Absorbing emptiness.

— Нахера тогда ты говорил что скучал?! — Наебал. Она не могла его понять. Не могла принять его червивую сущность в этом колесе Сансары. Бежала в нем как белка, жадно хватая ртом воздух, задыхалась как от апноэ. Их отношения — не более куска лимфы, сгнившей, распадавшейся на частицы. От «целуй меня», ласкающих слух, тело, приятных аллеющих меток, гематомами космоса на эпидерме, до «пошла нахуй», наугад, попадая прямиком в сжавшуюся от боли сердечную мышцу ножом. Давай же уже раскроем друг другу все карты, — кричала, царапая колени о пол, захлёбываясь в слезах, — Умоляю. Он лишь смотрел сверху вниз, как всегда властно, превосходяще, сжимал кулаки, равнодушно хмыкал своему голосу в голове, уходил, оставляя ее утопать в истерике, биться о стены в кашу, не щадя свои руки, оставляющие уродливые мазки Бордо на поверхности. Связала себя. Раздробила в массу все хорошее что у нее оставалось. Они — два берега в ледяном океане, чувствуют и тонут, оставаясь на грани. Может, когда нибудь он все и поймёт, но будет слишком поздно. Когда завтра уже не наступит. Мадара уходил и появлялся вновь. Причинял яркий резонанс, резал по куску здравого смысла, не отвечая на ее выпады. Мадара — мразь, не умеющая испытывать положительного, топчет, размазывает ее, не жалея. Все вышло из-под контроля. Ненависть рождается из желания защитить любовь. Никогда не люби. Любовь приносит лишь горе. Лишь вино спасает вечерами от тоски. Она сидит в своей комнате, хлебая жадно из бутылки огненную воду, сжимает до боли кулаки, не спасает от этих виражей. Лучше бы осталась в Конохе, жила, забыв о нем, выбросив из головы. Явился собственной персоной, закинул на плечо, говорил то, во что бы в здравом смысле никогда не поверила. И вот, она здесь. Ебашит алкашку, упивается, пытается угомонить боль внутри себя, облитая грязью по локоть, тонет в болоте. Ненавидела Учих — таких, кем они являются. Их повадки, их выражения. Яростно, до треска костей. Запястье начало нещадно болеть. Во всем виноват лишь ты. Она медленно поднимается на ноги, нехотя, бредёт по коридорам, прекрасно знает дорогу, оглядывает стены, такие родные, связанные с их мимолетной страстью. Собирает себя кусками. Тяжело выдыхает, прежде чем ворваться в его кабинет, испуганно замирает, видя, что он не один. Величайшая оплошность с ее стороны. Он пронзает ее взглядом, пригваздывает к поверхности бетонной стены. Изучает так тщательно, что чувствует себя полностью обнаженной, мурашки бегут табуном по позвонкам. Мадара молчит, скрестив руки в замок у подбородка, моргает, переводит взгляд на нее. И при этом контакте глаз, она чувствует себя полнейшим ничтожеством. Так просто, одним краткосрочным, словно разряд тока, пробивающим по телу. Девушка замирает, испуганно, отрывается от Учихи, тяжело сглатывает, снова оглядывает неожиданного гостя. От чего то, он кажется пугающим, в глазах мерещиться то, что по сравнению зрачки Мадары, кажутся приятной ночью. Неосмысленно, она делает шаг назад, инстинктивно. — Я занят, — мужчина бросает небрежно, словно отмахиваясь от назойливого комара, — Прочь. — Ну и пожалуйста. — бросает на последок, стыдливо бежит, принимая поражение, подальше от неожиданного поситителя, подальше от его взгляда, в укромный уголок. Но не спешит в свою комнатку, останавливается у коридора, ведущего на улицу, думает быстро и спешит по нему птицей. Воздух приятно окатывает свежей волной, проясняя голову. Еще раз сглатывает, не хочет вспоминать этот взгляд. Неприятно колит в пальцах. Судорожно находит пачку сигарет с зажигалкой в кармане, остервенело прикуривает. Вдыхает никотин жадно, едва не закашляв с первой тягой, чувствует приятное головокружение. Давно не курила. Всю жизнь. Ничего, она заглянет попозже, выскажет, зарычит. Думает совершенно о своем, о каждом шаге, пропущеном и не значимом. Он оказывается рядом в самый неожиданный момент, вышел из логова мышью, продолжает изучать мазками, полными похоти, каждую ее деталь, ненормальным обожанием, от чего хочется зажаться в самую дальнюю щель. Она даже не успевает выбросить недокуренную сигарету, как ее хватают, плотно зажимая губы, до кровавого вкуса, злобно хмыкая. — Надо же, какая сочная ягодка, — он это лепечет ненормальным тоном, едва не до дрожи в голосе, судорожно приникает к ее волосам, медленно, в тягучей истоме делает вдох, — Красивая. Девушка пытается вырваться, чувствует железо на языке, болезненно жмурится, вертится в чужих руках, словно в путах веревки. Незнакомый мужчина лишь довольно, негромко смеется, поощряя ее жалкие попытки. Окатывает снова