Absorbing emptiness.

Позови меня с собой. Я всегда приду, встану бок о бок, при злых ночах, прикрою спину, не позволю чтобы кто-то воткнул туда нож. Заслоню собой. Ведь каждый - кто сделал тебе больно покойник. Она не видит смысла за ним бегать белкой в колесе, упрямо отрицая свою же парастезию. Это Сансара. Отворачивается на очередную колкую фразу, поджимая губу, ощущает противную боль в районе сердца. А оно трепещет, как пичужка, бьется о стальные прутья ребер, так хочет вырваться наружу, чтобы не испытывать этих ощущений. Кричит неистово, надсадно. Мадара глумливо щурится, злорадно, настолько ядовито, что можно собирать желчь пальцем, до мазков. Удаляется прочь по коридору, скрываясь во тьме. Видимо, так и должно быть. Его целью всегда являлось сделать как можно глубже - до вырванной лимфы. До клеток нервной. Не собирается давать ответов, на такие многочисленные значимые вопросы, не собирается тратить времени. Лишь равнодушно скользит тлеющими углями радужек по ее лицу, искаженному в некой, фантомной боли, морочащей мозг, не более. Уходит, молча, разбивая тяжелую, гнетущую тишь шагами и лязгом металлических пластин амуниции. Она смотрит вслед, прямо в широкую спину, которая становилась размытым плывущим пятном. Склеру противно защипало, веки тягуче заныли от накапливающейся под ними соленой влаги. Мужчина уходил, не оглядываясь, не смотря на прощание, стремительно вышагивая вперед. Оставив ее позади, прямо за лопатками, в прошлом. Девушка сглатывает ком, застрявший где то в глотке, но проглотить не выходит, субстанция не хотела скользить. Слезы катились по коже, обжигая, очерчивали щеки, висели секунды на подбородке и падали, разбиваясь о каменный, пыльный пол. Звук отчетливо рвал уши. Он уходил, а ей хотелось кричать вслед, молить, чтобы остался рядом, не покидал ее жалкое существо, не оставлял ее. Как только он скрывается в выходе на улицу, валится бесформенной грудой мяса прямо на пол, захлебываясь в соленом секрете, пытаясь хоть как то отдышаться, чтобы не подохнуть от раздирающих душу агониий. Валяется, шавкой, мерзкой, тщедушной, размазывает сопли по ладоням, совершая попытки вернуть малейшую позицию ясности ума, но снова рыдает, сжимая влажные кулаки до побеления костяшек пальцев. - Грядет война, - она помнит его слова, сказанные этим утром, пока она старательно заправляла ставшую родной, постель, простыни были бессовестно измяты, разили потом, смесью мускуса и тестостерона, удерживается, чтобы не зарыться в ткань носом, испытывая блаженство, - И, ты свалишь в Коноху. - Что?! - внутри что то противно защемило, она выпрямляясь дергается слишком резко, ощущая внезапную накатившую колкость в висках, - Нет. Мадара цокает, закатывая темные глаза, устало, словно говорил с ребенком, качает терпеливо головой. Медленно натягивает перчатки, скрывая изящные ладони в ткани. Но ведь любому терпению приходит предел. Рыкает, на ее ответ, кривится, словно перед ним - ничтожество, не стоящее и потраченной секунды. Он скалится, прищуривается, недобро, перхает, сжав кулак. Ткань тоскливо скрипнула в паузе тишины. Больше они не говорили, пока она не заметила, как он полностью готовый, кивнул Обито, на что парень тут же вскочил резвой ланью и торопливо скрылся в коридоре, ведущем к выходу. Даже не попрощался. Девушка отчаянно отрывается от зиявшего прохода, медленно переводя глаза на Учиху. Страх засел где то на закорках, медленно и верно вгрызаясь в каждую извилину. Мадара медленно шагнул к тому же злосчастному коридору, на что девчонка, не осознавая своих действий, вцепляется в его ладонь стальной хваткой. Держит