Absorbing emptiness.

В этот раз тычок приходится в район почек, болезненно отдавая волной по всей площади спины. Она охает, жмурится от неприятных, колющих ощущений, разворачивается, занося руку для смачной пощечины, но ее молниеносно перехватывают на середине пути. Грубая мужская ладонь сжимает запястье до еле слышного хруста тонких косточек, наровясь сломать конечность до дроблёных осколков, наверняка останется гематома мерзкой пурпурной кляксой. Мадара агрессивно приподнимает уголок рта, наслаждаясь перековерканной гримасой от его фирменного захвата. Он обожал это лицо именно в этих эмоциях. По привычке. Упивался, ловил каждое движение мышц на физиономии, словно поймал трип. Боль — лишь иллюзия, тренажер силы и воли. Люди сами выдумывают в извилинах эту парестезию, бояться ее, не смея преодолеть барьер. Еще он обожал страх, мог поглощать его, страстно наблюдая свысока за заполненными ужасом глазами, устремленных на него. Это не болезнь, совсем нет, лишь чистая формальность и его сущность. Чем больше боли причиняешь — тем сильнее выказываешь свою слабость перед существом, к которому привязываешься. Только она, к сожалению, этого не понимала. Поэтому он лишь хищно хмыкает, смотря в ее морду, ищет страх, неподдельный парализующий кошмар, но видит лишь смятение и растерянность. От этого и злится. Глупая девчонка встала поперёк глотки. Видел со стороны ее хитрые зрачки, лисьи движения и округлые бёдра, долгие созерцания, омывающие похотью и желанием. Словно специально выбешивала своим присутствием, заставляя скрипеть зубами. Мадара дураком никогда не был, поэтому не давал ей построить воздушные замки у себя в черепной коробке, витать в облаках на розовых небесах. Тут же целовал в губы, трогал, и, тотчас втаптывал расцветающий росток ее чувств в хлябь. Оставлял на сердечке гнойные борозды, которые очень долго будут зарастать, сохранив после себя неизгладимые шрамы. Ничего. Эти шрамы закаляют характер, на них учишься, чтобы снова не напороться на штырь. Она лишь шипит от его тумаков и грубостей, огрызается, пытается не давать себя в обиду. Мужчина давит смешок. Ему совершенно плевать на нее, до лампочки, в гробу он ее видел. Безразлично следит за жестами, уходящей фигуры после очередного грубого разговора или пинка. Как с вшивой дворнягой. Секс — держащий их «мы» на плаву совершенно ничего не значил, и минуты, проведенной в совместном обществе на каких то три часа. Собственно, как и было. Это всего лишь чертов инстинкт, против которого можно идти наперекор. Без него можно жить, не заморачиваться с лишним. Просто в его голове в последнее время летят шарниры, но он привык к своим неожиданным припадкам. Близость — лишь совокупность врожденных потребностей, желание осеменить сучку, оставить после себя потомство. Для нее же — это значило нечто большее, чем смесь гормонов и эмоций, то, за что можно держаться и опереться плечом. Что ж, ошиблась, дорогая. Обожглась. Поплачет в подушку, успокоится, начнёт собирать свои осколки заново, склеивая, чтобы их снова разбили. Мадаре такая жалкая участь не страшна, там, где должно биться сердце остался лишь оборванный шмоток, висящий на нитках артерий и вен. Он прошел через огонь, воду и медные трубы. Девчонка не обращает на него внимания, не отвечает на оплеухи, держит дистанцию, пропадает с Обито, что откровенно заставляет кровь кипеть и харкаться ядом. Мужчина перебирает варианты и причины такого результата, до боли давит на виски, сидя за столом, массирует переносицу. Не находит ответа, лишь слышит смех, разносящийся по коридору, от которого сжимаются кулаки до побеления костяшек пальцев. Он вдыхает носом и выдыхает ртом, помогает лишь самую малость. Глупая, бесполезная, никчемная, лишняя. Слабая. Мадара не ищет причин встреч, не вспоминает ее громкие в порыве страсти выдохи, не рисует ее образ у себя на постели. Не видит причины. Лишь отворачивается к стене, чувствуя запах вереска на наволочке, досадно сбрасывает подушку в дальний угол, скалясь. Не нужна. Она — пятая нога у собаки. Не пришей к пизде рукав. Камень, тянущий на чёрное дно. Поэтому, когда он смотрит на ее поёжившее тельце, свернувшееся в позу эмбриона под тонким одеялом, чувствует лишь отвращение. Ему никто не нужен. — Знаешь почему ты меня доводишь? — вопрос заставляет его замереть, сведя брови к переносице, он так и стоит, не обернувшись, ожидая ответа на данный выпад лишь из чистого интереса, — Потому