сумасшедшим обожанием в зрачках, от чего на душе становиться просто омерзительно. Она отворачивает взгляд, впервые. Считает у себя в голове, скрещивает пальчики. Псы чувствуют запах страха, падальный дух ужаса, потому нужно притвориться что все в порядке. Возможно, тогда уцелеет. Навряд ли. Гладит желтоватыми пальцами с заостренными ногтями по щеке, наслаждается откровенным шоу. Девчонка оказывается не промахом, ловко кусает его за косточку до звонкого хруста, собраться закричать, диафрагмой набирает воздух, как ее прикладывают головой о стену до ярких искр на закрытых веках. Она соскальзывает в пугающую темноту, теряя сознание. Приходит в себя от обжигающего холода. Открывает тяжело глаза, смотрит вокруг. Понимает, что под веками расцвели лиловые, налитые кровью, синяки. Голова нещадно пульсировала, гудела, так, словно из нее вышибли все мысли и воспоминания, вычистили каждую извилину. Во рту сухо, противно, до рвоты. Наверное, заработала сотрясение. Картина перед глазами криво плывёт, хотелось вывернуться на изнанку, закопаться под грудой обломков и переждать этот чертовски ебучий день, эту жизнь. Она даже не знает, где она находится, вглядывается в пыльные стены, вместе с полом, пытается хоть что-то узнать, малейший признак. Но не узнает совершенно ничего. Дёргает больными руками, не выходит. Связаны, прочно. Толстовка стянута, вместе с топом, оголяя болезненную кожу, ежится от холода. Не знает, что успел сделать с ней безумец. Надеется, что ничего, раз она частично одета. Вот так все и должно наверное случиться, жертвой маньяка. Молит о том, что он замшелый фанат садизма, любитель приносить болезненные удары, а не того, чего она боится всем нутром. Вспоминает мимолетно Мадару, всхлипывает. Блядство. Кровь из рассеченой губы катиться по подбородку, капает наливными пятнами на грудь. Морщится. Выглядит бесполезной, жалкой жертвой. Готова поспорить, ему понравиться ее убогий вид. Он же появляется призраком из дальнего, темного угла, подступает невероятно медленно, облизывается. Сверху вниз. Завороженно скользит по ней взглядом, восторженно оценивает и одновременно наслаждается открывшимся видом. Беззащитностью, наготой, страхом, въедающим под корки. — Как интересно, — он присаживается рядом на корточки, говорит играючи, вкрадчиво до тошноты, — Понимаю, что нашел в тебе сам Мадара. Был удивлён, проявленному к тебе вниманию, надо же… — он скользит пальцами по ее шее, окунает подушечки в бордовые кляксы, упивается, красуется, — Я считаю, что такой цветочек не должен находиться у такого монстра… Так что, хочешь ты или нет, я позволю тебе почувствовать себя удивительной, моей. — мужчина произносит эти слова, размазывает плазму на груди, и она чувствует себя перепачканной в его ненормальной страсти и обожании. Ничем другим это не назовешь. Это нечто сломанное, страдающее в его черепной коробке, одержимостью. Неожиданно, она почти понимает, что она и Мадара почти нормальные, в любом случае, в сотни нормальнее того, что происходит сейчас. Всегда нужно бороться, за себя, за того, кто тебе дорог, по этому девушка резко дёргается, щериться кошкой, почти рычит. — Пошёл к черту, — она бешено вращает глазами, едва не клацая зубами, шепчет сквозь сжатую челюсть. Не позволит размолотить ее в массу окончательно, втоптать последние придатки положительного в мозгах. Сердце не сбоит, не сжимается в страхе, когда она смотрит ему в глаза, улыбается, без тени страха, холодно, отстраненно и надменно, словно это она смотрела сверху вниз. Ей нечего бояться. Умирать страшно, но понадежнее прячет это вглубь. Он не позволит ей умереть, уж слишком ее холеная шкурка ценна. Время тянется мучительно медленно, она потеряла счет. Мужчина ее не трогает, наблюдает, изучает, трогает, пробует на вкус эпидерму, не более. Главное притвориться что все в порядке, хоть все и катиться в тартары. Она его больше не боится. Притаскивает горсть косметики, малюет ей макияж дрожащей рукой, она улыбается, принимает вино, вливающееся ей в глотку, смотрит, моргает неумело накрашенными ресницами. Скалит пасть в красной, размазанной помаде. И обсалютно все равно, до чертиков. Неважно, трахнет ли он ее на этом пыльном полу, или же размажет, пуская фонтаны крови, оставляя лоскуток кожи на память, абсолютно поебать. Он не получит самого главного. Того, сидящего за пазухой, в самом сердце чувства, которые испытывала к Мадаре. Ради самой себя же. Не станет умолять и размазывать перед ним сопли, не будет просить пощады. Он накачивает ее вином и сакэ, но уверена, что содержимым было не только это. Расслабься, — говорит, усмехается. А