On the street

Пятничный вечер разливался по городу густым медовым спокойствием, убаюкивая суету уходящей недели. Сквозь панорамные окна танцевальной студии тянулись прощальные лучи закатного солнца, соткав из золотистой пыли и розового атласа мягкое, обволакивающее сияние. В этом свете зеркала казались порталами в иную, бездонную реальность: они множили блики, создавая иллюзию бесконечного пространства, где время замедлило свой бег, боясь спугнуть воцарившуюся гармонию. В самом сердце этого безмолвного чертога, под аккомпанемент тягучей, пронзительной мелодии, рождалась магия. Юноша, облаченный в темное трико и свободную кофту, казался тонким графитовым наброском на фоне залитых светом стен. Его тело, гибкое и податливое, словно расплавленный воск, безукоризненно вторило каждому такту. Он не просто двигался — он лепил пространство вокруг себя, ведя безмолвный диалог со звуком. Иссиня-черная челка, потяжелевшая от пота, липла ко лбу, полуприкрывая лицо и пряча лихорадочный румянец на щеках. В этой полутени его облик обретал черты меланхоличной загадочности, притягательной и пугающей одновременно. Это был танец-исповедь. Каждое движение, от кончиков пальцев до резкого изгиба позвоночника, было пропитано обнаженной, почти болезненной искренностью. В этом священном круге, очерченном музыкой, для него не существовало ни боли прошлого, ни страха будущего. В танце он обретал ту абсолютную свободу, которую невозможно найти в словах. Здесь, под сводами зала, он превращался в чистую энергию, смывая прах повседневных тревог. Для случайного прохожего это было лишь красивое зрелище, но для него самого это была единственная истинная форма жизни. Каждая секунда была наполнена смыслом, каждый жест — вложенной частицей души. Танец стал его личной религией, убежищем, где призраки былых травм наконец теряли свою власть, не смея коснуться его в свете софитов. Однако хрупкое очарование мгновения рассыпалось в прах, когда тишину разрезал резкий лязг дверного замка и гул чужих голосов. Время на циферблате неумолимо застыло на отметке шестнадцати ноль-ноль. Юнги и Намджун вошли в аудиторию. Они замерли на пороге, невольно подавленные увиденным. Чимин, прерванный на полуслове своего пластического монолога, медленно, с кошачьей грацией выпрямился. Его взгляд, еще подернутый дымкой транса и отрешенности, обратился к пришедшим. В этих глазах не было узнавания — лишь бездонная пустота человека, чья душа всё еще блуждала где-то по ту сторону зеркал. — Эта аудитория наша, — холодно сказал Юнги и выпрямился, с вызовом смотря на Чимина. — Я первый здесь оказался, — с тем же металлом в голосе ответил ему парень. — У меня бронь, — давил блондин. — С каких это пор тебе нужны дополнительные тренировки, Мин? — с небольшой усмешкой спросил Чимин и вздёрнул подбородок. — Ты под конец начал терять хватку? — Я занимаюсь с одним человеком, и тебя это не касается, — Юнги положил свою сумку на лавочку и стянул с себя свитер. — Чимин, освободи зал. — И что же, вы даже не позволите мне остаться посмотреть? — парень наиграно надул губки и наконец-то посмотрел на замершего Намджуна. — Малыш Наму вот остаётся. А мне нельзя? — Чимин, прекрати, — осёк его музыкант, услышав до боли родное прозвище, которое он когда-то любил. — Тебя вежливо попросили уйти. Чимин сокращал расстояние между ними с кошачьей, почти невесомой осторожностью, словно боялся спугнуть само видение. Он замер лишь в шаге, жадно впиваясь взглядом в до боли знакомые черты. Намджун стоял перед ним подобно незыблемому скалистому утесу: всё тот же бархатный ёжик коротких волос, та же резкая, волевая линия челюсти и мощный разворот плеч, обещающий защиту от любых бурь. В этом облике сквозила монументальная стабильность, которая против воли отозвалась в душе Чимина болезненным, щемящим теплом. На мгновение и сам Намджун позволил себе соскользнуть в марево прошлого — туда, где их отношения были лишены двойного дна, а мир казался огромным холстом для их общих надежд. На первый взгляд, Чимин остался прежним: всё то же эфемерное, почти прозрачное создание, хрупкость которого всегда вызывала инстинктивное желание заслонить его от ветра. Но за этой внешней беззащитностью теперь явственно ощущался стальной стержень, закаленный в огне долгих лет разлуки. Его манеры, стальной блеск в осанке, едва уловимая жесткость в движениях — изменения были пугающими и необратимыми. Пак больше не просил спасения; он сам стал силой, с которой невозможно было не считаться. И всё же, стоило заглянуть в его глаза, как вся напускная броня осыпалась прахом. В их бездонной глубине, подернутой дымкой пережитого, всё еще плескалось то самое, никем не побежденное обожание. Это был взгляд человека, который прошел через ад, но сумел сохранить в