произносит он тихо, обнимает за талию и притягивает к себе ещё ближе. Она улыбается ему в губы, ощущая себя лёгкой, почти невесомой впервые за несколько месяцев. — М-м, стой, — тянет она, только немного отстраняясь и продолжая обнимать его за плечи, — в каком смысле «не нализалась»? В смысле алкоголя или… — Иисусе, принцесса. — Каждый звук осязаем, сопровождаемый мягким прикосновением его губ к её горлу и подбородку. — Ты меня в могилу сведёшь.  Её заливистый смех — как звон колокольчика. — Почти полночь, — бормочет она, глядя, как он допивает остатки и ставит пустой бокал на край садового вазона. — Никто нас не хватится.   — Что, нам опять по семнадцать? — спрашивает он, и теперь, когда она проводит большим пальцем по его скуле, в его глазах больше света. — Запрёмся в какой-нибудь пустой спальне и… Она глотает эти слова, не в силах устоять перед сухим, терпким привкусом вина на его губах, и млеет, ощущая, как тот быстро меняется на вкус дыма, за которым — эта безошибочная сладость. — Только на этот раз, — выдыхает она между поцелуями, — тебе можно… м-м, даже желательно… ах! Её спина встречается с кирпичной облицовкой дома, и тело Хала, вжатое в её, закрывает от посторонних глаз.  — Продолжай, — тихо произносит он, оттягивая лиф платья и запуская под него руку, — желательно что? — Желательно… э-э… — Слова в голове скачут друг через дружку, и она отвлекается на то, как оживают под его большим пальцем нервные окончания на её груди. Она сдёргивает с плеча одну лямку, облегчая ему доступ. — Ебать, Хал. — Этого хочешь, принцесса? Будь хорошей девочкой и пользуйся словами, — отвечает он тихо, пощипывая уже затвердевший сосок, перекатывая его между пальцев. — Такие охуенные сиськи. Из-под трепещущих ресниц она смотрит, как он наклоняет голову и принимается работать и руками, и ртом — задирает подол, прикусывает кожу на ключице, и каждый нерв словно вспыхивает. Внутри внизу разливается тяжёлый жар, выжигая зимнюю прохладу. — Милая, сосредоточься, — журит он, затем стягивает с неё трусики и кладёт к себе в задний карман. — Скажи, блин, чего ты хочешь. — Тебя, — выдыхает она, цепляясь за всё, что может достать — хватает за рубашку, потом притягивает его за волосы для нового лихорадочного поцелуя. Она знает, он чувствует на её губах вкус этого оголённого желания. Он вырывает у неё тонкий стон и тут же накрывает его ртом, закидывая её колено себе на бедро и неустанно кружа большим пальцем на клиторе. — Я твой. Слова кажутся неуместными, точно признание, обронённое по ошибке. Может, он пьян. Может, это не более чем красивая ложь, всего лишь следствие чрезмерного погружения в момент. Она говорит себе, что это преувеличение, что было бы глупостью записывать это в факты, невзирая на то, как сносит ей от этого крышу.  — Я, блин, всегда был твоим, — говорит он вновь, чётко и уверенно, скользя ладонями вниз по её бёдрам, чтобы приподнять её над землёй.  — Ебать, я люблю тебя, — шепчет она ему в шею, и из тона отчаяние так и сочится, отчего кажется, будто она почти плачет. — Я хочу тебя. Чувствуется, как он напрягается — пуговицы на рубашке натягиваются, и она бросается их расстёгивать. — Солнышко… — Не останавливайся. Нет смысла скрывать своё полупьяное отчаяние, как только по ней проносится очередная волна жара, неся её ближе, и ближе, и… — Нас увидят, — бормочет он лишь слегка тревожно. — Мне по-о… Да какая, нахрен… — Ногти вонзаются в него, и она пытается нащупать опору, выносимая в астрал каждым касанием, каждым всхлипом, который пытается подавить. — Просто выеби меня, — яростно шепчет она ему на ухо, силясь проморгаться и восстановить поплывшее зрение, боясь, что он остановится, как только она кончит, по-прежнему полая и снедаемая желанием. — Я выебу тебя дома, принцесса. Она мотает головой. — Мне нужно… блядь… немедленно… — Будешь спорить? — не останавливаясь, спрашивает он так тихо, что ей почти не слышно за собственным рваным дыханием. — Или побудешь умницей, — теперь немного грубее, отчего новый в последний миг проглоченный всхлип едва не прорывается наружу, — и заткнёшься?  Слова парят вокруг неё, вот только она всё никак за них не ухватится, поглощённая попыткой не издавать ни звука, хотя предельно близка к разрядке. — Но… — Прекращай ныть, принцесса, — требует он, и голос обвивается вокруг неё, раскаляя добела, грозя сорвать какие бы то ни было путы, что ещё удерживают её на краю, — и просто кончи.

