Застыть в твоих мирах

Я вижу смерть, вижу свет, как видят след,

Как свет звезды, как свет любви, которой нет.

Она ушла, она зовет меня во мрак.

Остался шаг, всего лишь шаг, последний шаг...

С теневой стороны дома пахло мокрой древесиной и сырым мхом. Легкие медленно наполнял никотин, освобождая тело от накопившегося напряжения. Горький сигаретный дым оседал сладостью на губах. «Ты здесь нахер не нужен» — дурацкая бессмысленная фраза, которую Князев слышал от Горшка уже тысячу раз, не переставала крутиться в голове. Как же его все заебало. Столкнувшись с Мишей спустя полгода молчания он очень быстро вспомнил, почему однажды ушел. Крики, агрессия, боль — вот к чему они неизменно приходили каждый раз, оставаясь наедине. По крайней мере, последний год. Внутри каждого бурлил разрывающий комок невыраженных эмоций, и из-за этого с каждым разом все становилось только хуже. Андрей сидел на заднем дворе на покошенной деревянной лавочке, выкрашенной в голубой цвет. Краска уже давно начала облупливаться, и теперь со всех сторон на досках виднелись серые проплешины. В пальцах он сжимал помятую сигарету, которую минуту назад выудил из заднего кармана штанов. Далеко за остроконечным забором виднелась темнеющая, подернутая синей дымкой кромка леса. Верхушки сосен были освещены последними лучами заходящего солнца. С другой стороны на горизонте уже загорались первые звезды. С запада все небо озарялось красным, почти бордовым светом. Закат сегодня горел, значит, ночь будет темная и тихая. Князев усмехнулся, осознавая, что так легко перешел от своих мрачных мыслей к самозабвенному созерцанию пейзажа. Он вспомнил, как когда-то сидел на этой лавочке с холстом и усердно смешивал в палитре краски, стараясь получить цвет, хотя бы приближенно похожий на тот, что разлился разводами на горизонте. Воздух тогда так же пах хвоей, свежестью летнего вечера и сигаретным дымом, исходящим от сидящего рядом Миши. Горшок никак не мог успокоиться: ерзал на лавке, задирал голову, стараясь получше рассмотреть оттенки неба, и раздавал указания Князеву, махая рукой с зажатой между пальцами сигаретой. — Андрюх, ну вот здесь красный нужен, — Миша, весь растрепанный, огромными глазами смотрел на Андрея и все тыкал горящим бычком в направлении холста, — Ну ты че, художник, ё-мое, не видишь что-ли? — Мих, ты сейчас прожжешь холст своей сигой, уйди отсюда, — нахмурившись, Князев нагнулся вперед, отодвигая мольберт влево. Правой ладонью он резко схватил Горшка за запястье все еще протянутой вперед руки, в которой тот держал сигарету, и, чуть посмеиваясь, перехватил губами оранжевый фильтр. Не ожидавший такого поворота Миша невовремя расслабил пальцы, позволяя Андрею отклониться назад вместе со скуренной наполовину сигаретой во рту. — Ты че, блять, отдай! — Горшок тут же навалился на Князева всем телом, протягивая руку к его губам. Ровно за секунду до того, как Миша махнул ладонью перед носом, Андрей быстро перехватил сигарету левой рукой и поднял ее вверх, правой хватая Горшка за ворот черной футболки. Миша активно сопротивлялся до тех пор, пока не перевел взгляд с поднятого в воздух бычка на лицо Андрея. Выкрашенные в сумасшедший блонд волосы торчали в разные стороны, глаза горели огнем, огромная разрисованная рубаха чуть сползла в сторону, обнажая острую ключицу — примерно так он выглядел тогда. Князев проследил взглядом за глазами Горшка и в один момент осознал, что тот неотрывно смотрит на его чуть приоткрытый рот. Внизу живота вдруг завязался узел, вверх по позвоночнику поползли мурашки, неожиданно стало очень жарко. Тяжело дыша, Андрей рефлекторно облизнул нижнюю губу и медленно отклонился назад, все еще не отпуская Мишу. Тот неосознанно потянулся вслед за ним, но через секунду резко встряхнул головой и отпрянул. — Я это...пойду...э-э..