Absorbing emptiness.

Когда Обито скользит глазами по запёкшейся кляксе крови, кажущей черным пятном смолы на каменном полу, лишь молчит. Знает, что не стоит совать нос не в свое дело, отрубят. Видно, что переживает, но ничего сказать не смеет. Если Мадара нашел причину избавиться от неожиданной гостьи, то, возможно это действительно важно. Сам же он, ничего не объясняет, равнодушно кивает парню, удаляется в свой кабинет, и конечно же, Обито совсем не обращает внимания на темные разводы в ткани его перчаток. Спрашивать — себе дороже, да и бестолку. Мужчина, перейдя порог на свою личную территорию, устало стягивает амуницию, небрежно откидывает в сторону, морщится под звук лязгающего металла, режущего уши, сбрасывает накидку, оставляя ее висеть на спинке подвернувшегося стула, садиться на постель. Трет переносицу, в висках нещадно пульсировало, отдаваясь волнами по мозгу, ноги неприятно саднили тяжестью, запах железа врезался в нос. Девчонка все-таки допрыгалась, скалила зубы, игривой ланью, думала играет в «кошки — мышки». И угодила коту прямо в когтистые лапы. Минус цельная косточка в ручонке. Мадаре совершенно ни жаль, совсем. Сама виновата, решила интервенцией полезть в его черепную коробку, покопаться в извилинах, в конечном итоге, едва не проебалась. Легко еще отделалась. Он — не принц и не герой. Лишь перековерканная строка в истории. И не будет их идеальной пары — он без эмоций, она без одежды, да и никакие отношения это вовсе. Так, беспорядочная, мимолетная половая связь. Тяжелая стезя всего клана Учих заключалась не только в страшной силе обладания разных глаз, способных разрушить мир, не в силе техник и боевых искусств, ахиллесова пята заключалась язвой в чувстве влюбенности. По этому он и не смел вырывать эту парестезию. Если бы сделал, заказал себе билет в один конец. Люди — больные, верят в сплетение судеб, навеки связывая себя по рукам и ногам. А ее несчастное тело хотело лишь простого тепла. Слонялась ночами из угла в угол, ревела дурочкой в подушку, огрызалась в своей привычной манере, окатывала его плечи взглядом, пробивающий кунаем, от чего за грудью что-то противно лопалось. И не заметил, как она оказалась под боком в самый нужный момент. Влилась в его жизнь ложкой ядовитого дёгтя, такая вся из себя. Мадара оценил, трахнул и вышиб дурные мысли из ее башки, да так, чтобы до сердца колью. И в этой истории нет счастливого конца. Полумесяцем слиты закаты. Ее милые косточки сломались. И за грудной клеткой что то упало вниз, с громким хлопком в ушах. Развелись мосты и эта незамысловатая связка разорвалась слишком быстро, лопнув звонким шумом. Он не вернулся героем — спасителем за своей принцессой, оставил, бросил на свалку ненужной тряпичной куклой. Лучше ей же будет. Тут — она лишь лишняя шестерня. Учиха устало падает на подушку, сбрасывает перчатки на пыльный пол, не обращает внимания на руки перемазанные бордо, проваливается в тяжёлый, беспокойный сон. Все движется в свой черед, налаживается, выстраивается однотонностью в ряд. Настолько в порядке, что кажется иллюзией. Мужчина не считает времени, не следит за днями календаря. Занимается своими делами, исполняет планы по расписанию. Этого не хватало. Никто больше не грызется, въедаясь в плоть. Не тратит времени, которое так скоротечно. Мозг работает исправно. Интерес подогревает его первый раз, спустя где то недели две, становится любопытно, смогли ли склеить разбитое запястье, заштопать эпидерму, справилась ли она со своими стигматами на сердечке. Тушит мысли гордостью, трясет головой. Нужно слить ее, растоптать и отвлечься. Поэтому зовёт Обито на спарринг. Помогает, но лишь до фантомной пустоты черепной коробки. Ломает сам свои принципы, рушит правила, выкладывающиеся долгими шагами, летит через лес, в сумерках, разбавляя тишину лишь короткими, отрывистыми прыжками. Чертова бестия, засела прям под корку. Глупая. Когда он добирается, на ночном полотне уже висит лунный диск, наверняка, глубоко за полночь. Мадара останавливается на одной из многочисленных крыш домов Конохи, осторожно осматривается, глубоко вздыхает, находит нужную больничку быстро. Спускается на деревянные перила балкона и заглядывает по маньячьи в