***

Первый день года. Им по тридцати одному. Галадриэль резко просыпается в своей постели. Вокруг густым туманом лежит тишина, мешая быстро сориентироваться — задача, которую осложняет головная боль. Последнее, что она помнит, — как искала свою обувь у Лу, не обращая внимания на неодобрительные взгляды брата. Нет, стоп… ещё была поездка домой, и она сидела, прислонившись лбом к холодному окну и лишь время от времени улавливая слова Хала. Наверное, она заснула, ибо не помнит, ни как очутилась внутри, ни как платила няне, ни как раздевалась… Она смотрит на часы на тумбе. Без четверти девять. Нет логичного объяснения тому, что дома так тихо — Келебриан, как и её отец, всегда встаёт рано и сама занимает себя, пока он не вернётся с утренней пробежки. Выпив воды из стакана, явно поставленного для неё здесь Халом, она нехотя встаёт с кровати, щурясь в свете, что затапливает коридор второго этажа. Дверь Келебриан открыта, кровать пуста. Галадриэль, пошатываясь, медленно спускается вниз, влекомая перспективой кофе с блинчиками и такого желанного душа — именно в этом порядке. И только когда проникает в вены первый кофеин, она замечает слабый гул музыки, долетающий из гостиной. Укутавшись поплотнее в свитер и изобразив на лице более или менее приятное выражение, она просовывает в комнату голову и открывает было рот для приветствия, но в итоге ничего не произносит. Хал лежит на диване, а по телику бегут титры мультика, но ни отец, ни дочь даже не в курсе. Он обхватил спящее дитя руками, грудь приподнимается и опадает, и с его мерным дыханием голова девочки тоже чуть покачивается.  Стараясь не разбудить своих любимых, с улыбкой, что расцветает в уголках её губ, Галадриэль тихонько заходит в комнату. Усаживается в кресле у окна, подтягивает к груди колени и принимается осторожно пить кофе, ощущая тепло спокойствия и удовлетворённости, что омывает изнутри.   Вот бы застыть в этом мгновении навечно! Вот бы их первый ребёнок, которому через какой-то месяц будет шесть, всегда оставался маленьким и защищённым от всех тревог… Она мысленно осекается, но отчего — понимает не сразу. Прослеживает очертания каждого слова, пробуя звуки на вкус, будто язык — нечто для неё новое, и вот наконец одно прилагательное являет себя, выделенное жирным шрифтом. «Первый» подразумевает множественность. А это последнее, чего она хочет. Верно? Она прикусывает губу, откидывается на спинку кресла, чтобы было лучше видно пару на диване. Из-за похмелья не так-то просто отмахнуться от любопытства, что свербит под кожей, — зачаток томного желания, что легко пробуждается к жизни, как только она дарит волю сознанию блуждать везде, где ни заблагорассудится. Вопреки всему, во что она склоняет поверить Хала, есть в ней что-то, какая-то часть её, и та становится всё громче и настойчивее с каждым разом, когда ей дают высказаться. В глубине души ей нравится мысль завести ещё одного ребёнка. Здравый смысл сильнее; он с лёгкостью отговаривает её, отметая это желание как обычную фантазию, порождённую гормонами. Она напоминает себе, как невыносимо быть беременной, как она зареклась когда-либо проходить через это вновь. Но, опять же, много лет назад она клялась, что никогда не станет матерью, убеждённая, что это просто не её и никогда не будет. А теперь она не мыслит жизни без Келебриан. Да, при воспоминании об обстоятельствах её зачатия в груди до сих пор делается тревожно тесно, и всё же она понимает, что если бы Хал по-настоящему намеревался вновь пренебречь её независимостью, их семья уже состояла бы из четырёх человек.  — Привет. — Его голос, тихий и хриплый спросонья, возвращает в реальность, втягивает в настоящее. Хал пару раз моргает, трёт глаза кулаком, другой рукой всё ещё обнимая дочь. — Сколько сейчас… — Начало десятого, — отвечает она тихо. — Я тоже только проснулась, всё нормально. — Твою ж мать, — произносит он, зевая, и тихонько тормошит Келебриан, пытаясь разбудить. Галадриэль качает головой. — Пусть поспит. — И тусуется до самой ночи? — Он приподнимает бровь. — Хер там. Только если ты сама не планируешь допоздна с ней… — Келебриан, милая, — перебивает Галадриэль, подрываясь к дочери, и грудь Хала сотрясается от плохо скрываемого смеха. — Вставай, детка, а то проспим всё самое интересное.

***

Январская среда. Им по тридцати одному. — Да я нормально, честно, — говорит Галадриэль, но слова липнут к глотке, и её вновь передёргивает. — Мне надо на работу. — Блин, не тупи. Ладонь Хала на её лбу прохладна. — Я в порядке. — Её голос всегда звучал так слабо? — Обычная простуда. Он вздёргивает бровь. — Милая, пока жар не спадёт, никуда ты не пойдёшь. Она хмурится. — Но… — Отпросишься. По тону понятно: обсуждению не подлежит. К субботе ей становится хуже, и Хал настаивает на том, чтобы обратиться к врачу. Галадриэль, насупившись, сидит на краю кровати. — А Келебриан… — …с моей мамой, — отрезает Хал спокойно. — Руки вверх. — Малыш, я знаю, как ты волнуешься, когда я болею, — начинает она, пока он её одевает, — но тебе не кажется, что ты чересчур… Неприятный лающий кашель вдруг сотрясает грудную клетку, не давая договорить. Хал стоит, привалившись плечом к стене, и смотрит, как она пьёт воду. — Так что ты хотела сказать? Она пытается закатить глаза, но измождение одерживает верх. — Ладно.  Тремя часами позже Галадриэль снова в постели, теперь уже официально с бронхитом. — Не хочу пропустить твой день рождения, — произносит она тоненько, принимая у него стакан с водой. — Тогда будь паинькой, пей своё лекарство, — бормочет Хал, приглаживая её волосы, затем суёт ей в ладонь таблетки, — и ты нихуя не пропустишь.

