Застыть в твоих мирах

Уведи меня в ночь, где течет Енисей И сосна до звезды достает, Потому что не волк я по крови своей И меня только равный убьет.

Андрей не помнил, как уснул, уткнувшись носом в плечо Горшка, нагретое пробивающимися через окно солнечными лучами. Его быстро сморили царящая в помещении духота, бессонная ночь и пережитые за последние несколько часов эмоции. Когда он в следующий раз открыл глаза, осознавая, что выпал из реальности на неопределенное количество времени, чердачная комната была уже полностью залита светом. Князев слегка зажмурил глаза и блаженно потянулся. Как же хорошо. Эта комната, этот матрас, это окно под потолком, которое сейчас было немного приоткрыто, возвращали его на два года назад, когда все казалось таким простым и беззаботным. Это утро напоминало то лето, когда они с парнями ночи напролет сочиняли музыку и ложились спать на рассвете, разбредаясь по своим постелям. Андрей с Горшком неизменно спали наверху, просто потому что чердак был лучшим местом в доме. Здесь громче пели птицы по ночам, ярче светила луна, сильнее пахло хвоей от сосны, которая упиралась своими ветками прямо в крышу. И никого не волновало, что внизу есть удобные кровати и окна с занавесками. Что матрас рассчитан скорее на полтора человека, чем на двоих. Что в целом спать в одной кровати с другом некоторым может показаться чем-то странным. Они никогда не думали об этом — им просто было удобно, комфортно, хорошо. Они жили в анархии, по-панковски, и это наполняло крышесносной свободой, которая порой ощущалась, как бабочки в животе. Еще так ощущались Михины волосы, лезущие по утрам в нос, пахнущие дорожной пылью, подсвеченные солнечными лучами. Огонек в его темных радужках, в которых, казалось, постоянно плясала какая-то чертовщина. Его густые длинные ресницы и морщинки в уголках глаз, появляющиеся всегда, когда они в очередной раз начинали над чем-нибудь ржать. Но Андрей и об этом старался не думать. Хотелось просто жить, наслаждаться моментами и упиваться чувствами, которые он начинал испытывать особенно остро, оказываясь в этом доме — далеко от суеты, забот и необходимости что-то объяснять людям и самому себе. Улыбнувшись своим мыслям, Князев легко перевернулся со спины на бок, принимая сидячее положение. Он уже представил, как сейчас встанет, привычно спустится по лестнице, найдет в холодильнике какой-нибудь сок, выйдет на улицу и вдохнет свежий утренний воздух, наполненный ароматами хвои и теплой древесины. И обязательно наткнется на смешно щурящегося на солнце Горшка, сидящего с сигаретой где-нибудь в глубине участка. Но первое, что бросается в глаза, когда Андрей смотрит на пол — кровавые следы, перемешанные с острыми осколками. События этой ночи сразу же пронеслись ураганом в его голове. Старый автобус, раннее утро, открытые двери дома и Миша, безжизненно лежащий на мокрых простынях. От этих воспоминаний скручивало желудок, на ладонях проступал холодный пот, сердце начинало беспорядочно стучать. Отчего-то стало невыносимо страшно. Князев резко вскочил с кровати, оглядываясь по сторонам, и почувствовал, как по полу потянуло сквозняком. В помещении вдруг резко стемнело. Бросив взгляд в окно под потолком, Андрей увидел, как небо затянуло грозовыми тучами. Воздух в комнате тут же наполнился запахом озона. На горизонте сверкнула молния, а спустя несколько секунд, как и полагается, раздался тяжеловесный раскат грома. На улице начался ливень. Андрей чувствовал, как со всех сторон его охватывает панический страх. Его липкие щупальца противно скользили по позвоночнику, поднимаясь до шейного отдела, посылали волны озноба по всему телу. Парень отчетливо ощущал, как быстро начали леденеть его руки. Кончики пальцев как-то странно покалывало, будто вместо крови по венам текло электричество. Где Миша? Эта мысль ударила как обухом по голове. Парень вихрем вылетел с чердака, стараясь не наступить босыми