окна открою, — обрывочно протараторил Горшок, вставая с лавки с широко распахнутыми глазами. Он смотрел куда угодно, только не на Князева. Андрей, в свою очередь, внимательно следил за его движениями. Миша нервно потер ладони о бедра, слегка мотнул головой и пошел в сторону крыльца, быстро скрываясь за деревянной дверью. Князев тогда впервые так отчетливо что-то почувствовал, но ему понадобилось еще много времени, чтобы осознать, что именно. Весь масштаб пиздеца он осознал в один из темных сентябрьских вечеров, когда уже начинало рано смеркаться, и во все щели задувал промозглый, пропитанный запахом дождя и мокрых листьев ветер. Тогда под конец концерта Горшок за шкирку тащил его со сцены в прокуренную гримерку какого-то богом забытого ДК. Ноги предательски заплетались, а тело казалось таким ватным и неуправляемым, что сопротивляться крепкой хватке просто не было смысла. Перед глазами непрерывно мелькали двери, чьи-то силуэты, ботинки. В голове смешивались тысячи голосов — отдаленный рев толпы, которая постепенно начинала освобождать концертный зал. Резко открыв дверь и тут же захлопнув ее за собой, Миша потащил Андрея к дальнему углу гримерки, в котором располагалось окно. Ручка на деревянной раме звонко лязгнула, и в следующую секунду голова Князева была бесцеремонно подставлена под капли шедшего на улице дождя и колючие порывы ветра. Цепкая рука Горшка по-прежнему крепко сжимала ворот его кожаной жилетки. — Проветривайся, алкашня блять, — осенний холод довольно быстро отрезвил, благодаря чему Князев почувствовал, как мысли в голове начали выстраиваться во что-то хоть немного связное. Он честно не помнил, в какой момент бутылка пива в честь дня рождения его армейского товарища, поздравить которого он зашел днем, превратилась в бутылку водки. Все бы ничего, но вечером у них был концерт, о котором Андрей чудом не забыл в пьяном угаре. Когда он, слабо осознавая происходящее, завалился в ДК, в концертном зале уже собралась огромная толпа людей, а со сцены звучали первые аккорды Куклы Колдуна. Где-то в коридорах его резко схватил Бобер, протащил за кулисы и, всучив в руки микрофон, вытолкнул на сцену. Единственное, что Андрей отчетливо увидел в смазанной окружающей реальности — взбешенный взгляд Мишиных темных глаз. А дальше — руки, руки, руки. Весь концерт Андрей несвязно горланил песни и шатался по сцене, путаясь во всех возможных проводах. Единственное, благодаря чему он не упал в беснующуюся толпу — сдерживающие руки Горшка, которые почему-то заставляли все тело гореть. Теперь Андрей, весь распаленный, подставлял лицо под холодные струи дождя и жадно вдыхал свежий воздух. Долго наслаждаться не пришлось — спустя пять секунд Горшок, все это время держащий его за воротник, резко дернул рукой, и в следующее мгновение Князев оказался припечатан к бетонной стене. Миша злился и быстро говорил что-то, периодически повышая голос, но Андрей никак не мог сосредоточиться на словах, потому что в ту секунду лицо Горшка было просто непозволительно близко. Затуманенный рассудок фокусировался то на метающих молнии глазах, то на густых длинных ресницах, то на торчащих в разные стороны темных прядях, то на слегка покрасневших скулах. На секунду выйдя из транса-созерцания Мишиного лица, Андрей вдруг почувствовал, что его запястья впечатаны в стену с двух сторон от головы, а Горшок вжимается в него чуть ли не всем телом. В следующее мгновение на пьяный мозг Князева свалилось осознание — он просто пиздец как возбужден. В штанах было невыносимо тесно, по всему телу бешено циркулировала кровь, а Миша самозабвенно продолжал что-то кричать. Ситуация была верхом абсурда, но именно в этот момент Андрей впервые допустил мысль, что, возможно, они не отлипают друг от друга не только из дружеских чувств. Дальше все становилось только хуже. Горшок начал неделями пропадать в притонах, погружаясь в свою