Абсолют: Тип Земля

      Радагон откинулся на спинку стула, его взгляд не покидал лица захваченной, по сути, в плен экзорцистки Церкви. Прошедший допрос пролил свет не только на причины её безрассудного нападения на Арквейд, но и на мотивы её присутствия в городе. Сиэль, а именно так звали экзорцистку, как оказалось, преследовала ту же цель, что и внучка Калейдоскопа, — мёртвого апостола Роа. И в точности, как и у Арквейд, у Сиэль были свои глубоко личные и уходящие в далёкое прошлое причины истребить с лица земли этого конкретного Предка.       Впрочем, позиция Сиэль не вызывала удивления после того, как узнаешь, что она была одним из прошлых вместилищ для перерождения Роа. И пока он контролировал её тело, то успел вырезать не просто всех её близких, но и опустошить всё поселение, где когда-то жила эта лишь на вид молодая девушка.       Как ей удалось остаться в мире живых после того, как Роа был остановлен, не знает даже она сама.       — Ну, блядь, теперь ты доволен?       Даже будучи закованной в путы магии, она сохраняла не только свою ярость, которой плевалась во все стороны, но и скверный язык, который совсем не желала сдерживать. Словно это не она была бессильной безрукой калекой в одной комнате с Истинным Предком. Радагон почти восхищался её стойкостью. Почти.       Сиэль ненавидела Роа, это было ясно как день. Радагон был готов пойти дальше и сказать, что она жила и дышала только одной лишь этой ненавистью. Вся её нынешняя жизнь была построена на этом. Именно эта ненависть заставляла её просыпаться по утрам. Именно она позволяла ей продолжать двигаться вперёд шаг за шагом, несмотря на любую, даже самую сильную боль её тела. Именно это было причиной, почему она сражалась с яростью и безрассудством, которое он видел в её драке с Арквейд.       Эта женщина жила одной-единственной целью.       Будь Радагон чуть более самосознательным, и он мог бы даже провести параллель между своей зацикленностью на Скатах и её желанием покончить с Роа.       — Да. Нет.       Кратко и резко ответил он ей, не реагируя на гневный вызов в её словах. Ненависть, которой она жила, не ограничивалась только одним конкретным мёртвым апостолом, пускай большей частью и была сосредоточена именно на нём. Она ненавидела любых кровососов одинаково яростно. А также всех, кто был с ними связан. Она с одинаковым удовольствием снесёт головы и тем, и тем. А потому Радагон, находившийся в паре с Арквейд, был для неё столь же отвратителен, как и сама Арквейд. Что Сиэль с удовольствием демонстрировала и тоном, и выбором слов при общении с ними.       Впрочем, пригрозив ей отрубить все конечности, которые, как показала практика, не восстановятся, если их отрубит он, засунуть её в бак, а тот бак залить расплавленным металлом, а после сбросить бак с ней в океан, он наконец-то добился того, чтобы эта упрямая женщина начала говорить.       Ну, как говорить — каждое слово приходилось едва ли не вытаскивать щипцами, и каждое второе слово было очередным презрительным оскорблением. Её не пугало, что они оба могли превратить её в кровавое пятно на стене с минимальными усилиями. Её не пугали обещания боли. И даже весьма наглядная демонстрация Радагоном своей способности обойти её бессмертие, дарованное «проклятием восстановления» в наследство от Роа, не вселила в Сиэль особого страха, уж точно недостаточно, чтобы она сдерживала свой язык. Всё это с лихвой покрывал океан съедающей её изнутри, иступляющей злобы ко всему, что так или иначе касалось мерзости в лице мёртвых апостолов.       Радагон не был экспертом в чужих умах и душах. Но после краткого и очень тяжёлого допроса Сиэль он был готов поставить свой совсем не профессиональный диагноз: просто безумной глубины вина выжившей с едва ли не фанатичной фиксацией на убийстве Роа.       — Арквейд, я ухожу, — наконец Радагон встал на ноги, прерывая борьбу немигающих взглядов с экзорцисткой. — Не убивай её, — он ткнул наконечником белого копья в связанную несколькими парящими в воздухе кругами рун Сиэль.       — Почему? — потребовала ответа от него Арквейд.       Она не видела смысла сохранять жизнь женщине, которая, пускай и не представляла ни для неё, ни для него угрозы, но которая всё же напала на неё. Разве не естественно устранять всех, кто решается бросить тебе вызов, не важно, сильные или слабые? Радагон посмотрел в красные глаза Арквейд.       — Как я уже вчера говорил тебе, я не монстр. Мне не приносит удовольствия проливать кровь, когда я могу этого не делать.       А ещё Радагон просто не мог видеть врага в женщине, которая прошла через ад по вине другого монстра и теперь живёт только ради того, чтобы убить его. Сиэль не раскрывала перед ними душу, не вывалила на них всю свою трагическую предысторию, но Радагон был достаточно умён и наблюдателен, чтобы самому заполнять белые пятна по мере ответов экзорцистки на его вопросы, которые та осознанно оставляла. И картины, которую он выстроил, было достаточно, чтобы он ощутил к Сиэль небольшую жалость.       — Глупо, — фыркнул Истинный Предок.       — И она тоже не монстр, требующий усыпления, — продолжил Радагон, игнорируя комментарий Арквейд.       — Тьфу! Не смей жалеть меня, ублюдок! — плевок Сиэль пролетел мимо.       — Но главное, Арквейд, тебе приходилось слышать фразу: «Враг моего врага — мой друг»?       — Я никогда не стану работать с кровососом и его шестёркой, даже не смей намекать на подобное, маг! — одного намёка на то, что они могут объединиться в борьбе против Роа, было достаточно, чтобы переполненная гневом Сиэль задёргалась на стуле, но рунические путы надёжно удерживали её на месте.       Алые глаза Арквейд сместились на Сиэль.       — Ты слышал её.       — А ты слышала меня, — он поставил точку в этом вопросе.       Теперь, зная о ней то, что он знал, Радагон больше не видел смысла лишать эту женщину жизни.       — Хмпф, — беловолосая девушка недовольно фыркнула, но дальше не стала продолжать спор.       Наверное, потому, что Зелретч наказал ей слушаться Радагона, как если бы она слушала его самого.       Радагон повернулся спиной к ним и пошёл к выходу из комнаты квартиры, которую они в спешке заняли, загипнотизировав настоящих владельцев после того, как отель, в котором они остановились, разрушился руками этих двоих.       Была ещё одна причина, почему Радагон не желал позволять Арквейд избавиться от Сиэль, несмотря на то, сколько головной боли последняя могла доставить им двоим. Да, Радагон не тешил себя иллюзиями: оставив экзорцистке жизнь, он сам подписался под кучей будущих проблем, которые обязательно свалятся на него её неизбежными стараниями. И он также понимал, почему Сиэль будет делать то, что будет делать. В некоторой степени её последующие действия даже оправданы.       Но теперь Радагон знал, что её устранение принесёт ему лишь больше проблем со Святой Церковью, которая после уничтожения Фуюки и так имеет к нему огромное количество неразрешённых вопросов. Церковь изначально едва терпит магов, но когда те начинают устранять их членов, притом не рядовых членов, их ежовые перчатки сменяются тесаком мясника. За прошедшее время в современном мире, и особенно за месяцы сотрудничества с Эдельфельтами, Радагон мало-помалу учился тому, как устроен современный мир. Как множество разных и могущественных фракций взаимодействуют как между собой, так и с аутсайдерами.       И от Эдельфельтов же он узнал об интересе Церкви к нему, интересе, который возник ещё после его успешной охоты на Эйнаше. Этот интерес лишь вырос после катастрофических итогов Войны Грааля. Но после этого их интерес приобрёл куда более острую и опасную тенденцию. Лишь то, что он в последующие месяцы регулярно участвовал в охотах на опасных для современных людей мёртвых апостолов и магов-отступников, пока удерживало карающую руку Церкви. Он считался более полезным и приносящим больше пользы, чем вреда, в глазах вовлечённых в его дело высших чинов Церкви.       