Шабаш

Множество горящих свечей парило над четырьмя длинными столами. А над свечами, через зачарованный потолок, на всех смотрели знакомые созвездия — кому-то в утешение, кому-то в напоминание, что астрономию всё равно придётся сдавать. Сквозь лес чёрных остроконечных шляп можно было разглядеть вереницу испуганных первокурсников. Профессор МакГонагалл, как и в прошлом году, возложила на табурет Шляпу, которая вот-вот должна была отправить очередную партию детей в пучину межфакультетского соперничества. Но сегодня почти никто ее не слушал. Вся столовая глазела на учительский стол, где, как новенький галлеон, сиял профессор Гилдерой Локхарт. — Эй, эй, Сэмюэль, — зашептал Рон, наклоняясь через стол так, что чуть не опрокинул чью-то кружку. — А где профессор Снейп? Заболел, что ли? — Или ушёл, — мечтательно протянул Гарри, сложив руки в молитвенном жесте. — Не одобрили заявку на ЗОТИ. Представляешь? Целый год без него. Сэмюэль застыла с вилкой у рта. На ней давно остыл кусок котлеты. Она попыталась пнуть Рона под столом, но попала во что-то чужое — судя по сдавленному «ой», это была нога Лаванды Браун. Она подняла глаза. Прямо над двумя болтунами, чёрный силуэт её отца смотрел с таким выражением, будто решал, в какой котёл их бросить первыми. Северус не торопился. Он вообще никогда не торопился, когда дело касалось наказания. Сэмюэль кивнула в его сторону. Рон увлечённо жестикулировал. Она кивнула сильнее, чуть не ткнув носом в котлету. — …и представь, никаких еженедельных унижений, — закончил Гарри с блаженной улыбкой. — Эй, — прошептала Сэм наконец. — Обернитесь. Снейп перевёл взгляд на дочь. Едва заметно качнул головой — «я разочарован, что ты вообще с ними сидишь». И ушёл с незадачливыми водителями так же бесшумно, как появился. Следом за опоздавшими засеменила разгневанная МакГонагалл, а затем к конфессии присоединился и сам Дамблдор. Долго гадать, что произошло, не пришлось — о летающей машине, которую чуть не сбил поезд, уже судачила вся школа. Компания Сэм успела сделать ставки на то, вылетят незадачливые путешественники или отделаются лёгким испугом. Возвращаясь к насущному… Локхарт. Пока новоиспечённый профессор расхаживал перед классом и раздавал тесты с вопросами исключительно о своих предпочтениях («Любимый цвет профессора Локхарта?», «Любимый шампунь профессора Локхарта?»), Сэмюэль писала ответы, даже не дочитывая заданий. Любимый цвет? Перламутровый. Любимое животное? Говорящая шляпа. Самое великое достижение? Выжил после встречи с Сэмюэль Снейп. Она, конечно, это не написала. Но хотела. Итогом её фрустрации стали три выговора, письменное извинение перед Локхартом за то, что ее заклинание попало ему в лицо, и личный запрет нового профессора появляться на его уроках — за отказ писать это извинение. Локхарт требовал дисциплинарного слушания. МакГонагалл, уставшая от ежедневных жалоб, сухо отрезала: «Раз вы, профессор, не можете обеспечить безопасность в своём классе, мисс Снейп будет заниматься самостоятельно. Экзамен в конце года покажет, кто был прав». Всучила Сэмюэль пособие о «Защите от Тёмных искусств», которое было на сто лет старше и на сто голов умнее Локхарта, и была такова. Сэмюэль чуть не расцеловала декана на месте. Кабинет зельеварения встретил её запахом сушёных трав и треском углей в камине. Северус стоял у стеллажа спиной и не оборачивался специально — Сэм это знала. Он всегда так делал, когда хотел дать ей время собраться с мыслями. Или когда злился. Или когда был в нейтральном настроении. В общем, он часто так делал. — Я слышал, у тебя выдался… насыщенный