ладонях тлеющий уголек своей единственной любви. Между ними вновь задрожала та незримая нить — родство двух душ, которое не под силу стереть ни времени, ни обидам. Словно находясь в состоянии странного, лихорадочного гипноза, Пак медленно поднял руку. Он потянулся к лицу музыканта, мечтая вновь кончиками пальцев ощутить живую, чуть грубую текстуру его кожи. Казалось, он ждал, что Намджун сдастся под этим натиском нежности, растает и прильнет к его ладони, признавая поражение. Но магия разбилась о реальность. Намджун не шелохнулся. Его взгляд, холодный и твердый, словно полированный гранит, пригвоздил Чимина к месту, а на скулах опасно заиграли желваки. Резким, сухим движением Ким перехватил тонкое запястье Пака в паре сантиметров от своего лица. Этот жест был сродни удару — четкий, властный и бесконечно далекий от сострадания. Он отвел руку Чимина в сторону, выстраивая между ними осязаемую границу. Брюнет не вскрикнул и не отпрянул. Он лишь посмотрел на свою захваченную руку, а затем вновь в глаза Намджуну. На его губах расцвела улыбка — странный коктейль из глубокой печали и невыносимой нахальной дерзости. Он коротко кивнул, принимая правила этой новой, жестокой игры, но его взгляд говорил яснее слов: «Ты можешь держать мою руку, Намджун, но ты никогда не заставишь меня отвести глаза». — Ты зачем вернулся? Обещал исчезнуть из моей жизни, и вот снова здесь. Чем я заслужил это? — нервно спросил Намджун, даже не собираясь отпускать руку. Он держался, чтобы случайно не поцеловать эту руку, но запястье под грубыми пальцами было предательски мягким и нежным. — Это небольшая месть, малыш Наму, за то, что ты со мной сделал. Ты и сотую долю сейчас не испытываешь того, что испытал я год назад. Так что считай, что тебе повезло. — Не лезь в мою жизнь! — Я и не собирался. Ты и так почти разрушил мою, зачем мне пытаться снова это делать? Я так понял, ты нашел себе новую игрушку, малыш Наму. Может, мне стоит предупредить его о том, что ты за человек? Не хочется рушить жизнь такого молодого парня. — Не смей трогать Тэхёна! — уже на рыке сказал Ким, сильнее сжав руку Чимина. Танцор попытался высвободить запястье из сильного захвата пальцев, но таким образом он делал только больнее себе. Добился он только того, что рукав спал до локтя, обнажив множество тонких розовых шрамов, коими была усыпана не только одна рука, но и вторая. Вот тот самый след прошлого, который навсегда оставил память о, казалось бы, хорошей и прелестной любви. Намджун посмотрел на открывающиеся следы, и воспоминания, как прорыв плотины, захлестнули его разум. Депрессия, бессонные ночи, ссоры, крики, кровь и быстрым темпом уходящая любовь. А в самом конце больницы и обещание, нет, клятва исчезнуть навсегда. Ким зажмурился, пытаясь спрятать всё это туда, где оно до этого момента пряталось. Жаль, что не получалось. Всё, что он пытался забыть год снова перед его глазами. И Чимин. Всё такой же маленький, но уже не любимый. — А вот теперь представь, как мне было больно, — прошептал Пак, смотря прямо в глаза. — Прости, — тихо сказал Намджун, но руку всё так же держал. Что-то не давало её отпустить, незримая сила, которая держала. — Ты правильно делаешь, что извиняешься, — без доли совести сказал Чимин. — Это всё твоя вина. — Не нужно обвинять его в своих грехах, Пак Чимин, — влез в их интимный разговор Юнги. — Проваливай! — Не тебе решать, где мне быть, Мин Юнги. Не надо совать свой очаровательный нос не в свое дело! — огрызнулся Чимин. — То, что касается моего друга, касается и меня. Не ты его вытаскивал из депрессии год! Ты просто подло свалил, оставив эту ношу на нём! — Видимо, ты забыл, что твой друг первый провинился. И если бы не он, то ничего и не случилось бы. — Хватит! — громко сказал Намджун и все же отпустил чужую руку, откинув ее назад, будто та могла ошпарить. — Исчезни, как и обещал! Уйди из моей жизни, и не появляйся в ней больше! Мы достаточно сделали друг другу больно, чтобы это продолжать. — Лицемер! — словно выплюнул сказал Чимин и обратил свое внимание на дверь. На входе стоял Чон Хосок и с любопытством смотрел на присутствующих, позади него переминаясь с ноги на ногу стоял Тэхен, и тоже не без интереса наблюдал за данной картиной. — Ты снова опоздал! — строго сказал Юнги, смотря на дорогие наручные часы. — Когда это прекратиться? — Прости, я… — Хосок почему-то начал оправдываться, хотя такое поведение было для него не присуще от слова совсем. Обычно он хамил, грубил, но сейчас почему-то это делать не хотелось, поэтому он просто закрыл рот и зашёл. — Так ты с ним занимаешься? За что тебя так наказали, Мин? — насмешливо спросил Чимин, наблюдая за Чоном. Цепи на его куртке привычно звинели, а шаги громко звучали под тяжестью ботинок. — Единственное наказание — это учиться с тобой в одном заведении, — съязвил Хосок, положив сумку рядом с сумкой Юнги. — Ты единственный из присутствующих здесь, кто не должен тут учиться. Я знаю о твоей истории поступления. Ни таланта, ни хороших оценок, ни богатых родителей. Почему же тебя взяли? Да ещё и не исключили, когда дел натворил. Наказание всего лишь выписали. — Чимин, уйди по-хорошему, — попросил Намджун. — Хорошо, малыш Наму. Удачного вам вечера, — не без сарказма сказал Пак, отходя в сторону за своими вещами. В дверях он встретился с Тэхеном, который все ещё неуверенно жался у входа. Брюнет окинул его изучающих взглядом и остановился на голубых волосах. Он посмотрел на Намджуна. Заметив его напряжение, будто он готов был прыгнуть на защиту младшего, снова перевёл взгляд Тэхена. — Будь осторожен с ним. Ты ещё слишком не опытен, чтобы полностью довериться Ким Намджуну. Не дай себя в обиду. Он может тебе серьёзно испортить жизнь, малыш. После этих слов, не оборачиваясь, Чимин вышел, оставив после себя неловкое молчание. В тишине звинела только куртка Хосока, которую он снял. Намджун тяжело вздохнул и присел на лавку, облокотившись на колени и закрыв руками лицо. Слишком много потрясений за десять минут. В носу все ещё был его лёгкий цветочный парфюм, а перед глазами очаровательное лицо. И Ким себя чувствовал самым настоящим предателем, потому что это все видел Тэхен. Парень, правда, испытывал смешанные чувства, потому что они с Хосоком пришли вовремя, но остались за дверьми, чтобы послушать разговор. Голубоволосому было сложно что-либо ответить. Чимин прав, он ещё ребёнок, именно поэтому он мало что мог понять во всем том, что происходит сейчас между его кумиром и тем танцором. Из задумчивых мыслей его вывел громкий голос Юнги, который подгонял Хосока, чтобы тот быстрее переодевался. — Кто этот Пак Чимин. Почему вы в таких отношениях? — все же решился спросить Чон, переобуваясь. — Ничего необычного. Просто Чимин бывший Намджуна. И расстались они… — Юнги посмотрел на друга, который все ещё пытался отойти от встречи, — …расстались они не на самой хорошей ноте. — Это я уже понял. Все на столько плохо? — Я не могу рассказать. Это не моя личная жизнь. Ты закончил? Хосок сразу же подскочил, указывая на свою готовность. Тренировка началась. Тэхен тихо подошёл к Намджуну и мягко погладил его короткие волосы. Музыкант тут же дёрнулся и посмотрел на того, кто застал его врасплох. Тэхен на этот раз не выглядел как обычно по-детски весёлым и наивным. Он продолжал гладить макушку парня в молчаливой поддержке. — Прости, что ты увидел это. Ты не должен был, — Намджун взял руку, которая его трогала, и тыльной стороной ладони прислонил к своим губам, оставляя извиняющийся поцелуй. — Ты ни в чем не виноват. Не надо извиняться, — тут же ответил парень, но руку не убрал. Наоборот, он снова начал гладить волосы, но уже второй рукой. — Ты не представляешь, как я виноват перед ним. Я никогда себе этого не прощу. — Когда ты будешь готов, то расскажешь мне обязательно об этом. Я подожду. По залу раздался крик Юнги, который начал ругать Хосока за ошибку уже в начале упражнения. Чон лишь покрыл матом своего учителя и смиренно продолжил движение. — Я просто не хочу, чтобы ты думал, что я на столько плохой человек, — смотря на парней, сказал музыкант. — Я так не думаю. — У меня к тебе одна просьба, — Намджун в мольбе посмотрел на него снизу вверх, заглядывая прямо в глаза. — Не верь всему тому, что говорит Пак Чимин. С его стороны очень много драмы и недосказанности. — При условии, что ты обязательно мне расскажешь всю правду. Намджун широко улыбнулся и кивнул, его глаза светились теплом и пониманием. Он вновь поцеловал руку парня, оставляя на ладони обещание рассказать о том, что было скрыто так долго. Это был не просто поцелуй; это было подтверждение доверия и близости, которые они разделяли. Губы Тэхена лишь слегка дрогнули, когда он встретился с взглядом Намджуна. Внутри него бушевали противоречивые чувства. Он боялся той правды, которая могла быть обнародована, но в то же время понимал, что не сможет избежать этого момента. Сам себе он поклялся: стойко и мужественно выдержит любой нападок Пак Чимина. Тэхен знал, что разговор будет трудным. Он готовился к этому, собирая силы и мужество. Внутренний конфликт терзал его, но желание узнать правду о своих чувствах и о том, что происходит между ними, было сильнее. Каждое слово Намджуна могло изменить всё. Он не был готов к болезненным откровениям, но понимал, что только так можно обрести покой. Время шло, а сердце колотилось в груди. Друзья всегда поддерживали друг друга, и сейчас это было особенно важно. Как бы ни сложились обстоятельства, Тэхен знал: он должен быть готов. Пора взрослеть, Ким Тэхен. Детство закончилось.