Шабаш

5.1.1. хижина лесничего

Напряжение копилось несколько дней, сгущаясь в холодный, тугой узел в груди, который не имел ничего общего с домашними заданиями. Истинным его источником была Башня Ушедших. Этого места не было ни на одной карте. Воздух там был разреженным и мертвым, пахло пылью и остывшим металлом, как в склепе. Там, где должна была биться живая магия, зияла беззвучная пустота. И это чувство — леденящее прикосновение чужой, нечеловечески большой руки на плече — стало ее личным кошмаром наяву. Последние несколько дней ей казалось, что за ней по пятам тенью скользит нечто незримое. Она знала, что это паранойя, но знание не согревало, а лишь заставляло сильнее сжимать кулаки в карманах мантии. Делиться этим с друзьями, и без того напуганными, она не могла. Рассказать кому-то еще — значило выдать их всех. Она жила в постоянной дрожи, будто под кожей у нее бился мелкий, неугомонный холод. Стресс от монотонного бормотания Бинса, от строгих стандартов МакГонагалл, от тяжелого молчания отца на уроках зельеварения — все это наслаивалось на тот первородный, животный страх. Она чувствовала, как ее собственная магия, обычно тихий фон, теперь гудит напряженной струной, сплетаясь с эхом ужаса из той башни. Она была натянута до предела, готовая лопнуть от первого же неверного прикосновения. В конце концов, она просто вышла из замка. Не зная куда. Нужно было двигаться — бежать, идти, лишь бы опередить это ползущее по коже чувство. Ноги автоматически понесли ее по тропинке к хижине Хагрида — подальше от глаз, поближе к живому, шумному лесу. Слезы, горячие и предательские, подступили комком к горлу. Она попыталась сглотнуть их, но из груди вырвался сдавленный, постыдно детский всхлип. Она остановилась, вжалась спиной в холодную кору ближайшего дерева, обхватила себя руками так крепко, что костяшки побелели. Плечи затряслись, и она, наконец сдаваясь, беззвучно заплакала — слезами страха, усталости и глухого одиночества, которое не мог развеять даже смех друзей. Дверь хижины Хагрида со скрипом отворилась. — Снейп? Массивная фигура Хагрида заполнила проем, заслонив свет из хижины. На его лице, под густой бородой, было простое, неподдельное беспокойство. В руке он держал ведро с чем-то похожим на куски мяса. Она резко провела рукой по лицу, оставляя на щеках грязные полосы. — Здравствуйте… Я…Это… Гуляю, — пробормотала она хриплым голосом. Хагрида было не одурачить. Он просто посмотрел на нее и ничего не сказал. Махнул головой в сторону хижины, спустился по ступенькам и спросил: — Чаю хочешь? Она колебалась всего мгновение, прежде чем шагнуть внутрь. В хижине густо пахло древесным дымом, подгоревшими лепешками и здоровенным, лохматым псом. Это был полный, оглушительный антипод ледяной тишине Башни. Здесь все жило, дышало, шумело. — Присаживайся, — прогромыхал он, двигаясь по тесному пространству с удивительной для своих размеров грацией. Он налил ей кружку до краев темного, почти черного чая и с грохотом пододвинул тарелку с каменными пирожными. Она взяла чашку, вцепившись в нее пальцами, будто в якорь, и тепло начало медленно оттаивать лед в ее коченеющих пальцах. Он не стал выпытывать у нее подробности. Он просто уселся в свое огромное кресло, отчего дерево заскрипело, и начал чинить кожаную сбрую, давая ей возможность быть. Тишина между ними была уютной, наполненной потрескиванием огня и громким, довольным сопением Клыка. Постепенно напряжение в ее груди начало ослабевать. — Тяжелая неделя? — спросил он наконец, не поднимая глаз от работы. — Просто… очень много, — кивнула она, уставившись в темную глубину чашки. Рассказать о башне она не могла. Но, как ни странно, в этом и не было нужды. — С тобой все будет в порядке, — заявил он с такой непоколебимой уверенностью, будто сообщал закон природы. — Ты крепкий орешек. Крепче, чем кажешься. Хотя… — он на мгновение оторвал взгляд от ремня, — …Иногда и камням нужно треснуть, чтобы сбросить напряжение. Даже троллям иногда грустно. Он вернулся к своей работе и рассказал длинную, бессвязную историю про гиппогрифа, который трижды пытался откусить ему руку, прежде чем позволил себя вылечить. Это не была притча. Это была просто история — о терпении, которое сильнее страха, и о вере, которая не требует слов. Когда чай был допит, а слёз больше не осталось, её накрыло ощущение опустошённой, почти болезненной чистоты. Холодный комок страха не исчез, нет — он отступил, сжался где-то в глубине, уступив место простой, усталой теплоте и тишине в голове. — Спасибо, Хагрид, — сказала она, и голос ее наконец звучал твердо. — За чай. — Всегда рад, — ухмыльнулся он во всю бороду. — Заходи, коли что. С того дня она смотрела на него иначе. Он был не просто объектом перешептываний — полувеликаном, лесничим. Он был, возможно, самым цельным и добрым существом, с которым ей доводилось сталкиваться. Человеком, чья душа была шире его исполинских ладоней и чище горного ручья.