день, — произнёс он, не поворачиваясь, — если я правильно понял возмущённые вопли, доносящиеся из кабинета МакГонагалл, тебя отстранили от занятий с нашим новым… преподавателем. — Можно и так сказать, — Сэмюэль прикрыла за собой дверь и прислонилась к косяку. — Я подпалила профессору Локхарту волосы. Северус медленно повернулся. В его глазах мелькнуло что-то, очень отдалённо напоминающее одобрение. — Волосы? — Шевелюра. Золотистая. — Она изобразила пальцами нимб вокруг головы. — Очень пострадала. — Жаль, я этого не видел, — сухо заметил он, делая шаг к своему креслу. — Меня отстранили от его уроков, — продолжила Сэмюэль, усаживаясь напротив. — За отказ извиняться. — За отказ извиняться за то, что ты применила защитное заклинание на уроке, где тебя должны были учить защите, — уточнил Северус с такой интонацией, будто зачитывал обвинительный приговор. — Блестящая формулировка. Достойная пера самого Локхарта. Тишина затянулась. Северус откинулся на спинку, сложил пальцы домиком и уставился в потолок с выражением человека, который внезапно увидел смысл в несправедливости мира. — Минерва… разрешила это? — Сказала, что так будет спокойнее. И дала мне учебник. Старый, толстый, умный. Мне кажется, она просто хотела, чтоб Локхарт исчез из ее кабинета. И я заодно. Снейп издал звук, средний между фырканьем и смешком — настолько редкий, что Сэмюэль на миг испугалась, не ослышалась ли. — Ты хоть как следует отомстила этим пикси? — спросил он, жестом приглашая её сесть напротив. — Пикси заморозила Гермиона. А вот я вернула скелет дракона на потолок, применила «Протего» в тот момент, когда Локхарт сам чуть не рухнул со стремянки на меня, и… — она запнулась, — и, напоминаю, случайно задела его волосы. — «Случайно»? — Абсолютно. — сказала Сэмюэль честным голосом. Невинным. Таким невинным, что Северус прищурился. — Ты врёшь, — сказал он без тени злости. Просто констатировал факт. — Теперь о «Протего». На втором курсе. Опять воруешь мои материалы? — Эм… Ну… да, — призналась она, — Получилось, конечно, не с первого раза. Я о Протего. Он помолчал несколько секунд, и Сэм почувствовала на себе его изучающий взгляд — тот самый, от которого у студентов по спине бежали мурашки. Она к нему привыкла. Почти. — Значит, так, — наконец произнёс он, выпрямляясь, — Раз ты официально освобождена от посещения этого фарса, ты не будешь сидеть сложа руки. У тебя есть способности к защитной магии. Не шаблонные, не зубрёные — живые. А это редкость, — он бегло осмотрел врученное Макгонагалл чтиво, — По средам, после ужина, будешь заниматься здесь. Со мной. Сэмюэль моргнула. — Ты… сам будешь со мной заниматься? — Я буду следить, чтобы ты не покалечилась, — поправил он сухо, — И чтобы твой решительный характер… — он сделал едва заметное ударение на этом слове, будто хотел применить менее дипломатичную альтернативу, — не привёл тебя к очередному выговору. Пока что ты справляешься с честью, но удача имеет привычку заканчиваться. Он сел напротив, сцепив пальцы в замок, и добавил уже тише: — И ещё. Если Локхарт снова попытается устроить показательную казнь на твоём классе… ты знаешь, где меня искать. — Ты разрешишь мне снова подпалить ему волосы? — с надеждой спросила Сэм. — Я разрешу тебе применить полный арсенал защитных заклинаний, которые ты выучишь к тому времени, — ответил Северус совершенно серьёзно. — А уж как именно они отразятся на его причёске — дело случая. Сэмюэль расцвела в улыбке. — Ты лучший отец на свете. — Не льсти, — отрезал он, но, отвернувшись к окну, не смог скрыть короткого выдоха, очень похожего на сдержанный смех.