окна. Находит в третьем по счету. Она лежит под тонкой простыней, свернувшись в позу зародыша, выглядит слишком жалко, дрожит во сне, всхлипывая. Учиха садится на подоконник, наблюдает за ее мимикой, разметанными по подушке волосам, и загипсованной конечностью, лежащей чуть в стороне, пятой ногой собаки. Может, стоило ее вырвать, а не ломать? Он щурится, хмурит брови, замечая бисер прозрачного пота на шее и лбу, совсем такой же, как тогда, давит в себе порыв схватить ее за глотку, сжать до хруста позвонков, раздавить. Не знает, нахер он сюда припёрся, зачем сейчас сидит здесь и смотрит на ее смазливую рожу, которая бесит с невероятной силой, жгучим перцем. Мужчина медленно разворачивается, будто не хотя, оттягивает момент, оборачивается на последок. Смотрит на ее трясущуюся тушку и досадно закатывает глаза, фыркает. Бестия, — думает, но спускается с окна не на улицу, а внутрь палаты, стреляет по сторонам, вглядывается в сумрак. Нашаривает одеяло с третей попытки, расхаживая кошачьими, бесшумными шагами по рассохшимся деревянным половицам. Лишний скрип — палево. Подходит к постели и накидывает поверх, наклоняется ближе, осматривает брови, бледные веки, залегшие темные круги под ресницами, дрожащие губы. Резко одергивает себя, отстраняется, мягко прыгает на окно, идеально балансируя. У нее все в норме, значит можно забить. И действительно забивает. Отвлекает себя планами, совещаниями, его незамысловатой абстракцией. Поглощают серые будни и тонна работы. Вспоминает только тогда, когда половина Акацуки вваливаются в логово вместе с бухим в щепки Обито, громко и похабно смеясь, с парой девиц за пазухой и коробкой сакэ. Он так и не улавливает суть их внезапного банкета, но кивает, принимая бутыль, совершает глоток. Расслабляется постепенно, на диване в одной из комнат, в окружении парней, хмыкая, глядя на их перепалки и стравливания. Мадара просто опустошает бутылку, принимает следующую, закидывает руки на спинку дивана, чувствуя легкое головокружение, наблюдает, как Обито постепенно клонит к земле гравитацией, незнакомая девушка подхватывает его, не давая упасть, пошло улыбается уголком рта, предлагает его проводить до постели, но он отказывает, сам тяжело подымается, уходит, собрав косяк по пути. Учиха дивит ухмылку, не замечая, как постепенно опьяневшие парни ищут пятый угол, укладываясь куда попало, бормоча себе под нос. Усмехается, видя как Хидан, приобняв девицу за талию, удаляется в коридор, бесстыже подмигнув Сасори. Мужчина понимает, что пора бы и ему свалить, прилечь и провалиться к чертям. Медленно встает на ноги, устало хрустит шейными позвонками, подмечает, что его ощутимо несёт, уходит в сторону своей комнаты. Когда падает в объятия койки, лежит неподвижно, лень стянуть даже амуницию. Прикрывает веки, блаженно, наслаждается темнотой, чувствует запах вереска на наволочке, пьяный, зарывается в подушку, проваливается в алкогольную чуткую дрёму. Просыпается от того, что кто-то пытается стянуть броню, настырно, не боясь за это получить. Мадара несмотря хватает наглые запястья, медленно приподнимается, хмурит брови, оглядывая одну из тёлок, притащивших наёмники. Она лишь похабно, грязно, так недвусмысленно облизывает губы, покорно сваливается между его расставлены ног мешком, трется щекой о пах, словно мартовская кошка. Учиха щурится, чувство отвращения заполоняет нутро желчной массой, что ж, дают — бери, бьют — беги. Он слегка расслабляется, позволяет стянуть защиту, ощущает ее давящее прикосновение, безучастно наблюдает за ее покорностью. Особых эмоций ее извивания там, не вызывали. Мужчина собирается наклонится, чтобы стянуть штаны, но внезапно останавливается. Неожиданно рычит, глядя на неудавшуюся любовницу. — Проваливай, — коротко и ясно бросает, тянется за брошенными доспехами, не смотрит на нее, — Я считаю до трех, после — сверну тебе шею. Она изумленно наблюдает его молниеносную перемену настроения, не может понять что послужило причиной. Встает, спешно семеня в сторону выхода. Шестое чувство подсказывало убраться побыстрей. Оставить зверя одного. Мадара остаётся в одиночестве, слышит удаляющиеся шаги, пытает успокоить поднявшуюся за каркасом ребер ярость. Шипит сам на