Но устранение члена Похоронного бюро, такого как Сиэль? Такое вновь привлечёт ястребов Церкви к нему. Хорошо, что он вовремя остановил своё копьё. Хмм, в будущем ему лучше быть более осторожным…       Почему он вообще уделял место в своём разуме вопросу внимания Церкви к нему? Он не боялся их, не терял сон и не тревожился за эту организацию и её реакции на него. Он знал, что если они решат устранить его, то он устранит и каждого пришедшего за ним, и, если посчитает нужным, основательно проредит ряды самой Церкви, обескровив ту.       Нет, дело не в том, что они могли угрожать ему. Дело было в том, как это противостояние может отразиться на Сакуре. Как её опекун, как наставник, он не имел права своими действиями и решениями вредить её будущему. И конфликт с Церковью будет именно вредом ей: она не сможет остаться в стороне, вернее, ей не позволят остаться в стороне другие. Худой мир лучше доброй войны.       Конечно, будь он один, не неси он ответственности за кого-то, кроме себя, то его позиция была бы совсем иной. Он бы, наверное, с предвкушением окунулся в такую добрую войну, лишь бы разбавить этот серый мир без Скатах красками.       Он не стал пояснять всё это Арквейд в первую очередь потому, что та бы не поняла: ей не было интересно. Её интересовало убийство Роа, а после этого она бы ушла в спячку на десяток лет или век. Мир смертных, их тревоги и желания, их мимолётная жизнь — всё это не имеет никакой ценности в глазах вечного Истинного Предка, какой она была. Покинув квартиру и поднявшись на крышу жилой многоэтажки, Радагон поднял взгляд к небу. Солнце почти село. Драка между Сиэль и Арквейд произошла в полдень, когда солнце стояло в зените. Последовавший же допрос длился всё это время. Ещё полчаса, максимум час — и наступят сумерки, а там и ночь. А ночью на улицы города, как и полагается ночному хищнику, выйдет Роа.       Можно ли было сказать, что им повезло, что Арквейд и Сиэль устроили свою драку в середине дня, когда мёртвые апостолы, ведомые своей неизменной природой, предпочитают прятаться в своих норах и отдыхать? Едва ли. Стоит Роа высунуть свой нос наружу, как он тут же поймёт, что в городе что-то произошло.       Радагон не верил, что скользкий змей, как он, останется в этом городе после такого надолго, скорее уж постарается убежать как можно быстрее. Роа, несмотря на своё высокомерие как Предок, был до невероятного труслив, настолько труслив, что убегал при малейшем признаке опасности. Да уж, не зря он Змей Акаши: он столь труслив, что убежал даже от смерти.       И Радагону не нравилась мысль, что он будет гоняться за ним ещё и по другим городам, сопровождая Арквейд. Нет. Охота на него началась с этого города, в этом городе она и закончится. Повешенный на Древе, опустил я руки свои в жар огней Муспельхейма…Опалёнными и сожжёнными вырвал из раскалённых углей… Куан!       Город накрыла сливающаяся с алеющим светом заката волна магии, огромное ограниченное поле легло всюду, куда доставал взгляд мага. Подобное невозможно было не ощутить. Но уже не важно, знает Роа или нет. Ни одна нежить более не покинет этот город, пока Радагон поддерживает жар огней Муспельхейма.       Волна могущественной магии, накрывшей город, как лавина, пробудила Роа раньше времени от того подобия сна, которому он предавался в теле своего нынешнего носителя. Он ещё не успел толком открыть глаза, как его инстинкты уже закричали об окружающей опасности. И он поверил им — вскочил на ноги, готовый отбивать атаку любого потенциального нападавшего и атаковать в ответ, или же бежать прочь. Вот только вокруг него была всё та же пустая комната, в которой он уснул под конец прошлой ночи. Сбитый с толку, он прислушался к миру вокруг себя, как делают дикие звери, и действительно — он был один, никто не пришёл убить его. Так почему же его инстинкты, не раз спасавшие ему жизнь, выли о том, что в эту самую секунду он находится в смертельной опасности?       