ногами на рассыпанное стекло. Собственное тело казалось ватным, каким-то невыносимо свинцовым. Князев быстро спустился по лестнице и завертел головой, пытаясь разглядеть хоть что-то в затянутой мраком комнате. Стихия на улице разбушевалась не на шутку: деревья жалостливо нагибались к земле под напористым ветром, тяжелые капли воды барабанили по окнам. Андрей обхватил плечи руками, безрезультатно пытаясь унять дрожь. Что-то было не так. Парень подошел к дальней стене и щелкнул выключателем, с трудом сдерживая сдавленный крик. Вся комната была залита кровью. Она была везде: на полу, на стенах, растеклась смазанными разводами по белоснежному боку русской печи. В самой большой луже посередине помещения лежал Миша — бледный, как смерть. Его руки были неестественно заломлены назад, из глубокого пореза на левом запястье фонтаном хлестала кровь, по всему телу проступили синюшные вены. — Миха…что же ты наделал, — тихо прошептал Андрей, застыв в одном положении. Он не мог сдвинуться с места — конечности будто затекли и все никак не могли заработать снова. За окном вновь раздался зловещий раскат грома. Князев беспомощно открывал рот, пытаясь произнести имя друга. Казалось, внутри него все разрывается на мелкие кусочки. Крик был криком только в голове, а снаружи все пространство окутывал звенящий вакуум. Все вокруг стало каким-то смазанным и плывущим. Андрей почувствовал, как теряет сознание, когда комната вместе с мертвым Горшком начала стремительно сужаться в маленькую точку...

***

— Миха! — отчаянный крик ударил по барабанным перепонкам и отозвался эхом где-то на краю черепной коробки. Князев почувствовал, как его запястья сжимают чужие горячие руки. Реальность накрыла Андрея, словно нескончаемый поток бурлящего водопада. Легкие нестерпимо жгло от недостатка воздуха, который резко покинул организм, будто кто-то со всей силы ударил кулаком под дых. Липкий кошмар окончательно отпустил его, заставляя широко распахнуть глаза и попытаться осознать реальность. Первые несколько секунд Князев смотрел в одну точку перед собой, жадно глотая кислород пересохшими губами. Спустя мгновение черные пятна перед ним стали рассеиваться, и он увидел перед собой пару потухших темных глаз. Где-то в глубине расширенных зрачков плескалась смесь беспокойства, страха и боли. Миша лежал на боку, практически в той же позе, в которой заснул несколько часов назад, некрепко держа в ладонях руки Князева. Комната была по-прежнему залита солнцем, но яркий до этого свет чуть потускнел и приобрел оранжевый оттенок. Должно быть, время близилось к вечеру. Дом понемногу остывал, но в комнате все еще было так душно, что хотелось срочно открыть окно и запустить в помещение хоть чуть-чуть уличной прохлады. Андрей медленно выдохнул, аккуратно высвобождая запястья из Мишиной хватки. В груди засело отвратительное щемящее чувство, которое ощущалось так, словно чьи-то цепкие руки со всей силы сжимают что-то в районе солнечного сплетения. Князев знал, что так болит душа. Горшок лежал, не двигаясь, и молча следил за движениями друга. За все это время Андрей слышал от него только три слова, но им не нужны были никакие разговоры, чтобы понять друг друга. Князев знал, что Мише больно, горько, обидно, что он злится на всех вокруг и, в первую очередь, на себя. По его взгляду было видно, что ему стыдно оказаться перед другом таким жалким и беспомощным, особенно после долгой разлуки, стыдно признавать, что он совсем не справляется, что он уже потерял счет времени и не знает, зачем жить дальше. Миша понимал, что Андрей уже не может его спасать, что он устал убеждать себя в том, что сможет все пережить и забыть, что он безрезультатно пытается задавить свой страх потери, который все равно каждый раз побеждает, стоит на секунду закрыть глаза. Никто из них не знал, откуда растут все эти чувства, и никто не пытался о них поговорить даже с самим собой. Они просто