***

The Siren Call of the Sky

В подземельях Хогвартса царил вечный холод, который никогда по-настоящему не исчезал. Карлос Валенсия сидел в кожаном кресле у камина и делал вид, что читает «Стандартную книгу заклинаний». На самом деле он уже десять минут смотрел в одну и ту же страницу и не понимал ни слова. В голове с утра крутилась фраза мисс Трюк: «У вас нетрадиционный потенциал, мистер Валенсия… прагматичная жизнестойкость…» Звучало как оскорбление, замаскированное под комплимент. Или комплимент, замаскированный под диагноз. Вокруг него, в гостиной Слизерина, кипела привычная жизнь. Кто-то играл в карты, кто-то списывал домашку перед самым отбоем, кто-то громко спорил о квиддиче. Карлос привык к этому фоновому шуму, он даже успокаивал, напоминал, что он часть чего-то большего — длинной череды чистокровных волшебников, сидевших в этих креслах до него. Волнение началось с лёгкой ряби. Группа первокурсников столпилась у доски объявлений. Староста прикалывал большой пергаментный свиток. Карлос поднял взгляд - любопытство взяло верх. Он заложил страницу лентой и подошёл к толпе. Пергамент гласил:

Соревнования по полетам в Хогвартсе

Все желающие, начиная со второго курса. Все факультеты.

Осмелишься ли ты испытать свою храбрость против ветра?

Регистрация — в Колокольной башне, кабинет преподавателя по полетам, мадам Трюк, до пятницы.

По венам Карлоса пробежала острая дрожь. Внешне он остался невозмутим. Засунув руки в карманы, он перечитал объявление ещё раз. Его разум раскололся на две враждующие части. Голос семьи говорил: «Валенсия не устраивают публичных представлений. Гонка — это хаос. Унижение». Другой голос, тихий и настойчивый, говорил: «Ветер в ушах. Свобода. Ты первый, и никто не скажет, что тебе помогло имя». Его взгляд скользнул к окну. Мимо проплыло щупальце гигантского кальмара, и на миг Карлос представил не тёмную воду, а открытое небо над башнями. Он видел, как ныряет мимо часовой башни, как проносится над замком — прекрасной полосой препятствий. Однако первоначальный прилив уверенности начал остывать. Ему было всего двенадцать. Он изучил теорию по книге, но делать это по-настоящему? Он не привык действовать в одиночку. Имя Валенсия было не только защитой, но и клеткой. Он передвигался по Хогвартсу с определенной уверенностью, потому что редко бывал по-настоящему один. Всегда был Теодор, с которым он мог работать в паре на зельеварении, или Блейз с Драко, с которыми приходилось уживаться в одной комнате уже второй год. Это было публично. Это было официально. Это было в одиночестве. Ему нужен был союзник. Не только для участия в забеге, но и для регистрации. Для общего нервного смеха, который заставил бы его почувствовать, что это не испытание, а скорее приключение. Сначала он обошёл слизеринцев. Получил вежливые, но твёрдые отказы. Клемент, с его лёгкой улыбкой и преданностью, был бы идеален, но мягко отверг предложение: «Прости, Карлос! Я записался на дополнительные по травологии. Удачи!» Алана оценила бы тактическую задачу, но её ответ был ещё быстрее: «Без обид. На метле я как тролль в пачке. Работаю над моделью Хогвартса». Каждый отказ был как гвоздь в крышку гроба его уверенности. Прийти одному, под взглядами всех факультетов, вписать своё имя в список, пока все будут пялиться на одинокого слизеринца… от этой мысли по коже бежали мурашки. Они увидят замкнутость и примут её за высокомерие. Оставалась только Сэмюэль. Сэм с её дерзким смехом и абсолютным отсутствием тормозов — полная противоположность его расчётливому спокойствию. Их дружба, начавшаяся в поезде, держалась на взаимной любви к пирогу с патокой и умении закатывать глаза на одни и те же глупости. Если она откажет… Карлос даже думать об этом не хотел. Он написал письмо. Долго мял пергамент, перечёркивал, начинал заново. В итоге оставил сухо: «Слышал, тебя отстранили от Темных искусств. Было время увидеть объявление о гонке?». Сложив пергамент в треугольник, шепнул: «Сэмюэль Селена Снейп», и бумага, трепеща крыльями, улетела в сторону гриффиндорской башни. А он так и остался сидеть на своем месте, смотря на огонь. Десять минут. Двадцать. Сэм не отвечала. — Не думал, что я такой идиот, — прошептал он уже в пустоту. Сосед по комнате, Блейз, бросил на него любопытный взгляд, но ничего не спросил — слава Мерлину.

