Absorbing emptiness.

Она смотрит в его глаза и видит лишь одну, пугающую, черную пустоту. Безразличие на лице, холодность, пробивающую ледяным сталагмитом, чувствует как собственная кровь сворачивается в трубках вен. Видимо, этот взгляд присвоен всему клану Учих кровавым клеймом вместе с могущественным шаринганом. Когда девушка видит Саске впервые, совершенно случайно наткнувшись на него в давке, встает в ступор, вспоминает истоки с чего началось ее переломанная история. С этих проклятых глаз, обрамленных густыми ресницами и черными волосами. Похож. Но не до зеркального отражения. Кривоватое запястье противно заныло. Она отворачивается, не хочет смотреть дальше и давит обиду, раздирающую коррозией сердце за грудиной. Увидела же. Вспомнила и, сама того не желая, откопала его труп в углу отдаленой памяти. Не хотела. Сам выпрыгнул как черт из табакерки. Он не вернулся за ней прекрасным принцем, не спас из башни. Оставил тут, в незнакомом месте, совершенно одну. Карабкаться по скалам, раздирая эпидерму в кашу. Что ж, справилась. Послала его мысленно и еле отпустила в свободный полет. Ведь пару половых актов ничего не решают, верно? Только бы не врать самому себе. Она отбрасывает Мадару на самую верхнюю полку в черепной коробке, запирает на три замка и идет дальше, не представляет его рядом, воскрешая запах в памяти, морщит нос. О нем лишь напоминали белесые рубцы соединительной ткани на теле, даже синяки сошли. Возвращалась в свою маленькую комнатку общаги, тоскливо наблюдала за детьми, бегающими по переулкам, играющих в игры и войнушки. Вела свою спокойную размеренную жизнь, от банальной уборки, до Рамэна в придорожной кафешке. Завела знакомых, вечерами качалась на скрипучей качеле в парке, смотрела в небо как в дно океана. И плакала, роняя слёзы на пыльную площадку. Брошенная и ненужная. Он был прав. Не лгал. Когда милый сосед из противоположного дома очаровательно смущаясь дарит ей букет ромашек, сорванных на дворовой клумбе, она ласково улыбается, благодарит. Не думала даже о ухаживаниях и ароматных цветах, других парнях, автоматически вспоминает букет в больнице. Сглатывает ком, застрявший в горле. Душит в себе страх, предательски поднимающийся за каркасом ребер. Боится подпустить и потерять второе запястье. Но парень смешит, поддерживает любой разговор, смешно дёргает толстыми бровями. Девушка хихикает, смеется, впервые чувствует себя так комфортно, хорошо. Совершенно забывает о старых ранах, о прошлом. Карабкается уже не по колющим камням, а по мягкой траве. Готова его заставить улыбаться, растянуть рот, оборачивая его попытки склеить ее разорванную на пополам душёнку. Мадара теперь кажется всего лишь кошмарным сном, при виде которого сердечная мышца панически бьется сильней, ускоряет ритм. Слушает о нем россказни, каждую деталь, кто он, почему и зачем. Ничего хорошего, как и знала. Сжимает зубы. Пройденный этап. С небесного свода падают первые белоснежные хлопья, таят, едва касаясь земли, покрывают, укутывают землю в теплое одеяло. Она обожает первый снег. В одиночестве кружится под фонарем, посреди улицы, задрав голову вверх, наслаждается этим чувством, ловит снежинки языком, как полоумная. Не стыдится. Упивается этим моментом, смеется, звонко, ярко. Эйфория киселём захватывает и уносит в свои мягкие объятия, захлестывая с головой. Зима начинает кусаться постепенно, бушует на улице, раздувает крошево, царапает нос, щеки, а за окном так тепло, уютно, горячая чашка чая приятно обжигает ладошки. Это так правильно, до невозможности кажется иллюзией, лживым фантомом. Украшать пайетками и прочей мишурой свою крохотную конуру, вешать стеклянные шары на каждые выступы, радоваться приближению праздника, с нетерпением. Проводить ночи за книгой, укутавшись в мягкий плед, слушая как вьюга стучит в стекло, пытаясь пробраться внутрь, злобно воет. Она почти счастлива, почти так же, как стакан наполовину полон. И пуст. Если бы она думала глубже, вникала в суть этой полой половины посудины, могла посмеяться, сказать, что больна стокгольмским синдромом. Влюбилась в чертового маньяка, вырвавший сердце чтобы убить, прямо из груди. Но это не метафора, ни шторм, ни сказка, в конце которой высветится «счастливый конец». На корках подсознания, по сей день ищет коренастый силуэт, а дома мочит подушку, пропитывая постельное солью. Устала повторять, что он очередная ступень, совершенная ошибка в гуще событий. Или же, это она? Декабрь обещает своим концом чистую страницу, для новой рукописи, счастливого рассказа, обязанный быть на этот раз точно хорошим. Без торчащих из-под кожи костей, капающей крови на каменный пол и оскорблений, за то что рядом. Надеется, что переродится фениксом. Она в очередной раз захлопывает книжку до глухого стука страниц, останавливаясь где то на середине, устало тянет затёкшие позвонки, хрустит косточками, широко зевает. За окном стояла глубокая ночь, метель все бушевала. Гасит тусклый ночник, укладывается поудобнее, обнимая вторую подушку, закидывает на нее ногу. Прикрывает веки, проваливается в блаженную пустоту. Открывает глаза от ужасного чувства чужого присутствия. Словно кто-то безотрывно смотрел на нее спящую, становится жутко не по себе. Присаживается в постели, дрожит, оглядывает блики лунного света на деревянных половицах, залетающий снег. Окно бессовестно распахнуто, впуская наконец окоченевший ветер. Не понимает, почему оно открыто настежь. Прикусывает губу, осторожно поднимается на ноги, кошкой крадется, обжигая ступни о ледяную поверхность, захлопывает створки, стуча зубами. Чертов буран. Ощущение наблюдения не покидает, въедается под кожу. Почему то страшно обернуться, замирает у окна. Резко разворачивается, вглядывается в сумрак. Кажется, показалось. Облегченно выдыхает. Он выходит словно на свет софитов, Чертов подиум, пафосно, величественно, смотря как всегда — сверху вниз. Прямиком себе по ноги. Не изменился. Такой же. Бледный, с дьявольскими углями глаз и черными прядями, отливающими синевой, словно ночное небо, широкоплечий. Останавливается в лучах луны от окна. А она не знает что ей делать. Злится? Радоваться? Его лицо — неизменная маска хладнокровия, на теле та же амуниция, под ней накидка с знаком принадлежности клана. Те же складочки морщин, тот же запах. Мадара не двигается, изучает ее дрогнувшие плечи, лишь на мгновенье можно подумать, что в зрачках промелькнуло извинение и раскаяние. Стоит скалой, не дрогнувши мускулом напротив. Она и не собирается уступать, несмотря на дикое, животное желание побежать и зарыться в густую копну волос. Молчит, сверкая красными радужками, окружными томоэ. — Клубника, — все же, говорит первым, хрипло баритоном, как будто долго молчал, слишком, перша горло, — Принес. Она не шевелиться, изумленно, в немом шокировании смотрит на свой кошмар, монстра из-под кровати. Раздробленное в шепки запястье крикливо пульсировало, ревело. Не хочет срывать эти плоды. Боится заново наступить на медвежий капкан, услышать лязгающий хлопок. Глаза начинают предательски гореть. Ведь только начала жить заново, отстроила себя, кирпич за кирпичом. А он стоит, медленно, вынося руку из-за спины. В пятерне, которой он ломал кости, оказывается горсть красной ягоды, сочной, с зелеными листочками. Его глаза перестают мелькать углями, темнеют, смешиваясь с темнотой комнаты. Молчит. И это приносит еще больше горечи на языке, чем запылавшие воспоминания. — Я скучал. Что-то трещит в пазухах, в костях и связках. Притащил клубнику в декабре. Вылез из гроба, приполз чтобы напомнить о своем существовании. Говорит такие слова, что принимаешь сразу за фальшь. Она не верит. Ощетинивается, щурит глаза, рычит защитным механизмом. Обида бьется птицей в клетке, которую так и не смогла отпустить. Если бы его не знала, подбежала радостной шавкой и упала в ноги, виляя хвостом из стороны в сторону. — Убирайся. — она цедит это через плотно сжатые зубы, взяв себя в руки, злобно выплевывает, притупляет боль в районе груди. Мадара же не слушает, как и полагалось, делает шаг за шагом, приближаясь, не обращает внимания на желчь в его сторону. Клубника так и лежит в широкой ладони, просит, чтобы ее зажали между губ. Пытался ведь выкинуть из головы, смыть ее рожу из памяти и в конечном итоге проебал сам себе. Подбирается совсем близко, на уровне протянутой руки, касается свободной ее волос, мягких, отдающихся тем же вереском, манящим и притирающим. Вглядывается