Крепче, чем паковый лед

"...1 января 1846 г."       Кисточка с тихим шелестом прошлась по шероховатой металлической дощечке, оставляя за собой след из белой краски. Руки предательски дрожали и лишь каким-то чудом не соскакивали с трафарета букв, заранее начертанных мистером Уиксом - главным плотником на "Терроре". Хотя Кит и сама могла бы написать все, что нужно - ведь обученная грамоте Сара Торрингтон научила своих детей и чтению, и письму, - но девушка все равно сомневалась в собственной грамотности, равно как и в твердости своей руки. Особенно сейчас. Потому она решила прибегнуть к помощи старшего товарища, чтобы вывести на табличке достойную погребальную надпись.       Кит вспоминала, как будучи еще маленькими детьми, они с Джоном выкладывали из камушков и веточек имя их матери на небольшом могильном холмике. Могла ли она подумать тогда, что ей предстоит так же выводить имя ее брата на табличке, которую приколотят к крышке его гроба? Гроба, который мистер Уикс вместе со своим помощником Перри начали сколачивать заранее.       Перед внутренним взором вновь встало непрошенное воспоминание о том, как тишина последних вечеров перед кануном Нового года пронизывалась мерным стучанием молотка, или резкими звуками рубанка, доносившихся откуда-то с нижних палуб. Эти звуки угнетали больше, чем скрежет льдин, бьющихся друг о друга возле каменистого берега острова Бичи. Всем на "Терроре" было ясно, над чем работают плотники, и это, несомненно, омрачило общий дух, выветрив из него праздничное настроение. В те дни Кит была готова собственноручно вбить себе в уши гвозди и намеренно лишить себч слуха, лишь бы не слышать этот шум и не думать о том, что Джона уже готовятся хоронить, хотя он еще был жив. Хотя то состояние, в которое впал больной в аккурат после Рождества, трудно было назвать жизнью.       Джон доживал отпущенные ему дни, все так же пребывая в некоем пограничном состоянии между сознанием и забвением. Он почти не приходил в себя, а если его кататония отступала, то только из-за конвульсий и очередного приступа кровавого кашля. Наблюдая один из таких приступов и стирая кровь с потрескавшихся губ Джона, Кейт с ужасом заметила на платке куски плоти. Тогда ее окончательно поразило понимание, что теперь единственное, что она в состоянии сделать для брата - молиться о его скорейшей кончине. Каждую ночь она проваливалась в беспокойный сон, то и дело подрываясь от каждого скрипа корабельных досок, ожидая услышать шаги тех, кто идет ей сообщить о том, что Джонни наконец отмучился. Каждое утро она обнаруживала, что Господь продолжает издеваться над ней и над ее несчастным братом, зачем-то не желая прекращать его страдания.       По жестокой иронии судьбы, ее молитвы были услышаны именно в новогоднюю ночь - в тот миг, который ознаменовывает для людей начало значимых перемен. Для Кейт же новый 1846-й год тоже начался с перемены. Теперь ей придется буквально учиться жить заново. Без Джона.       Когда исхудавшие члены несчастного матроса свело предсмертной судорогой, от чего все его тело стало словно каменным, Кейт находилась рядом. Она была свидетельницей его агонии, борясь с желанием уйти и больше никогда не видеть брата, даже в его посмертии. Но она по-прежнему оставалась возле постели Джона, ругая и ненавидя себя за зародившееся в ней малодушие.       Она почувствовала, как пальцы брата с силой сдавили ее ладонь за мгновение до того, как он наконец испустил дух. Доктор Макдональд, все это время находившийся рядом, сказал, что это, вероятно, стало следствием сильнейших мышечных спазмов, разбивших агонизирующее тело. Но Кейт все же хотелось верить в то, что каким-то немыслимым образом Джон чувствовал, что она не оставила его в этот жуткий миг.       Именно эта наивная мысль помогала девушке не сойти с ума во время последующих траурных хлопот.       С того момента, как несчастного Джона пригвоздило к постели, Кейт с тяжелым сердцем хоть как-то пыталась морально подготовить себя к тому, что скоро их с братом ждет вечная разлука, ибо не признавать очевидного было бы просто глупо. Куда более глупо было думать, что к такому в принципе возможно подготовить себя.       Кейт оказалась абсолютно не готова увидеть готовый гроб, обитый черной тканью, тесненной белой лентой. Равно как и то, как омытое и одетое в чистую одежду тело Джона опускают в этот самый гроб, заботливо устланный изнутри свежей древесной стружкой. В ореоле из опилок-завитушек, походивших на кудри, Джон был похож на одного из тех скорбных ангелов, чьи фигуры обрамляли кладбищенские ворота.       