***

The Architect of Starlight

Библиотека. Алана терпеть не могла, когда её называли «Библиотечной принцессой», но именно здесь чувствовала себя… ну, как дома, только с книгами вместо родственников. Вокруг неё высилась крепость из фолиантов: «Продвинутая трансфигурация», «Арифмантика для чайников», «Хогвартс: история» с примечаниями на полях, оставленными какими-то древними студентами. И груда её собственных заметок — в них было меньше текста, чем замысловатых чернильных схем. В глазах Аланы поселилась тупая, ноющая боль — верный спутник последних нескольких недель. Она чувствовала, как эта боль пульсирует где-то за глазницами, напоминая о себе каждый раз, когда она переводила взгляд с одной страницы на другую или пыталась сосредоточиться на мелком шрифте сносок. Она вызвалась быть главным архитектором проекта. Сама. С такой гордостью, что теперь тошно вспоминать. Дни превратились в бесконечную череду занятий, дополнительных уроков и библиотеки до полуночи. Соседки по комнате переглядывались. — Ты выглядишь измождённой, Алана, — сказала Падма Патил этим утром, сунув ей в руку шоколадную лягушку с настойчивостью, которая не терпела возражений. — Ты слишком усердствуешь. Когда ты в последний раз спала больше четырёх часов? — Проект должен быть завершён, — автоматически ответила Алана, машинально сунув лягушку в карман мантии, даже не взглянув на карточку коллекционного волшебника внутри. Её мысли уже были далеко — занятые осью вращения свода модели, тем, как заставить крошечные лестницы двигаться с тем же хаосом, что и настоящие, и при этом не потерять ни одной ступеньки. — Нельзя терять времени. Мы и так отстаём от графика. «Какого графика?» — мелькнуло где-то на задворках сознания. Но Алана привычно отмахнулась от мысли, как от назойливой мухи. Но сейчас, сидя одна в тишине библиотеки, когда за окнами уже давно стемнело, а в зале не осталось никого, кроме неё и мадам Пинс, которая дремала за своей стойкой, Алана вдруг осознала нечто простое и одновременно оглушительное. Почему, собственно, «нельзя»? Кто поставил дедлайн? Кто вообще знает об их проекте, кроме них четверых? Никто не ждал отчёта. Никто не ставил оценок. Только она сама. Головная боль пульсировала. Руки дрожали. На пергаменте чернила расплылись поверх формул — неровных, лихорадочных, с зачёркиваниями. Алана откинулась на спинку стула и закрыла глаза. - «Дура», — подумала она без злости. Просто констатировала факт. Руки заметно дрожали. На пергаменте чернила расплылись поверх формул — неровных, лихорадочных, с зачёркиваниями и правками поверх правок. Ошибка на ошибке, исправленная, а потом снова ошибочная. Алана медленно, очень медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение покидает ее. Сделав глубокий вдох — первый настоящий глубокий вдох за последние несколько недель, — отложила перо в сторону. Аккуратно, почти с благоговением, закрыла «Магические звёздные карты Галилея», и древние страницы вздохнули с облегчением — галлюцинация? Она уничтожила беспорядочные, безумные, никуда не ведущие уравнения легким движением палочки, наблюдая, как чернила впитываются в пергамент и исчезают без следа, словно их никогда и не было. Она сидела неподвижно ещё несколько минут, глядя на пустой лист перед собой. В тишине библиотеки слышно было только тиканье старых часов на стене да мерное дыхание мадам Пинс. Затем Алана взяла чистый лист пергамента. И начала снова. Но на этот раз она рисовала не диаграммы заклинаний, не астрономические координаты и не арифмантические выкладки. Она планировала своё время. Она писала аккуратно, чётко, выделяла время на обязательные занятия — без компромиссов, без возможности «почитать ещё одну главу» вместо сна. На обеды с друзьями — не «быстро перекусить на бегу», а полноценные, неторопливые обеды, с разговорами и сплетнями. На прогулки вокруг озера — даже если на улице будет лить дождь, чёрт возьми, она уже столько недель не видела ничего, кроме стен библиотеки и потолка спальни. Вечером она отводила на проектную работу ровно два часа — ни минутой больше. И планировала перерывы на чай, на болтовню ни о чём, на то, чтобы просто сидеть и смотреть в окно, наблюдая, как по озеру скользят щупальца кальмара. И, самое главное, она планировала время, чтобы абсолютно ничего не делать. Лежать на кровати и смотреть в потолок. Бродить по замку без цели. Мечтать. Алана собрала сумку — не торопясь, аккуратно укладывая книги, проверяя, не загнулись ли уголки страниц, не засохли ли чернильницы. Она чувствовала, как тяжесть в рюкзаке стала меньше, хотя количество книг не уменьшилось. Она вышла из библиотеки, остановилась у окна, прижалась лбом к прохладному стеклу и улыбнулась — впервые за последние недели, кажется. Улыбка вышла немного усталой, немного грустной, но совершенно искренней. Что ж… Можно отдохнуть ближайшую неделю. А то и две. В конце концов, этот проект не держится на ней одной. Если Карлос так беспокоится о точности, пусть сам пересчитывает ступеньки. Если Клемент так хорошо чувствует магию пространства, пусть найдёт способ зафиксировать движущиеся лестницы в момент измерения. А Сэмюэль… Сэмюэль пусть просто будет рядом и иногда напоминает, что мир не состоит из одних только формул и чертежей. Алана отвернулась от окна и направилась в сторону башни Когтеврана. Она почти бегом поднялась по винтовой лестнице, миновала гостиную, где несколько когтевранцев играли в шахматы, не поднимая голов, и влетела в спальню. Падма, уже лежавшая в постели с книгой, удивлённо приподняла бровь. — Ты сегодня рано, — заметила она. — Я решила, что буду спать, — объявила Алана, падая на кровать и глядя на балдахин. — Восемь часов. Каждую ночь. Как обычный человек. Падма помолчала, явно переваривая эту неожиданную новость. — А проект? — Проект никуда не денется, — сказала Алана, закрывая глаза. — А я — денусь. Если не высплюсь. Падма улыбнулась, погасила свою лампу.