она знает, это все потому, чтобы не сопротивлялась, чтобы обессилить и превратить в груду бесформенного мяса, груду кожи и костей. Заставить ее поверить, что она не здесь, а там, под боком с Учихой, в полной безопасности. Пусть даже не надеется. — Он был груб с тобой, да? — ласково водит носом по волосам, упивается, утопает в запахе, — Ничего, я покажу тебе настоящую страсть и нежность… Он перекладывает ее расслабленное тело на постель, нависает сверху, заводит руки за голову, почти не держит. Она смотрит на него над собой. Все тело — вата, все мягко и тягуче, приторно и тошно. Словно под водой и вот вот кончится воздух. Мужчина лишь забрасывает тонкие ноги себе на пояс, смешится попытке его лягнуть, слабо и без энтузиазма. Осматривает бледное лицо, по которому катиться прозрачная слезинка. Влипла по самые уши, да и пропала с концом. Никто ее на найдёт, не хватится. Ненавидит себя так яростно, за раздвинутые ноги в разные стороны не по своей воле, за порции ебучего вина с примесями в своей крови. Ещё раз пытается взять себя в руки, дернуться посильней, закричать. Но вместо громкого вопля вырывается лишь слабый выдох. Она моргает раз за разом. И кажется, мутным мороком, что над ней нависает Мадара, что это он так сладко держит ее запястья в надежной хватке, качается на волнах бреда, на периферии, ласкается о его ладони, с жаром. Как хорошо что пришел, не забыл, отыскал ее, свою глупую идиотку. Не бросил. Девушка почти забывается, кто она и где находится, тает мороженым на раскалённом солнцепёке. Как щеку опаляет горячим, действует отрезвляюще, разрядом тока в висок. Она прикасается невесомо пальцами к своей щеке, чувствует липкое, дурманяще теплое, склизкое, красное. Кровь, понимает. Тяжело, словно ее тело — мешок, подымается на локтях. Мадара бьёт его с ноги, размашисто, едва не прыгая по черепу всем весом. Раз, два, три. Слышен треск костей, отлетающий эхом от бетонных стен, кровь брызжет в разные стороны, раскрашивая вокруг яркими мазками. Весь мир будто замедлился, сжался до размеров этой крохотной комнатушки. Розовые ошмётки мозгов красиво растекаются по полу. Она смотрит, не отрывая глаз, боится, парализованная ужасом, находит это таким красивым, трогательным до глубины души. Теряется, не может понять, бред ли это, или же реальность, растирает тушь на глазах в уродливую смесь. — Никто не смеет трогать то, что принадлежит мне, Мадаре Учихе. — он выплевывает эти слова, сжав зубы, цидит, вытирает пот со лба небрежным махом, тяжело дышит. Осознание, что все происходит по настоящему озаряет, она хочет соскочить, вжаться в нагрудник, повиснуть на его шее, разрыдаться, оставляя мокрое пятно на амуниции, все что угодно, лишь бы не сидеть так жалко, замершей в ступоре. Он приближается неспешно, кошачьей походкой, окатывает ее ледяным взглядом. Невольно ежится. Мадара присаживается на корточки, угрюмо цокает, кривит губы в отвращении, смотрит на нее, как на падаль, не более, отвешивает небольшую оплеуху. И она благодарна, это ставит более менее на ноги, отрезвляет, чувствует свои кончики пальцев. Делает жалкую попытку приподняться, проигрывает сама себе, бесполезная, поднимает руки вверх в примирительном жесте. Желает ему столько поведать, объяснить все, что только прикажет, но он не позволяет. Прикусывает недовольно нижнюю губу, жуёт, криво усмехается. А она начинает плакать, как глупая девчонка, по дурацки, не может сдержать всхлипов, закатывается. Учиха проводит пальцами по щекам, собирает перчатками соленый секрет, а она жмётся к его рукам, таким холодным и родным одновременно, доверчиво льнет. Он молчит. Медленно подымается, скидывает амуницию рядом, стягивает накидку с плеч, мелькнувши знаком, набрасывает на ее обнаженную спину, запахивает надежней. Возвращает защиту обратно. Помогает ей подняться на ноги одной рукой, придерживает. А ее ноги — две нитки, ослабленных и дрожащих. Не может идти. Он снова смотрит сверху вниз, кривит губы, молчит. Поднимает ее худую тушку на руки. Держит напряженно, с какой то присущей жесткостью, но это ничего, страшное осталось за спиной. — Спасибо, — оплетает тонкими ручонками его шею, зарывается в жесткие волосы, льнет к сильной груди сильней, цепляется за ворот водолазки дрожащими пальцами. — Засыпай. — приказывает, надежно, крепче сжимает ее в руках, идет к выходу, упрямо смотря вперед. В она слушает сердце за пластиной. Как оно бешено пульсирует, бесится, рвется наружу. Прикрывает веки, проваливаясь в спокойную дрему, чувствует тепло, сильные ладони. Ощущает такую нежность к нему, как никогда раньше.