что сам боишься подпустить ближе, помочь тебе, ты хочешь причинять боль, обороняться, пойми, ты этим ничего не добьешься, лишь оттолкнешь, напугаешь. Поэтому ты и задираешь меня. Мадара резко разворачивается, на пятках, делает четкие шаги, наклоняется, ядовито шипит, скаля зубы, ощетинившись. — Какая ты у нас умница, дорогуша, — слова вываливаются жгучим сгустком, он не может заставить себя захлопнуть пасть, — Возомнила себя мозгоправом? А у самой то есть что нибудь в черепной коробочке, а? Или думаешь, появилась, спустилась как ангел с небес, протягивая ладошку помощи несчастному? Мужчина грубо хватает чужое лицо, сжимает скулы, смотрит в чужие глаза, обрамленные ресницами. — Запомни, ты — лишь жалкое, никому ненужное тело, таких как ты миллиарды, если думаешь, раз я тебя трахнул, ты для меня чего то стоишь? — он смеется, кратко, злобно, давит яростную усмешку, — Решила покопаться в моих мозгах? Глупая, наивная падаль. Уясни, еще хоть слово вякнешь в мою сторону, обещаю, я порву тебя на куски, переступлю через брезгливость и замараю руки, мерзкая тварь. А теперь, будь хорошей девочкой и посиди, подумай о своей значимости в этом мире, когда найдёшь достойный ответ, дай знать. Пятерня резко разжимается, отталкивая от себя покрасневшее от потока гнилых словосочетаний лицо, на котором застыли стеклянные глаза, затуманенные катарактой хрустальных слез. Учиха ни толики не жалеет о сказанном, удовлетворенно возвращает маску хладнокровия, уходя в назначенном направлении, оставляя девушку, закрывшую мокрыми ладошками мордашку. Полной неожиданностью приходится тяжелый удар по затылку. Он ошарашено не успевает повернуться как получает прямиком в глазное яблоко, чувствуя как кровь заливает склеру, мир оказывается наполовину красным. — Да как ты… — Она визжит, дико, захлёбываясь соленым секретом, замахивается снова, разбрызгивая слюну, — …смеешь?! Ударить не выходит. Снова невезучее запястье оказывается в когтях. Только в этот раз хрустит звонко, слишком, отражаясь от стен, окрашивает яростную очередную стычку, зашедшую слишком далеко, настоящей плазмой. Осколки былой целой косточки, торчащие из-под разорванной кожи, отрезвляют. Мадара резко отпускает раздробленное запястье, ошарашено смотря на замершую в ужасе девушку. Она белеет, смотря на кривые щепки лучевидной кости, на капающую обильно кровь, начинает трястись, медленно оседая на колени. Изумленно смотрит на стоящего в испуге Учиху напротив. Он же, не понимает что только что произошло и как он смог это допустить. — Ма… Мадара? — впервые она произносит его имя так, тихо, шелестяще, лепеча, отрывает взгляд от руки, переводит на бледного, остолбеневшего мужчину. Он осознаёт что на его загривке медленно начинают подниматься волосы от ее пробивающего взора. Вокруг словно все замерло во временной паузе, провалилось в белом шуме, смешиваясь со стучащем давлении в ушах. Не знает сколько прошло минут или же секунд, подлетает, приземляясь рядом, лихорадочно осматривая уродливое, переломанное место. — Больная, зачем? — он тяжело сглатывает ком, часто дышит, словно кислород сжался вокруг окружающего пространства, блуждает по ее припухшим векам, не обращает на свой залитый глаз, который начинал отдавать пульсацией, неожиданно понимает, что иного выхода нет, — Обито! Но эхо, разрушив внезапно наступившее безмолвие отдалялось, так и не принеся ответа. Учиха закусывает губу, нервно, до давящей боли, в спешке думает о действиях. Грузно дышит, пытается сохранять привычное спокойствие, борется сам со своими демонами. — Тише, сейчас, — он осторожно берет ее на руки, замечает ее болезненный жар, поднимает, надежно, крепко, прилагает усилия угомонить то, что саднит за грудной полостью, — Тебе помогут, сейчас, потерпи, прошу. Сам не замечает своего панического бормотания, концентрирует чакру в ногах, отрывается от земли что есть сил. Бешеной рысью несётся среди деревьев, вспоминая давно позабытую дорогу. Время. Его становится так мало, словно длинную ленту внезапно обрезали ножницами, прекращая движение. Становиться мерзко, склизко, до невыносимости влажно. Мадара останавливается на одной из ветвей, осматривает ее, утирает скопившийся бисер пота на белом лбу, осмысливает, что его перчатки сплошь пропитаны кровью. По этому мчится дальше, не считая времени, превозмогая тяжесть в мышцах ног. Успокаивается только тогда, когда на вид показывается до боли знакомая деревня в вечерних