5.1.2. шахматная партия

Возвращение в подземелья Слизерина не принесло Карлосу покоя. Каменные стены, обычно дарившие чувство защищенности, сегодня казались холодными и чужими. Он проделал все привычные ритуалы с автоматической точностью: мантия на вешалке — строго под углом в девяносто градусов; чернильницы и перья на столе — в безупречном порядке; корешок учебника по зельеварению — вытерт от несуществующей пыли. Каждое движение было попыткой по винтику собрать рассыпавшуюся машину собственного самообладания. Но ритуалы не сработали. Внутри, под этой хрупкой оболочкой контроля, все так же бушевал и выл хаос. Всю ночь Карлос лежал без сна, уставившись в темноту под балдахином. Зажмуриться было бесполезно — под веками тут же вставал тот самый черный силуэт, от которого стыла кровь. Он слышал его хриплое дыхание, чувствовал скатывающиеся по его ладони слезы Клемента, видел бледное, искаженное ужасом лицо Сэмюэль. Утром за завтраком он был бледен и молчалив. Отвечал односложно, взгляд его был остекленевшим, устремленным в пустоту за спиной собеседника. Он не слышал насмешек Малфоя, не реагировал на вопросы. Его обычная, ледяная уверенность испарилась, оставив после себя лишь пустоту и холодный, тяжелый ком страха под ложечкой. Именно в этот момент к нему подошел Блейз Забини. Забини не был его близким другом. Но они были соседями по комнате, и за прошедшие недели между ними установилось молчаливое перемирие двух людей, ценящих личное пространство и логику. Блейз даже как-то одолжил Карлосу свой конспект по астрономии — идеально структурированный и без единой лишней пометки. — Слушай, Валенсия, — его голос был тихим и ровным, без нотки сочувствия, — Ты выглядишь так, будто видел призрака собственной глупости. Хотя, учитывая вчерашнюю историю с троллем, возможно, так оно и есть. Карлос лишь молча сглотнул, ощущая, как ком сжимается еще туже. — Я не буду спрашивать, куда ты со своей компанией подевались вчера, — продолжил Блейз, откусывая тост. — И не буду спрашивать, что именно ты увидел. Но, судя по тому, что твоя когтевранская подружка до сих пор в лазарете, а ты сидишь здесь с глазами выжившей совы, это было нечто… запредельное. Карлос попытался собрать лицо в привычную маску безупречного спокойствия, но она дала трещину. Уголок его рта дернулся. — Гипотетически, — его голос прозвучал хрипло, и он сглотнул, — если бы ты оказался в месте, где сама материя, кажется, враждебна… что бы ты делал? Блейз достал небольшую шахматную доску из темного дерева и без лишних слов поставил ее на стол между ними. Карлос даже не хотел спрашивать, почему она оказалась в его школьной сумке. — Шахматы, — заявил он, расставляя фигуры. — Логика. Стратегия. Контроль. Все, что противоположно иррациональному ужасу. Карлос смотрел на него, не двигаясь. — Я не в настроении. — Именно поэтому и нужно, — парировал Блейз. Его взгляд был твердым. — Твой разум захвачен хаосом. Его нужно вернуть. Ход за тобой, Валенсия. Белые. И что-то в этом ледяном, методичном подходе сработало. Первая партия была катастрофой. Карлос делал ходы, над которыми сам бы издевался в здравом уме: его ладья пала под ударом пешки, ферзь наивно шагнул под вилку. — Отвратительно, — констатировал Забини, собирая фигуры для новой партии. — Ты позволил страху съесть твою логику. Не позволяй. Вторая партия была немного дольше. Карлос заставлял мозг работать, выстраивать многоходовки, предугадывать ходы. Он все еще проигрывал, но уже не так позорно. И с каждой взятой фигурой, с каждым продуманным ходом, ледяной ком в его груди понемногу таял, уступая место знакомому, почти физическому ощущению контроля. Хаос отступал перед строгими правилами игры. К третьей партии дрожь в руках у Карлоса прошла. Дыхание выровнялось. Он все еще проигрывал — Забини был блестящим игроком — но уже видел поле битвы из дерева, а не призрака вчерашнего дня. — Спасибо, Забини, — тихо сказал он, когда Блейз объявил мат в четвертый раз. Блейз лишь кивнул, убирая доску. — Хаос — это отсутствие информации и контроля. Восстанови их — и ты восстановишь власть над ситуацией. И над собой. Он повернулся, чтобы уйти, но у края стола задержался. — Храбрость, лишенная подготовки, — это просто красивая форма самоубийства, Валенсия. В следующий раз соберите данные. Даже в стае идиотов найдется тот, кто должен думать. И, отбросив эту фразу как финальный штрих, он растворился в потоке учеников, оставив Карлоса одного — все еще бледного, но уже с ясным взглядом и твердой рукой, сжимающей чашку с остывшим чаем.