Всё его тело сковало предбоевое напряжение. Он простоял посреди комнаты ещё несколько секунд, и только когда ничего не произошло, его разум начал возвращать контроль над первобытными порывами. И всё же даже когда он полностью пришёл в себя, поганое чувство в груди, что что-то не так, не спешило исчезать.       В этот раз мёртвый апостол решил положиться не просто на свои физические чувства. Прикрыв глаза, он попытался охватить ими не только окружающее пространство, но и энергии, пронизывающие его. В частности — ощутить магию.       Он не был каким-то особенным сенсором, но даже будь он магическим эквивалентом слепого и глухого, он не думал, что сумел бы пропустить нечто столь монументальное. Он словно врезался в стену, или, вернее, стена врезалась в него в тот самый миг, когда он потянулся к магии.       Как человек, всегда дышавший воздухом, он вдруг ощутил себя рыбой на дне океана. Уровень окружающей маны вырос кратно, и как вода плотнее воздуха, так и этот новый уровень маны был плотнее и давил на его чувства. И он не ощущал этого давления ранее просто потому, что по пробуждении посчитал его нормой. Но стоило прислушаться и сравнить с тем, что он ощущал ещё прошлой ночью, — как разница была налицо. Что он пропустил за время отдыха? Ему придётся выяснить это как можно быстрее. Но одно уже было ясно — в этом захолустном городке появился маг, и, как любой маг, тот уже начал что-то делать с городом.       Роа ухмыльнулся. Кто-то посмел пометить город, который он считал своими угодьями. Очень глупо. Но прежде чем разбираться с неожиданно объявившимся наглым магом, Роа всё же хотел посмотреть, что тот пытался сделать с его городом. Ведь сам Роа не был чужд мейджкрафту.       Радагон стоял на крыше жилой многоэтажки в центре города и не двигался. Не потому, что ему было лень, а потому, что он не мог — если не хотел, чтобы созданное им ограниченное поле осыпалось фейерверком безвредных искр.       Мир любил равноценный обмен: отдай что-то, чтобы в ответ получить что-то равное по ценности. Это было верно и в мейджкрафте — отдай, чтобы получить; непреложный закон, игнорировать который имела право лишь Истинная Магия. И Радагон, увы, не был Волшебником, а всего лишь носителем рун, потому должен был подчиняться этому закону, пускай и имел возможность растягивать границы обмена одного на другое.       Создавая барьер над городом, в основе которого стояла руна Куан, он пошёл на две уступки и небольшую хитрость.       Первая уступка — постоянный расход магии, такой, что любой обычный маг упал бы в обморок уже через минуту. Радагон держал поле только потому, что у него было слишком много магических цепей в придачу к ядру маны в груди.       Вторая уступка — он становился вторым несущим якорем для барьера помимо Изначальной руны. Что, в свою очередь, значило: стоит ему сойти с места — и барьер рухнет, утратив стабильность. Веди он охоту на Предка один, он ни за что не сделал бы чего-то подобного, но ведь он не был один, а потому мог позволить себе столь ограничивающий ход.       Взамен на эти недостатки он смог создать ограниченное поле не просто быстро, а невероятно быстро — и наделить его губительным эффектом против любой нежити.       Что же за хитрость? Она крылась в природе связи Радагона и барьера. С момента сотворения Радагон стал чувствовать ограниченное поле телом. Оно напоминало сеть натянутых струн — или, лучше сказать, паутину, в которой он занимал место паука в центре. Стоит кому-то прикоснуться, дёрнуть — и он тут же заметит где, как и кто.       И вот кто-то дёрнул. Радагон даже не сомневался, кто именно.       Роа стоял на окраине Мисаки. В метре перед ним проходила невидимая граница, которая делила город на две части: на ту, что была под ограниченным полем, и на ту, что не была. Роа сделал шаг к границе поля. Протянул руку, коснулся воздуха…       И тут же отдёрнул её.       