тонули в своей боли, смотря друг на друга, и понимали, насколько далеко зашли. И все же ничего не говорили, старательно избегая этой темы и сводя все в рутинные диалоги. Андрей с горем пополам принял сидячее положение, выгоняя из головы ошметки кошмара, а затем встал на матрасе и потянулся к ручке окна. Помещение сразу начало наполняться свежестью и густым запахом хвои. — Ты горячий весь, — заключил Князев, прижимая ладонь к Мишиному лбу. Он не смог удержать себя от того, чтобы следом легко провести тыльной стороной руки по щеке и аккуратно убрать назад спадающие на глаза темные пряди. Горшок, сам того не замечая, немного прикрыл веки, впервые за долгое время ощущая заботу и человеческое тепло, — Давай, тебе надо поесть что-нибудь. Князев выпрямился, нехотя убирая руку с Мишиного затылка, и открыл дверцы шкафа, выискивая хоть что-то, чем можно было бы заменить помятые простыни. Заметив в глубине полок клетчатый плед, Андрей схватил его и начал стягивать простыни с Миши. Тот упрямо вцепился во влажную ткань, глядя на друга с тенью протеста. — Тебя сейчас продует, я открыл окно, — Князев начал сильнее дергать простыню. В какой-то момент все это превратилось в шуточное противоборство. Каждый несильно тянул на себя клочок ткани, пытаясь вырвать его у другого. Горшок вцепился настолько крепко, что в какой-то момент Андрею показалось — ему не удастся получить свое даже если он дернет сильнее. Откуда только взялось столько упорства. — Ну и хер с тобой, лежи тут с голой задницей, — Князев бросил плед сбоку от друга и сделал вид, что разворачивается в сторону лестницы. Он знал, что в данной ситуации уловка сработает идеально. Как только Миша ослабил хватку, Андрей обернулся и резко сорвал простыни, сразу накрывая Горшка мягкой клетчатой тканью, и тут же двинулся к выходу из комнаты. Он ожидал, что вслед ему донесется добротная стена мата или хотя бы недовольное бурчание, но в ответ на свои действия получил только звенящую тишину, разрывающуюся лишь тиканьем маятника на часах.

***

Тело болело просто невыносимо. Миша безжизненно лежал на боку, укрытый теплым пледом, и упрямо смотрел в одну точку. Как же он не хотел, чтобы кто-то видел его в таком состоянии. Особенно если этот кто-то — Андрей. Андрей, который в один момент просто взял и ушел. Андрей, который оставил его, Горшенёва, в полном одиночестве, когда тот так сильно нуждался в нем. Андрей, который предал годы их необъяснимо крепкой дружбы, необходимой обоим, как воздух. Миша понимал, что он сам в какой-то момент переступил черту. Глупо было надеяться, что Князев будет до бесконечности терпеть его показное пренебрежение, грубость, обесценивание, непрерывные попойки, переходящие в наркотический бред и обратно. Но все равно где-то на дне души давно затупленными когтями скреблась обида. Горшок до сих пор помнил эту ноющую боль в районе солнечного сплетения, которая комком двигалась вверх к горлу и выходила наружу предательскими слезами. Тогда Миша плакал впервые за долгое время, сидел на полу родительской квартиры, ковырял дырку в линолеуме и задушенным голосом исповедовался перед матерью. Он не знал, куда девать свою боль, но в то же время не хотел признавать истинную причину ее возникновения. «Мы столько были вместе, мы же друзья! Он меня предал» — единственные слова, которые Горшок, задыхаясь, повторял по кругу, все никак не позволяя себе добраться до сути. Теперь он пришел. Такой яркий, теплый, светлый, как луч солнца. Начал трогать заледеневшую кожу своими горячими ладонями, заглядывать в самую душу своими чистыми голубыми глазами. Прижиматься боком к Мишиному исхудавшему телу, дрожать и задыхаться в ночных кошмарах, шептать пересохшими губами его имя. Перебирать цепкими пальцами волосы на затылке, проветривать комнату и заботиться. Горшку от этого было невыносимо тошно. Точнее, тошно ему было от самого себя — такого отвратительно