Застыть в твоих мирах

Бояться не надо,

Душа моя будет рядом Твои сновиденья

До рассвета охранять....

В доме царило такое безмолвие, что любой звук, который был громче, чем отдаленное пение птиц в лесу, ощущался до ужаса инородным. Помещение было погружено в синеватый полумрак, который, казалось, заполнял собой все щели в старых бревенчатых стенах. Андрей несколько секунд постоял в дверях, позволяя глазам привыкнуть к темноте, прежде чем в очередной раз переступил порог. В ту же секунду перед ним предстала картина: на полу в паре метров от входной двери, на том месте, где пару часов назад закончился их разговор, обхватив колени руками, сидел Горшок. Судя по всему, он не сдвигался с места ровно с того момента, как за Князевым захлопнулась дверь. Услышав посторонние звуки, он чуть наклонил голову влево и медленно перевел взгляд на их источник. Ярче всего в сумраке блестели Мишины черные глаза, какие-то осоловелые, немного сумасшедшие. Длинные ресницы на чуть приспущенных веках отбрасывали тени на бледные щеки. Он уставился на осторожно заходящего в помещение Князева, молча наблюдая за тем, как тот подходит ближе, опускается на пол напротив и прячет лицо в ладонях. Андрей уже не знал, какого черта они делают. Пока он сидел на лавке и думал, на него свалилось осознание всего масштаба их бесполезных ссор и мельтешения, которое не делало лучше никому. Они пытались спасти друг друга, а в итоге один — на грани нервного срыва, а второй вообще уже готовится сдохнуть в душных простынях. Андрей почувствовал, как чужие прохладные руки обхватывают его ладони и медленно отводят их от лица. Чуть пригнувшись, Миша смотрел исподлобья в светлые глаза напротив. Захлестывающая ярость давно испарилась из его взгляда, теперь там плескалась лишь тягучая смесь сожаления и вины. — Андрюх, ты прости меня..за все, — прерывисто прошептал Горшок, сжимая в руках князевские ладони, — Просто как-то не хочу, чтобы ты опять в эту дыру..на самом деле. Миша хрипло выдохнул, почесывая затылок левой рукой, а правой все еще держа Князева за запястье. Глаза Андрея уже совсем привыкли к темноте, и теперь он отчетливо видел, как Горшок нервно моргает, сжимая губы в тонкую линию, смотрит неуверенно и терпеливо ждет его реакции. — Мих, да я что-то чуть не откинулся, когда твоя мама позвонила, — горько усмехаясь, проговорил Андрей, — Как представил, что ты, может, уже помер где-нибудь…сразу все как-то неважно стало. Не могу я походу без этой дыры. Мы же друзья с тобой… Князев накрыл ладонью руку Горшка, вцепившуюся в его запястье, и аккуратно сжал ее. Миша еще несколько секунд смотрел ему прямо в глаза, слегка прищуриваясь, будто перебирал какие-то мысли на задворках сознания, а потом опустил задумчивый взгляд то ли в пол, то ли на их соприкасающиеся руки. Князев в полумраке начинал казаться Мише каким-то мистическим. Светлые пряди торчали и всегда были словно подсвечены изнутри — даже в темноте от них исходил призрачный свет, как от последних лучей потухающего солнца. Глаза Андрея смотрели так страшно, так измученно, но в то же время так нежно, так тепло и так осторожно. Он всегда был таким красивым. Эта мысль просто возникла однажды — давным-давно, чуть ли не в первый день их знакомства — и Горшок никогда ее под сомнение не ставил. Это просто было, и все тут. Андрей сидел, неотрывно наблюдая за Мишей. Тот чуть склонил голову и подался вперед, упираясь лбом в его плечо. Князев аккуратно освободил свое запястье, перекладывая ладони на плечи напротив. Горшок слегка отклонился и поднял голову, снизу вверх заглядывая в князевские глаза. Тишина окутывала пространство со всех сторон, в помещении царил полумрак. И были только они, сидящие на полу лицом к лицу, переполненные каждый своей болью. — Друзья, да… — тихим осипшим голосом проговорил Миша и вдруг, как по инерции, подался вперед, окончательно