сумерках. Осторожно передвигается по крышам, пытаясь не попасться в лишний глаз, ищет любой медицинский пункт. И к счастью, находит довольно быстро. Он осматривается по сторонам, убеждаясь в пустоте улицы, приземляется перед дверьми, осторожно опускает ее на ослабевшие ступни. Девчонка устало улыбается, утыкается ему в нагрудную пластину амуниции лбом, придерживая свой локоть, и понимает, за этот незамысловатый жест готов спалить весь мир Великим Пламенем Разрушения, включая себя. — Иди, — мужчина кивает в сторону дверей, мягко отстраняя ее за плечи, сжимает челюсть до ходячих желваков, — Все будет в порядке. Только, придумай оправдание кто ты и как тут очутилась, не глупи. — Ты ведь вернёшься за мной? — его застают врасплох и он искренне не знает что ответить, на полноте серьезности, хочет сказать правду, но просто не поворачивается язык. Впервые думает о ком то, кроме своего собственного «я». А она смотрит на него, так наивно, ребенком. Протяни конфетку — возьмёт за ручку и пойдет, только веди. Даже не имеет представления в какую ловушку она угодила. Мадара молчит, еле собирает мысли воедино, словно конструктор, но они рассыпаются заново. Только кивает. Не отвечает, что вернётся, разворачивается, уходя, пока его не увидели и не забили тревогу. — Обещаешь? Он лишь на мгновение останавливается, словно в немой паузе, срывается с места и скрывается за крышами домов. Она так и остаётся стоять в опустевшем проулке, глядя вслед. Конечно же, ее подбирают, укладывают в палату, заботливо накрывая белоснежной простыней, пичкают нужными таблетками, латают страшную рану стежками. Навряд ли это запястье уже хорошо сможет двигаться. Будет ныть в холодную погоду, болеть, всю оставшуюся жизнь, напоминать о чертовом колесе Сансары. Она не подводит, выдумывает себе имя, играет дурочку, исполняет просьбу. Окружающие люди были добры, терпеливы и ответственны. Ей нравится в их обществе. Ежедневно наблюдает пейзаж за окном, в надежде увидеть знакомый силуэт. Но время идет — никто так и не приходит. Где то внутри она знала что он врал, бессовестно, напрямую, а та, идиотка, повелась тупой овцой. Втюрилась в серого волка. Не страшно. Люди — приходящее и уходящее. Свалил первый, появиться второй, и, так может продолжаться бесконечно. Она не считает времени, заходящих за горизонт солнца и восходящих лун, трет загипсованное намертво место, желает быстрее содрать затвердевшую субстанцию, рассматривает белоснежные потолки. Жизнь превратилась в предсказуемую, однотонную массу. Слишком спокойную, по сравнению с тем, что у нее было. Возможно, где то там, в укромных углах, действительно яростно скучает. Не по прошлому. По тёмным волосам и хриплому голосу, хмурым бровям, сдвинутых к переносице. Возможно, она полнейшая идиотка, раз после укуса льва снова хочет протянуть ладонь, чтобы почесать его за ухом. Но он так и не приходит. Ни сейчас, ни последующие будние дни. Забыл, забил и наконец радуется избавлению от настырной пассии. Отправил в преисподнюю, вывернув при этом наизнанку. Почти не больно. С этим стоит смириться. Собрать себя заново частями и не дать разбить последующий раз, быть осмотрительнее и не наступить на те же грабли. И как дура все равно упрямо ждёт, не затаптывая последний тлеющий уголек надежды. Все же затухает. Не знает сколько уже тут. Долго наверное. Гипс разрезают ножницами, отправляют в, ставшую родной, палату еще на пару дней, на всякий случай. Ей все равно. Идти некуда и нигде не ждут. Плевать. Она сидит у окна, читает книгу, любезно одолжившую у медсестры, погружается в написанный мир с головой, как к ней подходит очередная девушка в белом халате. — Это предназначено вам, — в руках красуется большой букет бордовых, переливающихся на свету роз с острыми, длинными шипами. — От кого? — она потрясено принимает неожиданный подарок, разглядывает потрясающие лепестки, касается кончиками пальцев острия, восхищается. — Тут лишь написан номер вашей палаты, — медсестра лишь пожимает плечами, завистливо вздыхает и уходит, прикрывая за собой тонкую дверь. Зарывается носом в бархатные цветы, гадает, кто бы это мог быть. Сразу отметает его. С его черствостью, навряд ли. Ставит букет в вазу, изучает его остаток дня, забыв о интересном сюжете в книге. Засыпает рано, с первыми звездами, появившихся на небесном полотне. Видит беспокойные сны. Мадара глубокой ночью сидит на подоконнике ее палаты. Только бы не врать самому себе.