***

The Hothouse and the Thorn

Воздух в Теплице номер три был густым, влажным и пьянящим — смесь земли, цветов и древней, дремлющей жизни. Для Клемента Аманды это был настоящий храм. Здесь его ценность измерялась не силой или бравадой, а тихим знанием, терпеливыми пальцами и умением слушать — по-настоящему слушать — тех, кто не может говорить. Клемент, даже в перепачканной землёй мантии, был поразительно красив — утончённые черты, мягкие серебристые волосы, которые он часто заправлял за ухо, плавные, грациозные движения. На взгляд невнимательного наблюдателя — хрупкий, как фарфоровая кукла, затерявшаяся среди колючек и грязи. Ученики замечали лёгкую дрожь в его руках, когда он поднимал тяжёлый горшок, и принимали это за слабость. Насмешливо называли «Клементина». Они никогда не замечали абсолютной твёрдости тех же самых рук, когда они держали скальпель, делая надрез на стебле смертельно ядовитого растения. Не видели, как замирают хищные цветы, когда он проходит мимо, не чувствуя в нём жертву. Гербология — уникальное искусство. Профессор Стебль задала им сложное задание на дополнительном занятии: пересадить зрелую клыкастую герань. Эти растения известны своей непостоянностью, а их зубастые соцветия могли вызвать кровотечение - очень опасный цветок, изучающийся на пятом (!) году обучения в Хогвартсе. Большинство студентов, даже самые умные, подходили к ним в толстых перчатках и нерешительными движениями. Только не Клемент. Он работал с методичной, неторопливой точностью, которая завораживала. Он не «хватал» и не «сдерживал», он «направлял», напевая тихую, немелодичную мелодию, водя пальцами по стеблю, чтобы погрузить клыкастый цветок в транс. Он был, без всякого представления или объявления, самым квалифицированным специалистом в аудитории. Профессор останавливалась у его места не предлагая поправок, а лишь слегка кивая. Именно это умение, это молчаливое превосходство в их общем предмете, казалось, задело пару Гриффиндорцев, записавшихся на этот курс из-за собственных скатившихся отметок, Кэддока и Блетчли. Они справились со своей задачей с помощью грубой силы и нескольких промахов, и теперь их герань хандрила в треснувшем горшке. — Посмотри на это, Ал, — раздался насмешливый голос. Кэддок, с вечно недовольным лицом, ткнул друга локтем. — Аманда снова играет в грязи. Клемент не поднял глаз. Его плечи напряглись лишь на долю секунды, прежде чем он продолжил разравнивать землю вокруг своей прекрасной герани в горшке, которая удовлетворенно мурлыкала — да-да, эти растения издавали низкий, вибрирующий звук, когда были счастливы. — Может, он готовит букет для своего парня, — усмехнулся Блетчли. — Надо же для чего-то использовать эти девчачьи ручки, верно? Оскорбление повисло в воздухе, дешевое и ожидаемое. Другие студенты оглянулись на троицу, одни чувствовали себя неловко, другие ожидали реакции. Клемент наконец закончил свою работу. Он аккуратно положил инструменты, вытер руки тряпкой и только тогда