стирая все границы, когда-либо существовавшие между ними. Андрей смутно помнил, что было дальше. А были — прохладные, сухие Мишины губы, отчаянно прижимающиеся к его собственным. Дрожащие Мишины пальцы, беспорядочно цепляющиеся за его черную футболку. Темные Мишины волосы, щекочущие лицо и залезающие в глаза. Прошло всего несколько секунд, а, может, целая вечность, прежде чем Князев осознал, что происходит. В один миг он прервал поцелуй, рвано выдохнул в губы напротив и навалился на них с новой силой, очерчивая контур, проникая в рот языком. Это было так сладко, так чувственно, так нежно. И в то же время так больно и так отчаянно. Андрей аккуратно обхватывал ладонями лицо Горшка, невесомо поглаживал пальцами острые скулы, скользил губами по губам. Все это казалось таким правильным, таким близким, таким необходимым, что было непонятно, как они могли жить без этого раньше. Князев отчетливо ощущал, как тело постепенно наполняется жаром, а внизу живота завязывается узел. Они целовались медленно и осторожно, пробовали друг друга на вкус, упивались нежными прикосновениями. Цеплялись друг за друга, будто боялись, что все это вот-вот исчезнет, утечет, как песок сквозь пальцы, и оба проснутся в своих холодных постелях, каждый с зияющей дырой в груди. Горшок часто дышал, бороздил пальцами светлые князевские волосы, прижимал ладони к шее, и в какой-то момент Андрей почувствовал, что его руки дрожат. Он в последний раз мазнул языком по Мишиным губам и отклонился назад, перехватывая его запястья. Горшок несколько секунд сидел неподвижно, будто пытался сориентироваться в нахлынувшей волне эмоций и ощущений, а потом слегка нахмурил брови, переводя взгляд на свои дрожащие ладони. Темные глаза зафиксировались на одной точке, и он весь как-будто застыл, прислушиваясь к чему-то внутри себя, — Сейчас опять начнется, Андрюх. Херово мне… Андрей только успел протянуть руки вперед и обхватить ими Горшка, притягивая к себе, прежде чем все Мишино тело начало мелко трястись. Он тяжело дышал куда-то в князевскую шею, цепляясь за его футболку, сжимая его ладони, и неразборчиво шептал что-то типа «уходи, уходи, уходи». — Куда ж я уйду теперь, дурачок, — Андрей убрал руки, все это время сжимающие свернувшегося в комок Мишу, осторожно подхватил его под локти, помогая встать, и, перекинув руку через плечи, медленно повел в сторону лестницы, ведущей на чердак. Ноги у Горшка заплетались, а все тело разом потяжелело. Князеву было не впервой таскать на себе его долговязую тушку, но на этот раз собственные руки казались какими-то ватными. Кончики пальцев покалывало от спадающего напряжения, а тепло в груди сменялось тянущим комком, постепенно поднимающимся к горлу. Сколько раз они вот так тащились по питерским улицам, бухие в хлам, такие легкие и свободные. Перебирали между пальцев заплеванные подворотни, считали звезды во дворах-колодцах, докуривали последние сигареты и ловили рассветы над Невой, сидя на парапетах на набережной. Смотрели друг на друга исподтишка, любуясь ненароком, и все молчали, боясь отпугнуть самое главное в своей жизни солнце. Ругались, ревновали, перекатывая на языке колкую обиду, и даже дрались иногда. Все это ради того, чтобы в один момент сделать последний шаг навстречу друг другу и понять, как на самом деле было все просто. Князеву было до ужаса горько от того, как много времени они потеряли, и до какого состояния довели самих себя. Теперь он обхватывал за поясницу бледного, осунувшегося Мишу, дрожащего в зарождающейся агонии героиновой ломки, и мысленно винил себя за то, что ушел, оставил его одного, пытаясь спасти свою шкуру, а в итоге никому лучше не сделал. Можно было додуматься, что Горшок не поймет, превратится в брошенного обиженного ребенка и направит все силы на самоуничтожение. Когда они доползли до матраса на чердаке, Миша тут же рухнул на