со всех сил, ощущая как кожа вдруг стала липкой и ледяной, словно чужой. Холод скользнул по позвонкам. Он моргает, мучительно медленно, на толику в алых радужках глаз мелькает удивление, но тут же пропадает на привычную равнодушность, смешанную с брезгливостью. - Отцепись. И Вали в Коноху, - мужчина вырывает руку из ладоней, отряхивает плечо, бросая последний взгляд, уходит, не оборачиваясь, - Бывай. Она остервенело хватает сигарету пальцами, стоя посреди леса, пытается закурить эту агонию, заглушить страдания табачным дымом, но ком сжался в глотке и не прокатывался дальше трахеи. Девушка надсадно плачет на опушке, помнит как стояла тут с ним, тянет ядовитый дым, нервно выдыхая, скуривает первую, вторую, но это тщетно. Пошатываясь пьянью бредит, шагает в знакомую, через муть воспоминаний, сторону. Утирает слезы, которые никак не останавливались, хотя приступы давно окончились. Тушит в себе эти жесточайшие мысли, чувства, глупую привязанность. Убивает в очередной раз, убивая себя саму. Грядет война. И теперь она не нужна. Она - лишь чистое мимолетное дыхание, глоток воздуха через толщу воды. А он привык быть погруженным в болото с головой. Это стало на только привычным, что большего и не требовалось. И с каждым шагом, тяжелым, словно под ногами - торфяная гнилая поверхность, грозящаяся провалиться, с каждым напряжением ступни, сердце, истекающее болью и обидой, наполняется злобой, поглощающей яростью. На него, на его глаза, в которых можно утопать, цвета ночного неба - черного, непроглядного, без единой крупицы звезд. Она отказывает небу. Отказывает солнцу и луне. Добирается до мирно - спящей Конохи уже в темноте, ощущая себя окончательно подавленной, брошенной никчемной шавкой, которая снова потянулась к протянутой руке, в надежде получить ласки и тепла, но была награждена лишь пинком под ребра. Пришлось в очередной раз бежать, поджав хвост, скуля, затаивая последние отголоски человечности. Мадара - не герой, надо было зарубить на носу с первой колкости. Переломанное в щепки запястье кричало, мерзкая пульсация разносилась по тканям, задевая каждое нервное окончание. Дура. Замшелая, старая квартира в хрущёвке встречает пыльным спертым воздухом и скрипучими половицами. Девушка устало опирается о стену, скатывается по ней трупным мешком в бессилии, снова глотает слезы. Подступающее эмоциональное накручивание упрямо наступало на глотку. Но она сжимает кулаки. Сглатывает через силу. И встает. Слезы не помогут. Никак. Получается. Плохо, но хотя бы так. Кухня была той же, как и оставила, когда он явился за ней. Залез вором в окно, преподнес горсть сочных летних ягод в ладони, посреди ледяной бушующей пурги декабря. Тогда так скучала по нему, и почти забыла. Повелась наивной овечкой в когти волка, прямо в зубастую пасть. Лучше бы исчез. Нет. Лучше бы она исчезла. Воспоминания текли ручьем, мелькающими картинками, каждое моргание век, каждый вдох и мимолетный нападок страсти. Рука болела, но она упрямо игнорирует, стягивает шмотки, укладываясь на диванчик, накрываясь клетчатым пледом. Свет даже не включала. Эта ночь была слишком похожа на ту, кроме содержимого за стеклопакетами. Сердце не чувствовало абсолютно ничего. Даже, казалось - не стучало, напоминая о себе. Ну и ладно. Черт с ним. Поебать. Мадара - не заслуживает ее соленого секрета, пролитого столько раз, не заслуживает, чтобы ее истерики были возведены для него. Он - чертов нарцисс, эгоист, думающий только о себе и своем успехе. И для него, когда ты ложишься на колючую проволоку, давая переступить через себя - обычное дело. Поняла и усвоила. И больше на