себя, бесится. Ходит из стороны в сторону, львом в клетке. Выходит на улицу, вдыхая прохладный ночной воздух. Ебаная амбивалентность. Он мотает головой в разные стороны. Устремляется в лес. Розы, растущие в парке, так и манили. Пышные, кроваво — красные, с длинными шипами, внушали свою опасность и хищность, красиво цвели в огражденной клумбе, дразнили недосягаемостью. Учиха долго за ними наблюдает, хмыкает, признавая поражение, осматривается и приземляется рядом, ловко выуживая нож на ходу. Что ж, это будет не плохой подачей, на весомую троечку. Так же, вроде бы устраивается романтика, не изучал, лишь видел как в детстве мальчишки дарят цветы девочкам, на что они заливались краской. Ловко срезает стебли, не опасается проткнуть остриями эпидерму на ладонях, довольно осматривает пышный букет. Оставляет его у входа в больничку, так же, как и когда то ее, прикрепляет номер палаты, написанный на оторванной бумажке от объявления. Наблюдает следующей ночью, сидит на ее подоконнике, снова, бдит как она спит, гордо смотрит на связку роз в вазе. Замечает, что сняли гипс. Кожа белесая, неестественно бугристая, со струпом болячек намазанных пятнами бриллиантовой зелени. Не улыбается. Не видит в этом ничего забавного. Ни того, что эта дуреха слепая, кладет ноги прямиком в капкан, лишая себя убежать, ни оказанной ей чести. Мадара не идиот, ему чуждо это. Конфетно — букетный период давно растопчен в кашу и выброшен в лужу, наполненной до краёв чёрной грязью. Спускается с подоконника, бросает последний взгляд на цветы. Душит желание их расшвырять по комнате, стереть каждый бутон в порошок. Крепко сжимает кулаки, выдыхает через ноздри. Совершает прыжок. Это резонанс его поведения. Острый контраст и конфликт с самим собой. Он ее ненавидит, так яростно, что готов вернуться и сжечь здание, где она мирно спит, до тла великим пламенем разрушения. Но упрямо отдаляется от ночной деревни, сжимая зубы до желваков. Ненавидит так, что хочет снова услышать хруст запястья в ладони, увидеть капающую кровь на пол. Ее изумленные глаза, замершие в замедлении, пустые, стеклянные. Желает этого всем своим гнилым нутром. Желает выбросить ее из головы, въевшуюся под корки, надоевшую, совершенно лишнюю. Такую теплую и вкусно пахнущую, скалящую на него клыки, огрызаясь. Принимающую от него тычки под ребра. Так послушно и дико одновременно. Мадара останавливается, хватает себя за голову, рвёт волосы, шипит, влепляет кулаком в дерево не думая, оглушенный от голосов, отрезвляет жалобный треск древесины. Скользит по пробитой поверхности, осуждающе поднимает кулак, отряхивает. Совсем размяк. Когда с небес падает первый снег, Учиха его брезгливо смахивает с плеч ладонью, кривит губы. Стоит на черепице, ловит равновесие, вглядывается в окна. Надо же, — удивляется про себя, скрещивает руки на груди, — Бестия неплохо прижилась, имеет свой уголок, даже цветочки подарили. Вспоминает ее счастливую морду, нюхающую букет подвявших ромашек, воротит нос. Как интересно. Гуляет себе, расслабляется, читает книжки под тёплым одеялом. А Мадара откровенно от этого бесится. Что она смогла спокойно перескочить через его, жить дальше, пряча за спиной пожизненную метку. Он видит ее силуэт за стеклом, в полусвете настольной лампы, такую домашнюю. Щурит глаза, потирает ладони. Собирается выбить стеклопакет, выволочить ее на улицу за волосы, напомнить о своем месте. Но лишь замирает, так и не подняв кулака. Уходит очередной раз без своей добычи. Мужчина не уедет счёт времени, когда они вваливаются с Обито в придорожную забегаловку, чтобы отогреться, натягивая шарфы до самых глаз, останавливает взгляд на дряхлом старике, торгующим клубникой. Учиха удивляется красной ягоде, выглядевшей сочной и спелой, с зелеными листочками на темечке, манящей и наверняка сочной посреди леденящей пурги. Сверлит ее, едва не до дыр и все же перебарывает снова свою вшивую гордость. На проулках заснеженной Конохи воет злобная метель. Крошево снега режет глаза ножом. Мадара вновь прожигает дыру в до боли знакомых окнах, смотря, как свет меркнет, глубоко вздыхает. Не думает, что пробраться внутрь составит больших проблем. Бережно перехватывает горсть ягод понадёжней. Все же, соскучился