***

Та же суббота в апреле. Им по двадцати одному. Остаток дня Галадриэль проводит за просмотром страничек Хала в соцсетях — будто к экзамену готовится. Как бы глупо и неуверенно она себя ни ощущала, невозможно устоять перед желанием изучить каждое фото (в основном это те, на которых он отмечен; выложенных им самим почти нет) на предмет мельчайших подсказок о том, каким он стал за время их продолжительной разлуки. В глубине души она задаётся вопросом, делал ли он то же самое. Видел ли фотки Келеборна, что годами загромождали её стену, заметил ли, когда все они исчезли в одночасье, сменившись ворохом фотографий из поездки на весенних каникулах, в которую её вытащила Лу, настаивая, что пришло время оправиться и двигаться дальше. Галадриэль думалось, ей не от чего особо оправляться, а это подругино «двигаться дальше» порядочно смахивало на «найти кого-нибудь нового». И хотя не признавалась в этом, но она уже видела раньше все эти фотки Хала, ибо каждой ночью на протяжении той поездки, благополучно лёжа в кровати после решительного отказа поддержать очередную затею, что бы ни предложила Лутиэн, Галадриэль оказывалась на странице его профиля — во мраке разжигая то желание, которое ей так и не удалось затоптать в себе окончательно, но с которым она была не в силах встретиться лицом к лицу при свете дня.  И лишь теперь, в относительной безопасности собственной спальни, с отключённым вай-фай на телефоне, она впервые за годы позволяет этому чувству наконец ею завладеть.  Они должны были быть вместе.  Таким было их безмолвное соглашение, когда они решили подать документы в один и тот же колледж — решающий фактор, выдвинувший это конкретное учебное заведение на первое место в её списке. Она ещё может оживить в памяти едва заметную улыбку, что тронула губы Халбранда в ответ на её предложение, и то, как радостно забилось сердце, когда он согласился. Четыре года, будучи взрослыми, встречаться — и не прятаться более за тёмными стёклами запаркованного автомобиля, и не довольствоваться пустыми спальнями и коридорами, и не волноваться, что их могут увидеть. В колледже они могли бы гулять по улицам, и он обнимал бы её за плечи. Они бы целовались у всех на виду. Однажды даже могли бы проснуться в одной постели. Жар приливает к щекам при этой мысли, вдруг загудевшей в разуме, словно она никогда не исчезала насовсем. Нет, она, притаившись за углом, лишь ждала возможности заявить о своём неизменном существовании. Противостоя семье, Галадриэль не озвучила эту часть истории — что она приняла решение и находилась в той машине с весьма определённой целью. Когда Финрод открыл ту дверь, всего за пару дней от её выпуска из старшей школы, Галадриэль уже была на полпути к исполнению задуманного и больше не боялась своих желаний. К тому времени как она приняла душ и закончила наносить макияж, у неё уже был готов план отступления — на случай, если Хал будет не так рад этой встрече. Различные варианты перегруппировки в зависимости от степени его презрения. Но в итоге, выбрав наряд, она ощущает, как беспокойство тает в лучиках надежды при мысли, что к концу вечера её тёмно-синяя юбка наконец окажется на полу его спальни.

***

Суббота в конце января. Галадриэль тридцать один, Халбранду тридцать два. — Постойте-ка, — говорит Исильдур и с кривой усмешкой оборачивается к другу, — а разве Хала не вышвырнули из палаты во время рождения Келебриан? Галадриэль поджимает губы, пряча смех, и косится на Хала, на коленях которого сидит. Тот закатывает глаза и кивает. — Угу. Я определённо был не на высоте. — А что случилось? — спрашивает Мириэль тоже чуть ли не со смехом. — Мне казалось, ты был там в самый разгар… — Не наседайте на парня, — говорит Аэгнор, — как-никак у него днюха. Ещё кивок от Хала. — Этого я не пропустил, меня позвали обратно на самое интересное. Но, блин, не знаю. — Тихий, самоуничижительный смешок. — К тому времени у неё схватки были уже… сколько? Шестьдесят часов? Ну, я, понятное дело, держался с трудом, и, наверное, было решено дать мне передохнуть. Галадриэль сглатывает, избегая смотреть ему в глаза, а на щёки слегка наползает жар. Тут Элронд отрывает взгляд от своей тарелки, держа в руке вилку с кусочком торта. — О, выглядит знакомо, — говорит он тихо. — Теперь вы просто обязаны рассказать. Она кожей ощущает взгляд зелёных глаз, и Халбранд чуть крепче обнимает её за талию, будто от этой связи ему делается легче.  — Про то, как… — Ага, — шепчет она и прикусывает губу, водя пальцем по воротничку его рубашки. На миг он замолкает, и она было начинает волноваться, что он расстроился, но вот он издаёт тихий смешок. — Давай тогда, фиг ли. Дождавшись одобрительного блеска в его глазах, она продолжает: — Бывает, Хал нервничает в больничной атмосфере, но тогда было чересчур даже для него… — Не приведи господь мне отнестись серьёзно к рождению нашего ребёнка, — произносит он с усмешкой. — Ну а что? Всего лишь, блин, самый важный день в нашей жизни, но ладно. Она терпит поражение в борьбе с собственной улыбкой и сжимает его плечо. — Малыш, ты не давал мне ответить ни на один вопрос. Ты никому вокруг даже не позволял договорить до конца. В изумрудных глазах блестит задор. — Солнышко, не понимаю о чём ты, — бормочет он, водя губами по её руке. — Я просто говорил по делу. Она возводит глаза к потолку и обнимает его за шею.  — Ну так вот, они попросили тебя выйти, а потом завели со мной разговор в духе «как дела дома», что было неожиданно, мягко говоря. — Ну, я уже сказал, — произносит он со смешком, — что был не на высоте. — Блин, — говорит Берен, пробегая рукой по волосам и наклоняясь к сидящей рядом жене. — У нас тоже была такая беседа, — вспоминает он с ухмылкой, — только это меня вытащили в коридор и допытывались, чувствую ли я себя в безопасности с Лу. — Ты ведь сказал, что нет? — любопытствует Элронд, с деланным страхом косясь на Лутиэн. — Все свои, Берен, можешь нам рассказать. Хохот на последнем слоге вдребезги разбивает иллюзию спокойствия, и гостиную Смитов-Нолдор в мгновение ока охватывает безудержное веселье. В груди Хала рокочет смех, вибрации теплоты и спокойствия проникают в Галадриэль, постепенно заполняя всю её светом. Внимательным, неторопливым взглядом окидывает она комнату и старается запомнить малейшие нюансы, не желая упустить даже крошечного, самого, казалось бы, незначительного оттенка в этом мгновении. Она подмечает золотой блеск заколки в волосах Лутиэн — тот же свет, что искрится на обручальном кольце, когда подруга в шутку хлопает по руке ухмыляющегося Берена. Она поражена тем, как комфортно, кажется, сейчас Элронду, который с улыбкой вновь усаживается поудобнее. Мириэль рядом закатывает глаза, но то, как уголки её губ дёргаются вверх, когда она приподнимает бокал, от внимания Галадриэль также не ускользает. На диване Исильдур кивком указывает своей девушке на фотографии новорождённой Келебриан, что красуются, вставленные в золотистые рамочки, на каминной полке из тёмного дерева, и пальцы влюблённых переплетаются. В очаге потрескивают поленья, чуть шевелясь и окутывая будущее воспоминание тёплой поволокой. Аэгнор сидит на полу напротив, прижимая жену спиной к своей груди и приобняв за плечи, гладя её щёку пальцем размеренно и расслабленно. Ресницы Андрет слегка трепещут — прикосновения мужа прогоняют из её позы любое напряжение, какое бы ни оставалось. Рука Халбранда согревает плавный изгиб её поясницы, и от этого кожу словно покалывает крошечными иголочками, заставляя враз ощутить всем телом собственное присутствие. В животе зарождается лёгкий трепет. Спустя миг она понимает, что это — мгновение счастья, и тёмная тень грусти, что скрылась под ним, недосягаемая, это подтверждает.  Может, он был прав. Может, эти моменты имеют значение лишь из-за своей ускользающей, эфемерной природы. Может, та всепоглощающая боль, что, как ей когда-то казалось, сожрёт без остатка, на самом деле помогла создать пространство для новых чувств — для этого драгоценного сплава довольной безмятежности и заразительной радости, неудержимого восхищения и торжества любви, соединённых вместе нитью упрямой надежды. Хал трогает ртом её шею и произносит благоговейно, точно в молитве: — Охренеть, я так тебя люблю. Он чуть смещается, и Галадриэль с едва слышимым смехом спускается немного ниже. Она берёт его лицо в ладони и наклоняется, прислоняется к его лбу своим. Её голубые глаза наполняются обожанием, встречаясь с изумрудным взглядом любимого ею мужчины.  — Знаю, что любишь, — выдыхает она и приникает ближе для поцелуя.