это не клюнет. Довольно капканов. Довольно почёсываний за ухом. Довольно лжи, довольно доверия. Она отворачивается к стене, прикрывает усталые, щипавшие глаза, проваливается в тягучую, словно кисель, пелену сна, где она - мушка, тонувшая в вареве. Голова раскалывалась, тело - вата, пустая оболочка. Лучше так, нежели бы рыдала, размазывая сопли по полу. Коноха была мирной - пока спала. Утром по улицам сновали ниндзя, над деревней нависло что то жуткое, от чего по позвонкам бежало стадо холодных мурашек. Листовки о призыве на войну летели по ветру, словно листопад, усеивали улицы, липли на стекла, женщины плакали, провожая Войнов на войну. Девушка равнодушно смотрит, не переживает, отворачивается от этой какофонии. Чуждо. Не нужно. Прямо как она. Пока стоит в очереди за продуктами, сталкивается с парнем. На голове - копна черных волос, завязанные в конский хвост, локоны торчали иголками в разные стороны. Он смолит сигарету, виновато моргает, задерживает на ее глазах взгляд немного дольше чем нужно, поправляет зеленый жилет. - Извините, вы в порядке? - Да, это вы извините, - она опускает голову, держит корзинку в руках, пытаясь угомонить сбившееся дыхание, - Будьте осторожнее, можете пострадать ведь… - Не беспокойтесь, - он улыбается, грустно так, что становится невольно жаль, - Когда война закончится, все мы будем в мире и здравии. Его зовут Шикамару Нара. И он довольно мило и любезно делился пресловутыми папиросами из пачки, звякая серебристой зажигалкой. Она не ищет сходства, но с интересом слушает его истории, сидя на скамье, болтая ногами. Лишь миражом находит игольчатые волосы, жесткие на ощупь, и верные угли радужек, схожими, но это совсем другое, не то. Это не тот кадр, на пожелтевшей и прогнившей пленке. Слушает его мировоззрение, слишком взрослое, от пережитых потерь, скептическое отношение к слабому полу. Слушает взахлеб, отвлекаясь от своей агонии, терзающей сердце и это почти помогает. Они лениво раскидываются на крышах домов, наблюдая за плывущими облаками, кораблями рассекавшие небеса. И возможно она опять совершает огромную ошибку. В последний день, прежде чем тысячи покинут любимые семьи, отправляясь на верный расстрел, в хмеле, опьяняющим мозг, тянется к его губам. Толком не зная его. И осекается дурочкой. Он отворачивается, недоуменно моргнув. - Я так не… - и сам тянется вдруг навстречу. А ночью плачет, вымачивая солью подушки своей замшелой квартирки, слушая как Наара стучится в дверь чтобы попрощаться, тихо Рыдает. Падаль. И лишь бы забыть его. Его. Чертового Мадару. Который въелся пероксидом, прямо в извилистый путь мозга. Который так резко прижимал ее к себе, что дух уходил куда то за пределы бесформенного тела, проваливался сквозь землю, прямо в накаленный котел. Ничтожество. Прав же был. Возможно, осколки косточки не даром вылезли из под кожи. Много берет на свои хрупкие плечики, содрогавшиеся от истерик в многочисленные лунные ночи. И лишь небесное тело видело ее рьяность, ее жажду в этом. Она не жалкая, нет. Просто наступила в капкан и влюбилась не в того. С которым не построишь кирпичиками семейный кров, под теплые объятия и поцелуи. Под поддержку и долгие разговоры. Шикамару ведь не виноват что оказался лишь временным утолением голода. Влюбилась в монстра, сломавший ее физически и морально, вышвырнувший ее прямо в пучину Ада, в объятия раскаленной магмы. А она держалась за широкую ладонь, целовала сухие пальцы, наслаждаясь каждым шрамиком и связующей бугристой кожи, выделяющейся уродливым струпом. Сама виновата. Но в этом ли и есть вина? Влюбившись словно боги, нисходившие с ума.