в глаза, наполненные жгучей обидой, понимает. — Хорошо обустроилась, — он оглядывает раму окна, милые занавески, фикус в горшке, ухмыляется, — Обзавелась ухажером. Она резким рывком отбрасывает протянутую пятерню, скалит зубы, шипит. — Тебя это не касается. — Неужели, тебе меня одного не достаточно? — Учиха не обращает внимания на ее выпад, коварно хмыкает, опускает взгляд на ее плечи, скрещивает руки на груди, — Что ж, думаю, я смогу это исправить. Он применяет технику теневого клонирования. И, о боги, ее окружают еще двое Мадар. Не знает на каком остановиться. Все происходит слишком быстро, мозг не успевает принять, как ее заламывает первый, блокируя движения, второй подхватывает под ноги, перетаскивая ближе к столешнице, третий, оригинальный, не теряя времени, тянет за пояс халата, распахивая. Мужчина, стоит неподвижно, наблюдает цирк, давит усмешку, почти ласково улыбается, подходит еще ближе. Открывшаяся картина заставляет трепетать. Низ живота болезненно заныл. Пожалуй, он готов опробовать этот трюк не по назначению. Аккуратно перекладывает клубнику в подвернувшуюся миску точным движением, касается плоского живота, круглого пупка, приоткрывает рот, в волнении. Взгляд останавливается на, сжавшей злосчастное запястье, руке двойника. — Отпусти. Видит рубцы, кривость кожи, помнит залитые, пропитанные кровью перчатки. А она смотрит так же, с огнём, пожирающей яростью. Он никогда не сможет исправить этот шаг, переписать историю. Лишь наклоняется, мягко прикасается губами к уродливой эпидерме, давя чувство собственной гордости за глотку, отстраняется, подмечая промелькнувшее изумление. Ведет пальцами по гладкой поверхности ляжки прямо до коленки, замечает как клоны приходят в движение. Ее руки оказываются на свободе как и ноги, но, к удивлению, снова не спешит убежать. Первый, наклоняется, ведет носом по шее, влепляет звонкий поцелуй в родинку, оставляя алый след, бусинки Зубов, второй медленно прикасается к нижнему белью большим пальцем, к самой чувствительной точке. Сам он медленно, словно в Слоумо, стягивает амуницию, небрежно, шумно бросая в сторону, оказывается слишком близко, злобно вцепляясь в губы, стукаясь в порыве зубами, рычит прямо в поцелуй. Отстраняется только тогда, когда лёгкие заболели от нехватки кислорода, жадно хватает ртом воздух, утирает ниточку слюны. Она лишь успевает вдохнуть, как на смену приходит второй, не прекращая фрикции. Мадара не может не усмехнуться, кивает, на что клон опускается на колени, приникает пастью к влажным трусикам, поглаживая бедра. Девушка призывно стонет, протяжно, разбивая тишину комнаты. — Тшшшшш… Мы же не хотим побеспокоить соседей и попасться на глаза, верно? — мужчина мягко опускает руку на грудь, сглатывает ком, облизывает губы. Черт, ему никогда еще не было так больно от недостатка секса, как сейчас, мог просто от этой картины спустить в штанину. Первый затыкает ее рот поцелуем, касается второй груди, нетерпеливо, жадно, так собственнически, что невольно, Учиха начинает злится на двойника. Второй осторожно стягивает надоевшее белье, мокрое от сока, оставляет ткань на полу, двигает языком, придерживая подрагивающие икры, присасывается к чувственному участку, на что она мычит прямо в поцелуй. — Ну и как? — он свирепо злорадствует, прищуривается, неспешно стягивая штаны, высвобождает возбужденную плоть на свободу из оков тесной ткани, — Было ли тебе так хорошо с ним, как со мной? Девчонка стонет громче, она — оголенный нерв, извивается в его же руках, закатывает глаза в эйфории, захлёбывается от всепоглощающих ощущений. А Мадара злиться, сжимает зубы до скрипа, не может удержать свой яд, щёлкает пальцами, заставляя клонов отстраниться, прекратить. И ловит ее гневный взгляд, завороженный животной страстью и горящим возбуждением. — Мадара, — она шепчет, оглядывает двоих, умоляюще, но они не двигаются, смотрит на него в немой просьбе, — Пожалуйста… Ехидничает, молчит, не может без этого. Слишком долго был не в силах смириться со своей слабостью, укротить внутреннее чудовище. — Я напомню тебе, — мужчина тягуче тянет фальцет, почти нараспев, осипше от азарта, подступает ближе, не торопится, упивается превосходством, — Кому ты