него, подбирая колени к груди и сжимая в кулаках тонкую ткань наволочки. Князеву хотелось закрыть глаза и представить, что Горшок просто бухой, и сейчас они вместе завалятся в постель, проспятся, а завтра будут весь день шататься по дому, всеми способами спасаясь от убийственного похмелья. Но все Мишино тело стало судорожно подергиваться, и через секунду до ушей Андрея донеслось задушенное болезненное мычание. В этот момент на Князева накатила необъяснимая паника. Он видел, как Горшок начинал метаться по постели, не зная, куда деться от резко нахлынувшей боли. Большая бесформенная футболка, которую Миша в какой-то момент успел натянуть, постепенно намокала и противно прилипала к спине. Андрей несколько минут стоял в ступоре, нервно моргая и бегая глазами по комнате. По позвоночнику мурашками полз противный липкий страх. В чувства его привел сдавленный Мишин крик, заглушенный подушкой. Князев резко подорвался и присел на колени у матраса, обхватывая руками запястья Горшка. Глаза начинало пощипывать от подступающих слез. Андрей злился на себя оттого, что не знал, как он может помочь. Хотелось просто забрать себе всю боль, лишь бы не видеть Мишин затуманенный взгляд, сжимающиеся до скрипа челюсти, пальцы, расцарапывающие сгиб локтя. Но он мог лишь бессильно хвататься за худые запястья, пытаясь задавить в себе сжирающее изнутри чувство страха. — Андрей, будь…здесь, — сдавленное бормотание Горшка терялось в складках простыни. Князев встал с колен, отбросил в сторону тяжелую косуху и забрался на матрас, обхватывая руками дрожащее Мишино тело. Его взмокшие волосы начинали липнуть ко лбу, а футболка стала совсем влажной, и Андрей подцепил ее снизу, снимая. Обнаженная кожа Горшка была очень горячей и почти обжигала, несмотря на холодный воздух, который проникал в комнату с улицы. Князев поглаживал прохладными ладонями лопатки, плечи, шею, отодвигал от лица темные пряди и тихо напевал все возможные мелодии. Миша сдавленно кричал, вжимался лицом в подушку, покачивался из стороны в сторону, впивался ногтями в нежную кожу ладоней. В таких метаниях они провели, по крайней мере, половину ночи. В момент, когда Андрей потерял счет времени где-то на границе между сном и явью, Горшок начал дышать ровнее. Его тело все еще было горячим, и ноги било мелкой дрожью, но сердцебиение постепенно замедлялось. Андрей подвинулся ближе, невесомо прижимаясь губами к участку кожи между плечом и шеей, и обнял со спины, располагая ладонь на груди. Миша тяжело вздохнул и положил свою руку поверх нее, слабо сжимая. Боль отпускала, и в комнате постепенно становилось тихо — было слышно лишь их выравнивающееся дыхание и отдаленное пение лесного соловья. Улицу застилала темнотой спокойная июльская ночь. — Я люблю тебя, Миш, — еле слышно прошептал Князев, не надеясь, что почти уже спящий Горшок услышит, но тот закопошился в простынях и повернулся на другой бок, пряча лицо в изгибе чужой шеи. Дрожь совсем исчезла, кожа начинала постепенно остывать, и Горшок теперь жался всем телом к Андрею, пытаясь найти успокоение в его теплых объятиях. Спустя несколько секунд Миша приподнял голову и легко дотронулся губами до губ Князева, оставляя на них короткий и слабый, но такой трепетный и нежный поцелуй. И это было лучше всяких ответных признаний. — Спи, а утром едем домой, — пробормотал Андрей, накрывая их обоих тонким одеялом и прижимая измученного Горшка еще ближе к себе. С улицы через окно тянулся тонкий запах хвои, горькой полыни и влажной росы, ложащейся каплями на полевые травы. Совсем скоро на горизонте забрезжит рассвет, и первые лучи солнца зальют светом макушки сосен, пыльные грунтовые дороги и бревенчатые стены домов, провозглашая начало нового дня. Он снова наполнит душу теплом и даст надежду, что они все преодолеют, и все у них еще впереди. Главное только — быть отныне всегда вместе.