безжизненного, измученного, бледного, худого, грязного. Куда проще было в конце концов умереть, запутавшись в простынях, задохнувшись в этом липком воздухе. Внутри зашевелился комок неконтролируемой злости, пускающий всюду свои корни, подбирающийся все ближе к горлу. Миша резко встал с кровати, отбросив в сторону клетчатый плед. В глазах тут же потемнело — он не помнил, когда в последний раз принимал вертикальное положение. Горшок наощупь подошел к шкафу и оперся об острый угол дверцы. Все тело горело от неожиданно пришедших в движение мышц. Нахмурив брови, он поднял брошенный на пол плед, наспех укутался в него и медленно двинулся в сторону лестницы, ведущей с чердака в нижнюю комнату. Деревянные ступени жалобно скрипели под тяжестью его тела. Этот дом, некогда кишащий теплыми воспоминаниями, теперь казался прогнившим, заляпанным бордовой кровью ломок, звенящим измученными ночными криками. Поэтому Князев, забавно копошащийся в кухонных шкафах, теперь выглядел здесь до противного инородно. Горшок стоял посередине лестницы, вцепившись руками в перила, и молча наблюдал за происходящим. Внутри зловонным варевом закипал гнев. — Какого хера ты приперся? — эта фраза прозвучала слишком тихо, вымученно, совершенно не так, как представлялась в голове, но все равно резанула по воздуху, как острый нож. Андрей осторожно закрыл дверцу шкафа и обернулся. Возможно, он не ожидал, что Горшок все же встанет с кровати. — Чего? — Князев вопросительно поднял бровь, нарочно изображая непонимание. Миша знал — он все слышал, но, как обычно, настроился на то, чтобы перевести все в шутку. — Какого. Хера. Ты. Приперся? — уже громче, он резко выплевывал слова, рывком спускаясь с лестницы и подходя вплотную к Андрею. Тот смотрел в ответ с вызовом, гордо задрав голову. Горшок навис над другом будто угрюмая скала. Он чувствовал, как начинает пульсировать вена на виске. Челюсти автоматически сжались, ладони заболели от впившихся в кожу коротких ногтей. Князев молчал, упорно глядя прямо в глаза. — Ты, блять, вообще соображаешь, что делаешь? — Горшок слабо толкнул Князева в плечи. В темных глазах плескалась ядерная смесь ненависти, горечи и боли, — Решил еще поиграть в наседку? Так поздно уже, Княже, дай хоть сдохнуть нормально! Андрей стоял, молча смотря в ответ. Нарастающая злость в его голубых глазах царапала кожу, словно маленькие льдинки или осколки прозрачного стекла. Он, как обычно, начинал медленно краснеть, вены на шее все сильнее проступали на тонкой коже, дыхание учащалось, воздух с тихим сопением выходил из раздутых ноздрей. Распаленная Мишина злоба вовсю подначивала сказать еще что-нибудь отвратительно обидное, задеть за живое, ударить словами. Все, что угодно, лишь бы это солнце свалило из этого непроглядного мрака. — Чё молчишь теперь? Был же такой разговорчивый, а? — Миша все сильнее и сильнее толкал Князева, заставляя того двигаться ближе к двери, — Уёбывай отсюда, ты здесь нахер не нужен! Андрей совсем обмяк под напористыми толчками Горшка. Наигранная гордость давно пропала из его взгляда, теперь он просто колыхался под чужими руками, как тряпичная кукла, и все смотрел в почерневшие глаза, затуманенные яростью. Он прекрасно знал, что она скрывала за собой. Миша не переставал кричать, изо всех сил пытаясь что-то доказать то ли Князеву, то ли самому себе. В конце концов, когда они оказались у самой двери, его руки бессильно повисли вдоль измученного тела. Ссутулившись, он стоял напротив Андрея, грустно смотря на того исподлобья. Злость его догорела и скукожилась так же быстро, как деревянная спичка под горячим пламенем. — Может, я единственный, кому нужен ты… — тихо, почти шепча, проговорил Князев. Чистая ложь, но так правильно она почувствовалась на губах. Маленький ответный укол. Под рукой податливо прогнулся холодный металл дверной ручки. Бросив последний взгляд на Мишу — вернее сказать, на его тень — Андрей переступил через порог.