зависимость, как в омут. В периоды завязки он становился раздражительным и молчаливым, постоянно выкидывал какую-нибудь херню, а Андрей каждый раз старательно разгребал последствия. Миша громит номер? Звоните Князеву. Миша дерется с журналистами? Звоните Князеву. Миша не берет трубку? Звоните Князеву. Ему было смешно от того, насколько быстро он превратился в глазах людей в няньку Горшка. По крайней мере, ему так казалось. На самом же деле все просто понимали, что только Андрей умеет каким-то волшебным образом достучаться до Миши в моменты, когда тот ничего не видит и никого не слышит. Князев раздражался, понимая, что, даже если бы его никто не просил, он все равно продолжал бы делать то же самое. Просто потому что в груди каждый раз щемило, когда он видел, как Миша разрушает сам себя. Андрей знал, что внутри друга живет что-то большое и всепоглощающее, как черная дыра в космосе, и всегда за его выходками видел что-то большее, чем обычный долбоебизм. Спустя время он стал понимать, что все это в геометрической прогрессии перерастает в болезненную зависимость. Горшок всеми способами пытается себя угробить, а Андрей спасает. Каждый раз старается остановить себя, но всегда перешагивает искусственно выстроенную шаткую грань. Хочет смотреть, хочет касаться. Впитывать взглядом каждый сантиметр Мишиного тела, сжимать в руке горячие запястья, проходиться пальцами по темным волосам, убирая их со лба, невзначай закидывать руку на спинку дивана, легко дотрагиваясь до плеча. Первое время после момента в гримерке Андрею казалось, что мысли в его голове превращаются в бессвязный бред каждый раз, когда Горшок оказывается рядом, но спустя время осталась только легкая грусть и тягучее желание, запертое на задворках сознания. Миха в первую очередь был его другом, человеком, с которым было хорошо и в определенные моменты спокойно. Князев боялся потерять его больше, чем своей собственной смерти. И однажды почти потерял. Когда уходил из группы, класть он хотел на творческие разногласия, хотя, конечно, это была одна из причин. Но главное было то, что Андрей уже просто не мог существовать в своей зависимости. Он чувствовал себя наркоманом, подсевшим на иглу, которому вкалывают по капле в день вместо нормальной дозы. Желаемое было так близко, но он знал — если сделать решающий шаг, он либо лишится своего наркотика и сдохнет от боли, либо утонет в нем окончательно. Лучшим выходом из сложившейся ситуации казалось убрать все это из своей жизни и больше никогда не подпускать. Это у него плохо получилось, учитывая, что сейчас он сидел на лавочке на заднем дворе Мишиного дома, докуривая третью сигарету, а не мчался по пыльным дорогам Питера на старом пазике. На улице почти совсем стемнело, лишь на горизонте тонкой огненной полоской догорал закат. В полевых травах приглушенно застрекотали кузнечики, в густом хвойном лесу закричала кукушка. Начинало холодать. Внутри что-то неприятно заныло. Князеву до ужаса хотелось сейчас находиться в теплом доме, чтобы чувствовать себя защищенным от этой темной тягучей ночи, свернуться в кресле, наблюдая за перебирающим струны Горшком, и провалиться в сон под тихую спокойную мелодию. Вместо этого он уже битый час сидел на этой чертовой лавке, не находя в себе силы ни уйти совсем, ни зайти обратно. Перед глазами стоял разъяренный Миша, измученно толкающий плечи, скрывающий за горящими гневом зрачками необъятный океан боли. Андрей прекрасно понимал, что злиться и обижаться на слова Горшка нет смысла, потому что они не несли в себе ничего, кроме такого же абсурдного, как у самого Князева, желания спасти. Но также он абсолютно точно знал, что придется принять на себя еще кучу дерьма, прежде чем они выйдут из этого порочного круга. И тут он понял, что терять уже нечего. Жалобный скрип входной двери разрезал тишину наступающей ночи...