***

Субботнее утро в середине февраля. Халбранду тридцать два, Галадриэль тридцать один. Она сидит на краю ванны, силясь определить линию, где предвкушение выцветает до тревожного ожидания, и понять, что же она чувствует на самом деле. Если положительный, думает она с невесёлой усмешкой, то на этот раз хотя бы не нужно будет думать о том, как это могло произойти. Тут всё понятно, если учесть прорву лекарств от кашля и антибиотики, которые она принимала в течение недели до дня рождения Хала. Другая пара, более ответственная, уж наверное не забыла бы о дополнительной контрацепции, но едва скрылись за поворотом фары последних гостей, как Галадриэль с Халбрандом, оба изрядно выпившие, не преминули воспользоваться редким шансом насладиться уединением пустого дома и усеяли пол гостиной сброшенной и сорванной одеждой. Когда время на таймере бесшумно истекает, результат в окошке оказывается неудивителен, зато поток нахлынувших эмоций застигает врасплох. Она заворачивает тест в туалетную бумагу, засовывает его вместе с упаковкой на самое дно мусорного пакета в урне, затем вынимает его, на цыпочках выходит из ванной и через их тёмную спальню выносит его на улицу. Помыв руки на кухне, она наконец присоединяется в постели к Халу и через пару минут засыпает под гипнотический ритм его дыхания.   Она медленно пробуждается, согретая как льющимся из окна солнечным светом, так и теплом Халбрандовой руки, что лежит у неё на спине. — М-м, — выдыхает, потягиваясь, а он тем временем приспускает одеяло и распутывает кокон, в который она завернулась. — Который час? — Для тебя рано, солнышко. — Он целует спину, чуть ниже лопатки. — Эстэ пришлось перенести сеанс, а Келебриан не терпелось провести утро с дедулей, так что… Кивнув, она сдвигается и освобождает место на подушке для его головы рядом со своей, хотя вся нижняя часть его туловища остаётся на краю кровати. — Не помню, когда мы в последний раз проводили утро вдвоём, — говорит она, зевая, — только ты и я. С тихим смешком он кладёт ей на затылок ладонь, притягивает к себе и целует в лоб. — Подумал, тебе понравится, как это прозвучит. Но, если ты ещё сонная, мы можем просто лечь и… Окончание его фразы она проглатывает, всё ещё в полусне, однако блуждание его рук направляет её всё ближе и ближе к миру яви. Она цепляется за его футболку, притягивает ближе и переворачивается на спину, и золотые волосы разбрасывает по простыни на манер гало.  Он накрывает её собой, и его руки ложатся ей на бёдра, задирают шёлк ночной рубашки, и наконец кружевная оторочка подола оказывается на талии. В его движениях есть какой-то намёк на беспокойство, но она не успевает задуматься о его причине, потому что его губы вновь на её, и он бормочет ей в рот свои не до конца сформированные мысли. — Блядь, люблю тебя. — Его руки взлетают к её груди, мягко сжимают. — Такая охрененно красивая. — Она разводит для него ноги, и ткань его джинсов царапает кожу. — Девочка моя, скажи, чего ты хочешь. — Тебя, — выдыхает она, задирая его футболку, хотя он тут же перехватывает инициативу: сжимает ворот в кулаке и стягивает с себя одежду. Галадриэль оглаживает его торс — скользит ладонями по аккуратным бугоркам мышц, которые так прекрасно знает, затем спускается к местам помягче, где под нажимом плоть проминается. — Просто… м-м… тебя. Он улыбается ей в шею, прикусывает кожу, побуждая Галадриэль прочертить ногтями длинные полосы вдоль его спины. — Блин, я уже есть у тебя, милая, — бормочет он, сдвигая вбок трусики, и жар разливается внутри, увлажняя её ещё до того, как он даже к ней прикоснётся. — Чёрт, ты мокрая. Можно записать на свой счёт, принцесса? Она кивает, глотая всхлип. — Словами, милая. — Деликатное напоминание. — Скажи, чего ты хочешь. Тьма в его голосе заставляет её сладко содрогнуться в предвкушении. — Потрогай меня, — произносит она, ёрзая всё неистовее, и пальцы, что поймали его руку за запястье, слегка трепещут. — Только этого? — спрашивает он, обжигая дыханием грудь, и Галадриэль еле сдерживается, чтобы не заскулить. — Просто чтобы потрогал? Она мотает головой. — Трахнул, — шепчет, закидывая ногу ему на талию, словно страшась, что он уйдёт. — Хочу кончить. — Знаю, милая, — говорит он, вытягивая её руку к верхнему углу кровати и накидывая на запястье манжету. — И так и будет. — Галадриэль и не заметила, как он вынул из-под матраса ремни, но её другая рука тоже зафиксирована прежде, чем она успевает опомниться. — Это я обещаю. Глубоко внутри она объята трепетом, дыхание перехватывает. — Хал… — Веди себя хорошо, — предупреждает он и стягивает с неё бельё, глядя потемневшими глазами. Она сглатывает, скидывает на пол одеяло, пока он расстёгивает ремень. — А не то что? Он качает головой и тихо усмехается. — Всегда надо по-плохому, да? Галадриэль прикусывает губу, но улыбка всё равно просачивается на её лицо. — Ты ж, блин, это обожаешь. — Смотри у меня, принцесса. — Брови приподнимаются чуть выше, ладони находят её дрожащие бёдра, разводят и так широко, чтобы поместились его плечи. — У твоего милого ротика есть привычка втягивать тебя в неприятности. — М-м, — вздыхает она, прикрывая глаза, как только его язык встречается с её складочками, — ни в чём себе не отказывай.