Пальцы почернели, кожа пошла трещинами, боль ударила так, что даже его «проклятие восстановления» не успело сразу сгладить ощущения. Он сжал ладонь в кулак и медленно, с раздражением, вдохнул.       — Проклятие… — прошипел он.       И, к его удивлению, почерневшая плоть не спешила исчезать: повреждение, которое должно было исчезнуть за миг, сопротивлялось восстановлению уже долгие несколько десятков секунд. Роа не мог не нахмуриться, глядя на повреждённую конечность.       Что ж, если раньше он только предполагал, то после практического опыта он был уверен: кто бы ни наложил на город ограниченное поле, он сделал это с целью не дать покинуть границы барьера ни одной нежити. Говоря иными словами, барьер был сетью, призванной поймать именно Роа. Ведь ради поимки какого ещё мёртвого апостола нужно было создавать столь могущественный барьер, что даже он, Змей Акаши, должен с осторожностью обдумывать каждое своё прикосновение к его невидимым стенам. Будь на его месте любой другой мёртвый апостол — и тот уже стал бы кучкой праха, в то время как Роа отделался медленно исчезающей сгоревшей плотью на руке от легчайшего касания к барьеру.       И если кто-то пришёл ставить барьер, дабы запереть его на одном месте, значит, где-то рядом с ним бродила Арквейд.       Она нашла его. К Роа пришло неприятной осознание.       Он, стиснув зубы, со злобой уставился в воздух перед собой. Если раньше у него был вариант уйти из города и исчезнуть до того, как Арквейд всё же настигнет его, то теперь, благодаря стараниям какого-то мага — или магов, — этот вариант перекрыт.       Со злости он ударил по границе ограниченного поля. Место удара тут же вспыхнуло ярким пламенем, отбросив прочь его руку. Стена барьера даже не дрогнула, а вот он не только лишился руки до локтя, но также упал на колени, стиснутый в тисках боли.       — Найду и выпотрошу! — пообещал он наказать создателя барьера. — Выпущу кишки, как тупой рыбёшке!       Роа выругался. Потом ещё раз.       И всё же, несмотря на ругань, он прекрасно понимал, что нужно искать другой выход, нежели прорываться силой. Например — найти и уничтожить якорь ограниченного поля. Но поиски могут быть долгими: ему нужно будет прочесать весь город, по которому ко всему прочему бродит Лунная Принцесса…       Он почувствовал изменение воздуха и успел сделать шаг в сторону. А когда развернулся к тому, кто напал на него, он осознал, что у него уже не будет возможности бродить по городу. Напротив него стоял самый могущественный Истинный Предок — Арквейд Брюнстад. И в её алых глазах виднелось лишь одно желание — желание заполучить его голову.       — Признаюсь, я не ожидал увидеть тебя, принцесса, столь скоро, — произнёс он, пытаясь говорить спокойно.       Арквейд не ответила. Она просто двинулась вперёд.       Первый удар пришёл сразу — резкий и быстрый. Роа отступил, поднял руку, попытался отбить, но лишь сломал себе запястье. Второй удар вынудил его уйти в сторону, оставив длинную рану на боку. Третий попал по плечу: разлетевшиеся осколки кости порвали мышцы и кожу, обрызгивая их двоих кровью. Роа и в лучшие времена не был соперником для наследницы Брюнстад — чего уж говорить о его нынешнем, не до конца пробудившемся состоянии. Он уступал. И уступал значительно.       И всё же…       Проклятие восстановления включилось почти мгновенно. Кровь перестала течь, мышцы стянулись, раны начали быстро затягиваться. Когда Арквейд нанесла ему четвёртую рану — первая исцелилась; пятую — вторая исчезла; шестую — третья перестала быть проблемой. Арквейд била и рвала, колола и резала его голыми руками, нанося глубокие раны и увечья, но Роа был мёртвым апостолом, Предком, и для них простые физические раны мало что значили. Хотя и у них был предел.       