Занимающиеся похоронами доктор Макдональд и мистер Уикс отошли от гроба, молчаливо позволяя юнге подойти ближе и попрощаться с братом. Та все еще вглядывалась в застывшие черты Джона, стараясь сохранить на своем лице такую же восковую безэмоциональную маску, которая была готова вот-вот треснуть от невыносимого желания подойти к брату, привычным жестом погладить того по волосам, поправить оборку на его воротничке, в последний раз подержать за руку. Но Кейт осознавала: если она посмотрит на него еще хоть на секунду дольше, если почувствует рукой его безжизненное тело, то в одночасье сойдет с ума. Потому она лишь отвела взгляд и тихо попросила мистера Уикса закрыть крышку, протянув готовую табличку. Взяв ее в руки, тот бросил взгляд на юнгу и, грустно улыбнувшись, потрепал его по плечу: плотник не мог не заметить, что верхний край таблички был слегка вогнут в одном месте, слегка коряво и от этого трогательно имитируя форму сердца.       Кейт не помнила ни то, как гроб с телом брата подняли на палубу, ни как погрузили на сани, ни как процессия медленно добралась сквозь пургу до одинокой вырытой ямы, разверзнувшей свою черную пасть посреди белой пустыни. Она даже не помнила траурную речь сэра Джона, который не мог не проводить несчастного парнишку в последний путь, как подобает христианам. Опомнилась Кейт лишь тогда, когда первые комья снега и мерзлой земли стукнулись о ту самую металлическую табличку, которая гласила:

Джон Торрингтон умер 1 января 1846 г в возрасте 20 лет

*** - ...Младший Торрингтон!       Сосредоточенная на скрежещущих звуках лопат, засыпавших могилу, Кит не сразу услышала обращение к себе. Лишь когда оно повторилось, юнга встрепенулась и обернулась, буквально заставив себя вытянуться по струночке и козырнуть идущим к ней командору Франклину и капитану Крозье.       Оглядевшись вокруг, Кит заметила, что остальные участники процессии потихоньку поползли обратно на корабли. Собиравший всех коммандер Фицджеймс отдавал еще какие-то распоряжения разбредающимся матросам; заметив на себе беглый взгляд юнги, он тоже посмотрел на нее и молчаливо кивнул, в знак сочувствия. Та тоже ответила ему учтивым кивком и вновь повернулась к двум остальным командирам. - Младший Торрингтон, - вновь окликнул ее Крозье, полагая, что юнга не слышит его. - ...Единственный, сэр, - отозвалась та, расшаркавшись перед ним и сжром Джоном, - отныне единственный Торрингтон к вашим услугам. Офицеры переглянулись и обменялись мимолетными, снисходительными улыбками. - Ладно, "единственный Торрингтон", - продолжил Крозье, - возвращайся на корабль и постарайся отдохнуть. Не следует сегодня находиться так долго вне тепла: погода ухудшается. Думаю, ты не хочешь оказаться в лазарете. - Так точно, сэр, - кивнула юнга, машинально подтянув кашне едва ли не до самого носа, но вовремя одернула себя, памятуя, что неприлично стоять перед высшими чинами с закрытым лицом.       Крозье легко хлопнул ее по плечу, будто пытаясь не очень умело приободрить, и сам направился на "Террор" вслед за остальными. Он оглянулся и выжидательно посмотрел на сэра Джона, который отчего-то не последовал за своим заместителем. Командор ответил на его вопросительный взгляд кивком и жестом, показывая, что все в порядке, и что ему нужно еще задержаться.       Кейт мялась рядом с одиноким холмом, в изголовье которого несколько матросов устанавливали простенькую деревянную табличку, которая должна была послужить Джону надгробием. Но вскоре она буквально спиной почувствовала присутствие рядом сэра Джона.       Подняв робкий взгляд на командора, Кит встретилась с его выразительным взглядом, который сегодня был особенно печален. Сэр Джон улыбнулся юнге самыми уголками губ и опустил широкую, тяжелую ладонь на ее плечо. - Соболезную твоей утрате, парень, - произнес он, - хотя, боюсь, в столь скорбный момент даже самые искренние слова не помогут унять боль. - Нет, что вы, сэр, - отозвалась Кит на удивление воодушевленно, но тут же снова замялась, - если эти слова исходят от вас, то в них воистину можно отыскать отдушину... Во всяком случае, я находил, когда столкнулся с осознанием, что моему несчастному брату уже не помочь.       