принадлежишь. Он вырывает ее из хватки двойников, бросает на постель, теряя контроль, нависает сверху. Клоны следуют примеру, снова окружая несчастную девушку, придерживая и дотрагиваясь, заставляя низ живота ныть, режуще болеть. Два пальца оказываются внутри, медленно двигаясь из стороны в сторону, дотрагиваясь до точек, от которых почти приближаешься к долгожданному апогею. — Не так быстро. Он покидает ее тело, оставляя после себя лишь маниакальную пустоту, смотрит изучающе сверху вниз, в его манере, хватает за макушку, зарывшись в волосы, притягивает к паху. Она кривит губы, сжимает рот сильней, смотрит с отвращением ему в глаза, видит усмешку и чувствует кисть, схватившую челюсть, жмёт до жгучей алгии, вынуждает открыть рот и входит одним движением, уперевшись прямо в стенку горла, проникая дальше. Слышит облегченный сип, как он прикрывает веки в удовлетворении, начинает двигать голову в оборотном положении. Клоны все не отпускают, продолжают свое дело, и от мысли что ее окружают столько Мадар, можно сойти с ума. — А теперь, — он приглушено выдыхает после очередного движения, отстраняет ее лицо от себя, хватает за предплечья, закидывая хрупкое тело на свое, — Лучше не сопротивляйся. Она оказывается на весу, в кольце рук, растерянно осматриваясь по сторонам, зажатая между Учихой и его копией, успевает только сглотнуть накопившуюся слюну, как чувствует его в себе резким движением, надрывно стонет. Второй оглаживает ягодницы, звонко шлепает по коже, прижимается ближе, стягивает экипировку, утыкается в копчик стоячей плотью. Охватывает паника, разносится по трубкам вен бешеным адреналином. Третий, отвлекая внимание на себя, зажимает стоячие соски меж пальцев, затыкает ее открывшийся рот, проникает языком, скользит по деснам. Почти забывается. Приходит в себя лишь тогда, когда горячая Головка упирается в сжатое колечко мышц, предварительно смазанное чем то скользким. Девушка в испуге начинает отталкиваться от мужчины, на что тот злобно фиксирует крепче, не прекращая двигаться, одной ладонью хватает за шею, третий держит руки, осторожно, не задевая больной площади. А второй медленно погружается внутрь, сантиметр за сантиметром. Она кричит, громко, надсадно, срывает голос в миг, кажется, что пошатнулся весь мир, виснет на родном плече, чувствует раскаленные слезы, бегущие по щекам. Мадара замирает, щадит, отпускает горло, гладит по голове, что-то бормочет успокаивающе на ухо, целует в шею. И это, к удивлению срабатывает. Кивает сам себе. Начинают двигаться одновременно, медленно, не желая вредить, чутко наблюдая за реакцией. Когда раздаётся первый ропот, планка катиться окончательно. Разгоняются, трахая желанное тело, по которому успел, хоть это отрицал, соскучиться. А девчонка стонет, громко, наплевав на соседей, кончает так, до ярких искр перед глазами, бессильно падает в омут с головой, не собираясь вылезать, роняет голову. Учиха совершает толчки дальше, чувствуя за стенкой себя же, вбивается молотком, получает долгожданную разрядку, заканчивает внутрь, тяжело дыша. Теневые клоны исчезают, оставив после себя дымок и боль, перемешанную с удовольствием. Мадара устало падает на постель, не выпуская, прислоняется ко влажному лбу, приводит апнеуз в норму, не доводя до апноэ. Изучает ее лицо. — Ну так, — он делает паузу, поднимает бровь, давит усмешку на губах, — Теперь тебе меня достаточно? Она закатывает глаза, думает, что он полнейший идиот, причём самовлюбленный собственник, стукает его по затылку. — Я ждала тебя все это время, ненормальный, ты наврал мне. Учиха проходится ладонью по талии, становится серьезным в ту же секунду, встречается взглядом, хмурится. — Если ты меня не видела, это не значит, что меня не было рядом, впечатлен твоей тупостью, раз не догадалась, от кого пришел этот веник в твою палату, и что тебя никто не обидел, пока ты тут, как дурак нес эту чертову клубнику сквозь мороз. Вьюга так и пытается прорваться за стеклопакет, тоскливо завывая, разбрасывает крошево снега по сторонам. Гирлянды медленно меняют цвета, отражаясь на разноцветной мишуре. Мадара хозяйски притягивает ее ближе, сильной хваткой, расслабленно выдыхает. — Завтра Идём домой. Пришёл с клубникой в декабре.