***

Та же апрельская суббота. Им по двадцати одному.  — Так-так-так, поглядите-ка, кто решил припоздниться по-модному! — выкрикивает Исильдур ещё до того, как у неё появляется шанс осознать, где она… и кто ещё здесь может быть. К лицу приливает жар, как только он заключает её в свои медвежьи объятия, пахнущие марихуаной и выдохшимся пивом. — Исиль, — смеётся она, — дай вздохнуть.  — Вот блин, виноват, — бормочет он, тут же отпускает её и ведёт в просторную кухню. — Признаться, думал, ты не появишься. — Он кивает на бутылки со спиртным, выставленные вдоль стойки, выуживает банку пива из ведёрка, в котором, как она догадывается, раньше был лёд. — Выбирай чем травиться. Хал где-то тут ходит… Галадриэль тормозит его, хватая за плечо. — Ты сказал, что я буду? — спрашивает она, пытаясь усмирить разбушевавшийся пульс, пока откручивает крышку у бутылки водки. — Он недоволен? Если что, я могу просто уйти, это ничего… Исильдур фыркает и отмахивается от её тревог так, будто это вообще не проблема. — Да расслабь булки, Гал, я ему, блин, ни словечка не сказал. Решил, лучше никого не обнадёживать. Вроде тут на заднем дворе тёрся, — бормочет он, отодвигая стеклянную дверь и высовывая наружу голову. Сердце замирает в ужасе от того, что он вот-вот сделает, и она опрокидывает в себя стопку. — Исиль… — Эй, Хал! Э-эй, Халбранд! Халбранд. — За этим звучит его громкий, задорный смех. — Чувак, давай, греби сюда, я не собираюсь здесь всю ночь торчать. С крыльца доносится голос Хала, пронизанный его обычным сарказмом. — Извини, — говорит он кому-то, и этого звука довольно, чтобы её лёгкие резко покинул весь воздух. Паника перерождается в странное спокойствие в тот же миг, как слышатся его знакомые шаги. Исиль с горящим взглядом подводит к ней своего друга. — Вот он. Его голос доносится откуда-то издалека до девчонки, которая медлит, отчаянно желая, чтобы эта секунда, когда возможность перетекает в надежду, длилась вечно. — Галадриэль, — выдыхает Халбранд благоговейно, точно в молитве. Её губы расплываются в улыбке, и она делает вдох поглубже, безмолвно прося какую угодно высшую силу, что существует или не существует в этом мире, дать ей последний шанс сделать всё правильно.

***

Та же суббота в феврале. Галадриэль тридцать один, Халу тридцать два. Спустя три оргазма, с солёными дорожками на щеках, Галадриэль начинает жалеть об использованном речевом обороте. — Не могу… Хал… ох-х… это слишком, слишком, — стенает она, чувствительная, как оголённый нерв, и тянет свои путы на запястьях, в то время как её ноги плотно сведены вместе. — Ты можешь, и ты это сделаешь, милая, — произносит он, вжимаясь в неё с очередным резким толчком бёдер. — Найдётся же ещё один для меня, правда, милая? Она качает головой и прикусывает губу, когда он завладевает новым пространством внутри неё. «Слишком», — твердит её разум, но вот по телу проносится разряд — словно наркотик растекается по жилам, вымывая это слово, — и вот она почти готова молить о большем. — Хал. Слово гибнет в тоненьком всхлипе, а пальцы вонзаются в верёвки, что удерживают на месте — она хватается за любое подобие неподвижности, до которого в силах дотянуться.  — Да господи блядь боже, солнышко… успокойся, — выдыхает он ей в открытый рот, но она ощущает восторг на его языке и снова издаёт придушенный стон, пока его прикосновения лишают её тело последнего веса. — Иисусе, как же, блин, в тебе тесно. От очередной рывка его бёдер она шипит, и жар в ней скручивается ещё туже — она в нескольких мгновениях от кульминации. — Блядь… я сейчас… — Да, — тихо произносит он, водя большим пальцем её по щеке, и её ресницы трепещут, когда с трудом удаётся сфокусировать взгляд на его лице, хотя его зелёные глаза притягивают, завораживают. — Не вздумай… нахуй… бороться… Она кивает, потерянная, ошеломлённая, и он ускоряется, и её ноги с каждым толчком всё сильнее стискивают его бока, и пульс взмывает ввысь, и наконец под сдавленный всхлип все мысли растворяются в чёрной мгле. — Ты в порядке? — после спрашивает он, присаживаясь на корточки рядом с ванной, и запускает пальцы в её сырые волосы, гладит по коже от виска к щеке. Кивнув, Галадриэль запрокидывает голову, благодарная за поддержку, что дарит его рука. — Спасибо. — Голос хриплый, но она чувствует, что с каждой минутой приходит в себя всё больше. До неё доходит, что в горле пересохло, и она озирается по сторонам. — Воды? Он целует её в лоб, потом встаёт. — Две секунды. Она провожает его взглядом в спальню, и там он быстро пропадает из виду, так что ей остаётся догадываться о его перемещениях по звуку шагов. — У Лу день рождения, — говорит она, соскользнув глубже в воду. — Серьёзно? — Угу, — вздыхает она и укладывается затылком на бортик ванны. — А помнишь тот раз… Звук выдвигающегося ящика комода заставляет внимательно прислушаться. — Помню что, солнышко? — спрашивает он. — «Семь минут в раю»? — Да, — отвечает она, и в тоне отражаются её любопытство и настороженность, — что ты там… Тут он возвращается, неся бутылку воды и ещё что-то… какой-то бумажный квадратик или же тряпочку, что привлекает внимание Галадриэль. — Сколько лет назад это было? — спрашивает он, вновь садясь на пол рядом с ней и поднося бутылку к её губам. — Это было в седьмом, — произносит она, напившись. — Ты как раз сменил школу. — Девятнадцать, значит, — бормочет он и невесело усмехается, пробегая рукой по волосам. — Блин. Куда девалось всё это время, а?  