На самом деле, благодарность Кит, что она испытывала по отношению к командору Франклину, была гораздо глубже и лежала в нечто более весомом, нежели традиционные воскресные библейские чтения, которые неукоснительно соблюдал сэр Джон. В отличие от того, что о нем говорили, истинность его веры заключалась не только в донесении Слова Божьего до "паствы", в качестве которой выступали моряки с обоих кораблей. Истинное благородство его души и поистине божественное милосердие командора Кейт познала в иной момент. Тогда, когда после рождественского собрания кают-компании на «Терроре» командор Франклин пришёл в лазарет, навестить единственного больного.       Кейт помнила тот момент, будто это было вчера. Занятая работой на нижней палубе, она заметила, как сэр Джон, один, без сопровождения капитанов или офицеров, аккуратно подозвал к себе доктора Макдональда и попросил провести его к своему юному тезке, что уже находился между жизнью и смертью. Доктор, в виду своего поистине великого человеколюбия и профессиональной этики, наверняка непременно предупредил Франклина о возможных рисках, ведь уже стало очевидным, что парня сразила чахотка. Однако, риск заразиться не остановил сэра Джона ни от посещения лазарета, ни от нахождения в предельно опасной близости от койки, на которой лежал умирающий.       Кейт до сих пор стыдилась того, что она украдкой проскользнула к приоткрытой двери и в небольшую щель наблюдала за всем, что происходило внутри, и тогда сердце ее будто сжимали тисками, а потом тут же проливали сладкий, обезболивающий бальзам. Франклин сидел на небольшом стуле возле изголовья Джона, прямо как тот же самый доктор, или же как простой матрос, которого попросили подежурить возле больного. Почему-то Кейт думалось, что сэр Джон присел не столько из-за того, что в силу возраста ему было тяжеловато стоять, сколько из-за нежелания слишком возвышаться над несчастным и словно бы «давить» на него своей фигурой. Хотя Джонни тогда уже наверняка было откровенно все равно на подробные формальности. Но сэру Джону - нет.       Кейт помнила, как командор разговаривал с ее братом. Так, словно бы он мог слышать его и понимать. Был один миг, что юнга хотела нарушить свою конспирацию и почти что крикнуть сэру Джону, что все это уже бесполезно, и что ее несчастный брат уже не способен ни услышать, ни узнать никого вокруг, даже ее саму. Но она не посмела нарушить столь сакральный момент.       Момент встречи большого и маленького человека, который разом стёр между ними все преграды и рамки, установленные происхождением, субординацией и даже возрастом.       Хотя время для всех них будто замерло в тот момент, на самом деле длился он считанные минуты. Совсем скоро Джон, пребывавший в тяжелом забытье, снова скорчился и начал страшно кашлять. Кейт почувствовала, будто в тот момент у неё самой из легких вышибли воздух. Она видела, как сэр Джон саморучно подхватил больного под плечи и придерживал, не позволяя захлебнуться кровью, пока к нему не подошли стоявшие поодаль доктор Макдональд и доктор Педди.       Считанные секунды, которые морально уничтожили Кейт и воскресили заново.       Юнга до сих пор помнила едва заметные, алые капли крови брата на руках сэра Джона, которые он попросту забыл стереть, выходя из лазарета. Храня в памяти этот образ, это воспоминание, Кейт не могла сомневаться в искренности сэра Джона, и в том, что он разделяет скорбь по Джону-младшему с его форменным капитаном, и с юным "Китом", который совсем скоро лишится возможности даже навещать могилу своего несчастного брата. - ..Вы были с ним очень близки, ведь так? - Поинтересовался Франклин, выдергивая юнгу из тяжелых мыслей. Та растерянно кивнула в ответ. - Мы были одни друг у друга, сэр. Во всем мире. Именно поэтому мы и оказались на борту одного корабля... - Речь ее прервал тяжелый вздох. - Как будто чувствовали, что если не поплывем вместе, то море навсегда разлучит нас. Кит снова оглянулась на одинокую могилу, и сэр Джон понял причину ее особенной печали. - Не смотри туда. Твой брат не там. Там лишь тело: усталое, измученное тело, от которого юный Джон свободен, и теперь он волен быть везде. Прежде, чем направиться к шлюпке, где его ожидали пехотинцы с "Эребуса", Франклин напоследок вновь опустил ладонь на плечо юнги и слегка встряхнул, твердо произнеся: - Он не брошен, Кит. Он не потерян, и никогда не будет потерян. Твой брат с тобой. Кит низко опустила голову и быстро проморгалась прежде, чем ответить ему так же тепло, но по-матросски твердо: - Вы правы, сэр. Вы воистину правы. И я вновь безмерно благодарю вас за эти слова, сэр Джон. - Она выдержала паузу, будто набираясь смелости, и все же взглянула в глаза сэра Джона, добавив: - И не только за них.       