Роа уклонялся, отступал, иногда специально подставлял руку или бок, лишь бы не получить удар в голову. Он думал, считал, искал момент, когда сможет сделать хоть что-то, кроме выживания. И когда ему показалось, что он нашёл такой, он поднял ладонь, резко выдохнул и выпустил в неё заклинание — грязное, собранное на скорую руку, смесь вампирской крови и магии. Клякса заклинания ударила в Арквейд, прожгла ткань платья, оставила на коже тёмный след, заставив её на долю секунды остановиться.       Роа тут же отступил ещё на пару шагов, уже собираясь развить успех, но…       Арквейд сделала шаг вперёд.       Тёмный след исчез. Она даже не смотрела на место удара.       Роа почувствовал, как внутри поднимается злость — не потому, что он рассчитывал на чудо, что парочка заклинаний свалит чудовище вроде неё, а потому что его мозг не мог до конца принять, насколько бессмысленно всё, что он делает, против неё.       Неожиданное вмешательство в ход их неравного противостояния подарило Роа тот шанс на побег, который он пытался создать на протяжении всей битвы.       Из поворота улицы выскочила молодая девушка. Не став терять время на оценку ситуации, она выхватила три длинных кинжала, зажав их между пальцами единственной руки, и бросила их вперёд. Чёрные Ключи вспороли воздух и вонзились в землю — туда, куда ночные фонари отбрасывали тени двух сражающихся между собой монстров.       Роа заметил девушку раньше Арквейд, а потому видел, как та достала кинжалы, как замахнулась и бросила их. Он сумел вовремя сменить позицию, чтобы встать между летящими Чёрными Ключами и Арквейд. Все кинжалы воткнулись в тень Брюнстад, заморозив её на месте. Всего на секунду. Но для существ, сражающихся так быстро, что пули казались им медленными, этого было более чем достаточно, чтобы он сумел броситься прочь. Если бы мог, Роа обязательно поблагодарил эту девушку.       Арквейд сломала эффект паралича, но уже было поздно: её цель убежала, скрывшись глубоко в городе. Она повернула голову к Сиэль. Её взгляд не обещал ничего хорошего. Она бы с радостью оторвала голову помешавшей ей экзорцистке. Увы — она так же помнила, что её просили не делать чего-то подобного.       — Не мешайся под ногами, — рыкнула Истинный Предок.       Сиэль тяжело дышала, глядя на пустое место, где ещё секунду назад был Роа, с разочарованием и гневом не меньшим, чем у Арквейд. Она не хотела признавать даже себе, что, возможно, помешала устранить этого ублюдка.       Хотя последнее могло быть и на руку ей.       Наконец уняв вздымающуюся грудь, Сиэль ответила:       — Убийство Роа здесь и сейчас ничего не даст — он просто уйдёт на следующий круг, в очередное вместилище его перерождений. И на него снова нужно будет охотиться.       Было непонятно, оправдывается ли она перед Арквейд или убеждает себя. Не раз и не два она задавалась вопросом, как убить Роа, чтобы он больше не возрождался, как окончательно остановить его. И пока она не придумала ничего лучше, чем запечатать его под десятками, а то и сотнями святых печатей Церкви — и уже пока он запечатан, продолжать искать способ, как избавить мир от него раз и навсегда.       Конечно, для этого сперва необходимо было значительно ослабить Роа, чтобы тот не сопротивлялся, пока на него ставят одну печать за другой. Чего он, естественно, добровольно делать не будет, а сама Сиэль не была достаточно сильна, чтобы заставить его. А потому предполагалось, что она всё же будет вынуждена устранить его нынешнее воплощение: на это её сил было достаточно. Убить всегда проще, чем сдержать.       Но если один монстр будет сражаться с другим монстром и они оба ослабят друг друга — у Сиэль появится шанс убить двух зайцев одним выстрелом. Увы, она выстрелила и промахнулась. Нет — хуже, чем промахнулась: она позволила главному монстру убежать. С другой стороны, Роа некуда было бежать с тонущего корабля. Он был заперт в этом городе, пока стоял барьер того одноглазого мага. Сиэль мысленно ухмыльнулась. Она не собиралась сотрудничать с этими двумя. Но вот использовать их себе на пользу — очень даже да. Она могла промахнуться первым выстрелом, но у неё будет шанс на ещё один.       