Она качает головой. — Да хрен его знает, — отвечает со вздохом и умудряется подавить улыбку. — Что это? Он опускает взгляд на бумажку в своей руке. — Сегодня утром не в одной тебе проснулась ностальгия, — говорит он робко, и Галадриэль узнаёт этот предмет. — Вспоминаешь свадьбу Берена и Лутиэн? — Ты её сохранил, невероятно! Смеясь, она хорошенько вытирает руки о полотенце и берёт у него салфетку, готовясь прочитать знакомый вопрос, нацарапанный синими чернилами. Тихий смешок, задорный блеск в глазах, и Хал словно пытается от чего-то сдержаться.  — Может, стоит взглянуть повнимательнее, солнышко? Это не та же самая салфетка. И аккуратным почерком Хала на ней написан совершенно иной вопрос: «Выйдешь за меня замуж?» — и под этим окошки со словами «да» и «нет». Прочитав несколько раз, она пытается осмыслить эти слова и не может подобрать собственных. — Это шутка, да? — Что? — смеётся он. — Зачем бы мне так с тобой поступать?  Её бросает в жар. По-любому он нашёл тот тест. — Клянусь богом, Хал, — начинает она, — если тебе неловко, что опять меня обрюхатил, тогда моим ответом будет… Его зелёные глаза распахиваются от удивления, взгляд тут же опускается к её голому животу, затем взмывает обратно к лицу. — Что ты сейчас, блин, сказала? Галадриэль закатывает глаза.  — Нахера вести себя так, будто ещё не знал… — Милая, — произносит он, и слова дрожат от затаённого смеха, что лишь отчётливее подсвечивает надежду в его глазах. — Я без понятия, о чём ты. Ты что… ты, блин, беременна? — Халбранд, — говорит она строго, — хватит. Я знаю, что ты его видел. Прикидываясь, что это не так, ты не увеличишь вероятность того, что я отвечу… Он кивает на салфетку. — Переверни её, солнышко. Галадриэль колеблется. — Чего? Он берёт её за запястье, его взгляд настойчив. — Переверни чёртову салфетку. Галадриэль неохотно повинуется. — Ты же говорил, ребёнок — недостаточно веская причина, чтобы… На салфетке — штампик с датой в прошлом мае: день свадьбы Аэгнора и Андрет. — Если ты была беременна, когда я решил сделать предложение, — тихо говорит Хал с подспудной усмешкой, укладываясь щекой на руку, — у нас бы уже был ещё один ребёнок. Она сидит, лишившись дара речи и всё ещё пытаясь осмыслить его намерения. — Я э-э… Ты серьёзно? Хал кивает, едва заметно хмурясь и вглядываясь в её лицо. — Клянусь твоей жизнью, солнышко, — говорит он тихо, — серьёзней не бывает, блин. Мысли роятся в голове, сражаются за внимание. — Так Эстэ не переносила? Он пытается подавить ухмылку, но та смягчается извинениями в его глазах. — Думаю, я решил, если и появится подходящее время, чтобы приостановить действие правила «никакой лжи», то это будет сейчас. И мне не будет так обидно, если ты откажешь, — дразнит он и тянется к карману. Сердце подскакивает к горлу, рёв крови в ушах заглушает все мысли. — Хотя понадобилось сто лет, чтобы получилось как надо. Итого двадцать, блин, попыток, но когда кольцо наконец было готово, — говорит он, сжимая в ладони коробочку, — я понял: оно — то самое. От сказанного у неё вырывается всхлип, но она быстро берёт себя в руки, цепляясь за его слова, как за спасательный плот. — Прямо как в тот день, в ничем вроде бы не примечательный четверг, когда ты села ко мне в тачку, рассыпала волосы по всему пассажирскому сиденью, потянулась ко мне и поцеловала. И в ту же минуту, солнышко… — Он делает вдох, и когда его глаза вновь встречаются с её, сквозь щель во временной завесе, разграничивающей прошлое и настоящее, виден тот самый шестнадцатилетний мальчик. — В ту же минуту я понял, что мне хана. Я никогда от тебя не оправлюсь. Ты или мне, блин, всю жизнь поломаешь, — говорит он со смехом, с теплотой в глазах, — или станешь лучшим, что со мной случалось.  — Или то и другое, — говорит она странно далёким голосом и сама смеётся над слабостью этого звука. — Ага, — соглашается Хал и смахивает слезу из-под её глаза прежде, чем Галадриэль замечает, что плачет. — Наверное, за эти двадцать лет мы оба чувствовали это друг к другу время от времени. И, знаю, то, как я поступил с тобой… до конца мне этого ничем не искупить. Может, я никогда не смогу возродить ту часть тебя… нас, нашей семьи, нашей жизни… которую разрушил. Но, Галадриэль, я даю тебе слово, — тон его голоса понижается, каждый слог его обещания весок, твёрд и тих, — я буду продолжать пытаться… до последнего вздоха, до конца моей долбаной жизни. — Он закрывает глаза, будто стараясь сохранить самообладание, точно цена каждого слова гораздо выше, чем она может себе представить. — Даже если ты откажешься. Даже если уйдёшь. Перед глазами пляшут чёрные точки; Галадриэль смаргивает их и делает глубокий вдох, дабы успокоить горящие лёгкие. — А что случилось с тем, что ты не можешь обещать мне вечность?  