Мимика сэра Джона от природы обладала особенной подвижностью, потому даже от невооруженного глаза не укрылось его искреннее удивление. Но потом, видимо, поняв, что имеет в виду юнга, командор улыбнулся теплее и ответил: - Кит, мой мальчик... За такое не благодарят. ***       По злой иронии, слова сжра Джона о том, что Джон-младший не потерян и не одинок, оказались пророческими, причем в самом плохом смысле. Еще не успевших отойти от первой смерти моряков опять огорошила вторая: на второй день после погребения Торрингтона скоропостижно скончался его тезка на "Эребусе" - Джон Хартнелл, который был едва его старше. Кит хорошо помнила тот день, когда терроровцы приняли с другого флагмана страшный сигнал, оповещающий о новой потере.       Юнга знала, что один из ее младших товарищей - Томас - был младшим братом Джона: ей всегда было любопытно узнать, как так получилось, что братья оказались на разных кораблях, но все не представлялась возможность спросить. Теперь же ни о каком праздном любопытстве не может быть и речи. Однако, несмотря на то, что бедный парнишка рвался на "Эребус", его допустили на корабль, где умер его брат, далеко не сразу. Когда он напрямую спрашивал об этом у доктора Гудсира, который тогда прибыл на "Террор" в сопровождении Пинкилгтона, тот начинал запинаться, явно нервничая, и говорил стандартными завуалированными фразами. Однако, вскоре Хартнелла-младшего все же отпустили на другой корабль, чтобы он мог проститься с братом и помочь в подготовке похорон.       В этот раз церемония проводилась при еще более жуткой погоде: порывистый ветер едва не сносил усталых матросов с ног, почти что бросал им в лица снег мокрыми комьями, а небо давило на землю огромной свинцовой тучей. Казалось, будто сама природа оплакивает уже второго юного матроса, умершего при еще более страшных и загадочных обстоятельствах.       Кит, стоявшая на этот раз в общей толпе, не сводила глаз с Тома Хартнелла. Ей казалось, будто сейчас она наблюдает со стороны себя саму всего паруд дней назад, когда она абсолютно так же стояла возле могилы своего брата. В голове роилась куча мыслей и слов, что она хотела бы сказать товарищу в утешение, но Кит как никто понимала, что в подобном состоянии даже самые искренние слова будут восприниматься, как дополнительный камень на шею, который будет топить тебя в болоте отчаяния. Поэтому все, что она могла сделать, это просто быть рядом с тем, кого за почти что год плавания она уже могла назвать приятелем.       Когда все стали потихоньку расходиться, Кит осталась в числе нескольких матросов, которые приводили холмик в порядок. Девушка помнила, что во время похорон ее брата Том и Джон Хартнеллы приняли самое живое и деятельное участие: оба брата тащили сани с гробом вместе с другими матросами, оба копали яму, оба выкладывали аккуратный бордюр из плоских камушков, как бы создавая импровизированную оградку. Кейт тогда явно не могла подумать, что свою благодарность им она выразит тем же способом - выкладывая оградку на могиле Джона Хартнелла.       Когда к холмику приблизился Том, Кит на время отложила свою работу и, поднявшись, протянула товарищу ладонь в знак молчаливой поддержки. Однако, тот поднял на юнгу абсолютно пустой взгляд и отодвинул протянутую руку. - Уйди, Торрингтон. Прошу тебя. - Только и смог произнести он и кивнул на надгробие своего брата: - и от него тоже.       В растерянности Кит оглянулась на других матросов, ожидая, что Том попросит удалиться и их. Однако, этого не последовало. Потому ей оставалось лишь пожать плечами и отправиться обратно на борт "Террора".       