Арквейд ничего не ответила. Она, возможно, даже поняла, что в словах есть смысл, но об этом Сиэль не узнает — светловолосая женщина сорвалась с места в погоню за убежавшей от неё добычей.       Сиэль выругалась — громко и искренне.       — Да чтоб тебя…!       Её снова оставили позади.       Роа уходил в город, петляя. Он выбирал улицы, где проще потеряться. Он пытался выиграть время, пытался найти угол, где можно спрятаться, сменить маршрут, поставить ловушку.       Проблема была одна: Арквейд более не искала его — она догоняла. Несмотря на ранее созданный отрыв между ними, она уже почти наступала ему на пятки. Роа не сумел развить своё преимущество.       Роа резко развернулся и попытался ударить первым — больше жест отчаяния, чем реальная попытка отбиться от преследовавшего его Истинного Предка. Он вложил всё, что мог, в одну атаку, надеясь хотя бы сбить её темп. Арквейд встретила удар, даже не пытаясь защищать себя. После первой неудачи стараниями Сиэль воспитанница Калейдоскопа ощущала себя особенно раздражённой, и это раздражение нужно было куда-то деть. Роа показался ей подходящей целью.       В течение одного мига отлетела прочь его рука — та самая, которой он пытался ударить её, потом нога и следом ещё одна. После чего он упал на землю. Плоть тут же начала восстанавливаться, конечности тянулись обратно, как мерзкая пародия на жизнь. Арквейд смотрела на это спокойно. Роа называли Змеем Акаши, но в её глазах в этот миг он походил не на «змея», а на «таракана», который всё ещё шевелится, хотя его уже раздавили несколько раз. Арквейд подняла ногу, чтобы опустить её на голову Роа, раздавив таракана в последний раз, но вспомнила слова Сиэль о том, что после своей смерти он всё равно вернётся в будущем. Арквейд отвела ногу от головы Роа и вместо этого опустила её на его восстановившуюся руку. Послышался хруст и треск костей.       Сиэль догнала двух монстров как раз в тот момент, чтобы увидеть четвертованное тело Роа на асфальте и Арквейд, стоящую над ним. На лице экзорцистки появилась улыбка от этого чудесного зрелища — слишком довольная и слишком честная. Но разве её можно было винить за это?       Она достала горсть Чёрных Ключей и бросила их в тени на земле.       В тень Арквейд ушла почти дюжина — Сиэль не была самоубийцей и понимала, с кем имеет дело… или думала, что понимает. Она посчитала, что этой дюжины как раз хватит, чтобы она сумела запечатать Роа и, забрав его с собой, скрыться от Арквейд.       Сиэль шагнула к Роа. Шаг. Ещё шаг. Между ней и ним оставалось всего пару шагов, когда огромное ограниченное поле, накрывающее Мисаки, рухнуло.       И в следующий миг белоснежное копьё пробило воздух.       Оно прилетело с такой скоростью, что никто из них не успел по-настоящему среагировать. Оно пересекло половину города размытой кометой и вошло Роа точно в грудь. Едва в полуметре от Сиэль — протяни руку и ухватишься, — Роа дёрнулся и замер.       — НЕЕЕЕТ!       Крик Сиэль был не красивым. Это был крик человека, у которого прямо из рук вырвали шанс. Единственный шанс удержать Роа так, как она хотела.       Сиэль повернулась туда, откуда прилетел удар, и её лицо исказила ярость. Наполненные яростью глаза экзорцистки легко нашли виновника броска копья — тот и не пытался прятаться.       Через полгорода от них, на крыше жилой многоэтажки стоял Радагон. Кожаная повязка, ранее прикрывавшая часть лица и один из его глаз, теперь висела у него в руке, как вещь, которая больше не нужна, открывая, что оба его глаза целы и здоровы. И потому становилось непонятно, зачем повязка нужна была в первую очередь… пока не обратишь внимание на то, что раньше у него был один аметистовый глаз, а теперь взгляд обоих его глаз переливался радужным сиянием.       Радагон спокойно смотрел на Сиэль в ответ.