Медля с ответом, он берёт её лицо в ладонь. — Я её и не обещаю, милая. Я тогда говорил серьёзно: если скажу так, это будет ложью. Она грустнеет, и в горле вибрирует тихий, разочарованный стон, который она не успевает вовремя подавить. — Солнышко. — На миг он прикусывает губу, и его тон смягчает волнение. — Нам не дано знать заранее, какого ещё дерьма подкинет жизнь. Откуда мне знать, что однажды ты не проснёшься и опять не передумаешь по поводу меня… — Хал. Голос надламывается на единственном слоге. — …и я не прошу гарантий, что этого не будет. Я могу лишь предложить тебе сегодняшний день и отчаянно надеяться, что проснусь завтра и сделаю это снова. — Он запускает руку ей в волосы, а в его изумрудных глазах — восхищение, граничащее с поклонением. — И снова, и снова — каждый день до конца моей жизни, блин. От соли щиплет глаза. Она поднимает руку, вытирает запястьем слёзы. Его улыбки мало, чтобы скрыть как тревогу, так и незыблемую преданность, из которой проистекают его слова.  — Я люблю тебя, Галадриэль. Любил всю свою взрослую жизнь. — Надломленный смех. — И не разлюбил бы, даже если б захотел. Я, блин, столько лет пытался с этим бороться, — его голос невозможно мягок, — и нам их никогда не вернуть, но… Боже, солнышко. Я твой. Я весь твой. Она тянется к нему, обхватывает ладонями лицо, проводит большим пальцем по тени вдоль скулы.  — Ты знаешь, что я люблю тебя, Хал… так сильно, что иногда это пугает. У него вырывается слабый, вымученный смешок. — Наверное, мне пора уже задать вопрос, — бормочет он, шмыгнув носом, кивает на коробочку у себя в руках.  А затем поднимает крышку, и её взгляду предстаёт кольцо: бриллиант на гладком золотом ободке. Она смотрит на него, открыв рот, после чего переводит взгляд на Хала. — Ты его сделал? Он кивает и пожимает плечами, вполне очевидно, пытаясь сделать вид, что в этом нет ничего особенного. — Можно подумать, это так удивительно, — бормочет он. — Отец согласился помочь, даже не дав мне договорить просьбу, блин… Мы использовали ту цепочку, которую ты носила в старших классах. Она кивает, осмысливая сказанное, и внутри разливается тепло.  — Пиздец, не могу поверить, что наконец спрашиваю, — продолжает Халбранд без тени сожаления, — но, Галадриэль, — сокрушительная надежда смешивается с опасениями в его глазах и с неверием — в её, — ты выйдешь за меня? — Я… — Слова застревают в горле, пелена спутанных мыслей и чувств опускается, накрывает с головой. —  Я, эм… блин. Всплеск страха гасит свет в его глазах. Её затапливает чувство вины. — Хал… — Всё нормально, — говорит он, затем, откашливаясь, отворачивается, закрывает коробку, кладёт её на кафель. — Всё в порядке, милая, — бормочет он и притягивает её к себе, и она лбом ощущает, как он формирует слова: — правда, я понимаю, блин, просто подумал, что ты могла бы… Солнышко? Галадриэль. Посмотри на меня. — Его глаза спокойны и серьёзны, тихий голос звучит обнадёживающе. — Всё хорошо. — Я не знаю, — наконец произносит она шёпотом и внутренне съёживается, различив в своём голосе слёзы. — Я люблю тебя, но я… я просто… блядь, просто не знаю. Хал слегка отстраняется, пождав губы, и переваривая сказанное ею.  — Ладно, — говорит он с кивком и облокачивается на борт ванны. — Поделись со мной. — Ну, это как будто… — мямлит она, затем, сглотнув, пытается собрать волю в кулак, — как будто я чувствую… всё сразу? Обиду, злость, любовь, этот… ебучий страх — всё это, наслоённое одно на другое, пока… пока, — она медленно кивает, сама для себя уверяясь в правильности этих слов, — я уже ни хера не соображаю, где я вообще и… и что чувствую. И когда речь о том, чего я хочу, — говорит она нерешительно, глядя на него из-под чуть опущенных ресниц, — это словно я уже не знаю, что старое, а что новое. Взгляд Хала задумчив, но он кивает, гладя её по щеке костяшками пальцев. — Долбаные отметки времени, — говорит он тихо. Она согласно хмыкает, и слабый смешок так и не добирается до губ.  — Угу. Ощущение, что всю нашу историю поделили на кусочки и перемешали. — Так расскажи мне, — произносит он, наконец глядя на Галадриэль. Она подмечает в его лице стойкую уверенность, незыблемую даже под её пристальным взглядом. — Рассказать что? — Нашу историю. — Он опускает голову на край ванны, так близко к ней, что Галадриэль ощущает вкус каждого звука, что слетает с его губ, и зелень его глаз чиста. — На треклятой катушке, которая хранится здесь. — Он гладит её висок подушечкой указательного пальца, а затем и губами, мягкими, как шёпот. — И которую ты проигрываешь всякий раз, как ищешь причину выйти за дверь. — Его взгляд обезоруживает, освобождает от каких бы то ни было остатков её брони. — И, может, когда ты доскажешь, — его глаза сияют мягким светом, и в них всё та же нерушимая уверенность, что служила ей якорем много-много лет, — мы узнаем финал. У неё перехватывает дыхание, но неумолимый стук сердца побуждает нервно кивнуть. — И с чего начать? Хал пожимает плечами, приглаживая кончиками пальцев шелковистую прядь золотых волос.  — С чего бы мы ни начинали.