Поведение Тома Хартнелла показалось ей если не грубым, то по крайней мере непонятным. Но она не могла на него обижаться, или же по-настоящему осуждать. Каждый скорбит по-своему. Кит, как никто, понимала это. ***       Вскоре лейтенанты распространили среди команды распоряжение об обязательном медосмотре, которое исходило в равной степени и от капитана Крозье, и от сэра Джона. В принципе, данное распоряжение не было чем-то удивительным: в конце концов, на бортах обоих кораблей друг за другом умирают молодые ребята, с разницей всего в пару дней. Причем если один и до этого показывал признаки тжелого заболевания, от чего его кончина не стала сюрпризом, то гибель второго вызывала вопросы и породила множество слухов, самыми страшными из которых были касаемо эпидемии цинги. Чтобы эти слухи опровергнуть - или, не приведи Господь, подтвердить - и на борту "Террора", и на борту "Эребуса" была назначена массовая врачебная проверка, которой должны были подвергнуться все без исключения. Даже самое высокое командование.       Кит уповала на то, что принципы субординации на борту "Террора" соблюдаются даже в рамках посещения лазарета. Она бы с большим удовольствием пропустила вперед всех лейтенантов, пехотинцев, конопатчиков и плотников, чтобы оттянуть время своего визита к доктору. Разумеется, за практически год плавания Кит успела побывать в лазарете, и не раз: один раз - с вывихом лодыжки после того, как ее нога запуталась в вантах, и второй - с зубом мудрости, который прорезался очень невовремя и который как назло очень сильно болел и мешал жить, и не считая визитов по мелочи. К слову, за все это время она не жаловалась на что-то, для исследования чего требовался бы полноценный осмотр. Потому свою тайну девушка хранила очень надежно и она могла поклясться, что никто ни о чем даже не подозревал. Теперь же от снятия всего верхнего слоя одежды было не отвертеться: доктора должны были проверить легкие в первую очередь. Потому Кейт ничего не оставалось, кроме как притвориться невидимкой и избежать проверки.       Правда, на одном корабле с Томасом Джопсоном очень сложно было играть в невидимку. Преданный вестовой быстро доложил капитану Крозье о тех матросах, что по каким-то причинам не прошли медосмотр, и поэтому Кит решила не вызывать гнев капитана.       И вот теперь она сидела возле двери в лазарет, ожидая, когда настанет ее очередь. - Хорошо бы, меня осмотрел доктор Макдональд, - вслух подумала юнга, - или мистер Гудсир. Кто угодно, только не доктор Стэнли. - Погоди, а что они здесь делают? - Поинтересовался еще один Том, на этот раз Эванс. - Так на "Эребусе" же винт погнуло, и сейчас там больше озабочены этой проблемой, - угрюмо отозвался только что вышедший из лазарета Генри Пеглар, оправляя свою рубаху после прохождения осмотра, - видимо, управившись со своими больными, доктора прибыли на подмогу к своим здешним коллегам. Выдохнув, Кит снова подумала вслух: - Только не доктор Стэнли... Пожалуйста, пусть это будет Гудсир... Все это время сидевший неподалеку Хартнелл лишь тихо пробубнил: - Все врачи - мясники. Какая разница, кто будет тебя резать... Юнга нахмурилась, но вновь предпочла ни о чем не спрашивать. К тому же она видела, что отчего-то стала вызывать у Тома чувство раздражения, хотя объективно причин для этого не было. Во всяком случае, на памяти Кит. - Да будет тебе, - попыталась приободрить его девушка, - неужно наш доктор Макдональд похож на мясника? Он ведь совершенно замечательный человек. А Гудсир? Неужели Гудсир может произвести подобное впечатление? Хартнелл вдруг изменился в лице, и Кит почему-то это лицо отчасти напугало. - Он особенно, - бросил тот и вновь уставился куда-то на всех и ни на кого одновременно.       Кит снова хотела было что-то спросить еще раз, или наконец вывести Тома на откровенный разговор, как дверь лазарета отворилась и в проеме показалась статная, идеально прямая фигура доктора Стэнли. Он моментально нашел взглядом юнгу, и той захотелось непроизвольно сжаться: при росте Стэнли и его подаче себя всегда казалось, будто бы он смотрит на собеседника ноздрями, чем еще больше вызывал перед собой какой-никакой трепет и даже страх. - Позволь узнать, Торрингтон, почему ты все еще здесь? - Ровно, но с ноткой раздражения спросил доктор. - Ты должен был пройти осмотр в первую очередь. Мне напомнить тебе, что случилось с твоим братом? - Никак нет, сэр, - отчеканила в ответ Кит, косясь на Хартнелла, - доктор, а может... - Хартнелл был осмотрен еще во время его краткого пребывания на "Эребусе", - перебил ее Стэнли, заходя внутрь и оставляя дверь открытой, - вперед, Торрингтон. Не думал, что тебя обучали задавать глупые вопросы.       Помявшись, Кит поняла, что выхода у нее не осталось, и что самой правильной стратегией в данный момент будет действовать по ситуации. Потому она послушно поднялась и проследовала в лазарет вслед за доктором.