повернулся к ним лицом. — О, — сказал он тихо, — Полагаю, вы знаете все о том, что требует деликатного обращения, Блетчли. Я слышал, что Вы растопили свой последний котел для приготовления зелий, потому что не умели помешивать достаточно аккуратно. Позор. Блетчли дёрнулся, как от пощёчины. Покраснев, шагнул ближе, нависая над ним. Физическая слабость Клемента была фактом — в честном бою он был бы уничтожен. Но Клемент никогда не дрался честно. Угроза была не в кулаках, а в окружающей среде, которой он управлял, а они — нет. — Что ты сказал, маленький… — Но Вы совершенно правы насчет букета, — продолжил Клемент, мягко прервав старшекурсника, его взгляд скользнул мимо них к их собственному растению в горшке, — Я просто подумал, что ваша герань выглядит довольно хрупкой. Видишь, как поникли листья? И эта слабая желтизна вокруг клыков… явный признак корневой гнили. Должно быть, это так неприятно — не иметь необходимой… утонченности для того, чтобы чьи-то вещи не разваливались на части, — он сделал паузу, — Я был бы рад дать вам несколько советов, но, боюсь, это безнадежное дело. Некоторые вещи уже слишком далеко зашли, чтобы их можно было спасти. Пока они были отвлечены, он чуть сильнее надавил ногой на корень побега Прыгучей Луковицы, и одна из больших, подчиняясь едва уловимой вибрации, набухла и отделилась сама собой. Затем еще одна. И еще. Потом они начали прыгать им прямо в лица. — Да пошёл ты… — пробормотал Кэддок, пятясь. — Жуткое место. Пошли отсюда. Они отступили, вяло оскорбляя его, называя «фриком» и «королевой сорняков», но огонь в их насмешках угас. Слабая, холодная улыбка тронула его губы, когда последняя из луковиц тихо упала на пол. Победа была за ним, и он, как всегда, остался совершенно невозмутимым. Встреча с Кэддоком и Блетчли была… привычной — постоянный, приглушенный гул раздражения, который был фоном его жизни в Хогвартсе. Как сорняк в саду. Неприятно, но с ним легко справиться. Жизнь в Хогвартсе была для Клемента постоянным занятием пассивной ботаникой. Люди были просто более сложными и менее предсказуемыми растениями. Шумные были похожи на мандрагоры — приходилось надевать наушники и ждать, пока они устанут. Сплетники были похожи на сливы-цеппелин, наполненные горячим воздухом и готовые улететь при малейшем дуновении ветерка. Он рассматривал факультеты не как команды, а как разные биомы. Гриффиндор был выжженной солнцем пустыней — суровой, дерзкой, и домом для флоры с шипами и небольшой утонченностью. Слизерин был мрачным болотом, красивым и опасным, где все процветало благодаря хитрости и маскировке. Когтевран был тщательно организованным дендрарием, в котором царили интеллект и структура. А Хаффлпафф? Хаффлпафф был богатой, темной, доброй землей. Именно здесь произрастали самые интересные вещи, часто незамеченные, пока они не расцветали с потрясающей красотой или мощью. Именно здесь можно было проявить терпение. Именно здесь можно было развить хитрость под маской кажущейся доброты.