5.1.3.подземелья и драконы

Тишина в больничном крыле была густой, почти осязаемой, и пахла не столько зельями, сколько стерильным спокойствием. Алана пришла в себя от запаха лаванды и чего-то горького — успокоительного, что мадам Помфри влила в нее, едва она, бледная и без сознания, была доставлена на носилках. Первой мыслью было не «где я», а «оно здесь?». Глаза сами собой, против ее воли, метнулись к углам палаты, выискивая сгущающуюся черноту, шуршание, тот невыносимый холодок присутствия. Пальцы судорожно вцепились в крахмальную простыню, и только это ощущение — реальное, осязаемое — немного заземлило её. Казалось, он был везде. В стуке собственного сердца, отдававшегося в висках. В тенях, которые ползли по стенам, принимая очертания той черной фигуры. В памяти, которая упрямо прокручивала одно и то же: запах пыли и тления, хриплое дыхание и огромную руку на плече Сэмюэль. Ее собственную панику, от которой ногти впивались в ладонь подруги, и беззвучный крик, застрявший в горле. Она даже физически почувствовала привкус пыли на языке и сухость в горле от того забытого крика. Но там, куда она посмотрела, было лишь тени от лунного света в высоком окне. Она сглотнула ком в горле и медленно, очень медленно, перевела дух. Дыхание вышло неровным, с легкой дрожью, которую она тут же подавила, сделав следующий вдох глубоким и осознанным, как учила мать в моменты волнения перед важными экзаменами. — «Неуправляемая эмоция — это слабость, — пронеслось в голове четкой, отточенной мыслью. — Слабость, которую нельзя повторять». Она ненавидела это. Ненавидела чувство потери контроля, эту животную, иррациональную панику, что скрутила ее в том проклятом чердаке и заставила вцепиться в Сэмюэль так, что, кажется, оставила синяки. Ее гордость, ее интеллект — все было отброшено одним лишь призраком угрозы. Мадам Помфри, заметив, что она не спит, подошла. — Как себя чувствуешь, милая? — Нормально, — голос прозвучал хрипло. И второе «нормально» прозвучало уже ровнее, убедительнее, почти как у нее обычно. — Я могу вернуться в башню? Ей отказали. Оставили до утра. И эта вынужденное безделье было новым испытанием. Лежать и чувствовать, как по спине ползут мурашки при каждом скрипе кровати — казалось, сама неподвижность делает ее мишенью. Она зажмурилась, пытаясь взять себя в руки. Заставила себя вспомнить ту тварь. Высокое. В черном. Дышало. Не напало. Не тронуло. Оно… уронило стакан. Оно их игнорировало. И было скорее… явлением. Призраком. А призраков в Хогвартсе предостаточно. Да, этот был другим, более осязаемым и пугающим, но он не причинил им вреда. Логика начала медленно, с трудом, выдавливать страх, словно рациональность была ледяным компрессом на раскаленном от ужаса мозгу. Она повернулась на бок и уставилась на стену, вглядываясь в причудливую трещину в штукатурке, пока она не превратилась в абстрактный узор, лишенный всякого смысла и угрозы. Потом ее мысли переключились на Сэмюэль. На ее бледное, испуганное лицо в тот миг. На ее вину, которую Алана прочитала в ее взгляде, прежде чем потерять сознание. — «Она будет корить себя, — с досадой подумала Алана. — Искренне и безрассудно, как всегда.». Дверь в палату скрипнула. Бейли вздрогнула всем телом, прежде чем заставить себя расслабиться. В проеме показались три знакомые фигуры. — Бейли! Жива! — Энтони Голдстейн, извечный сосед по парте Аланы, вошел первым, неся под мышкой увесистую коробку. За ним следовал его друг Майкл Корнер с пачкой пергаментов, а замыкала шествие Падма Патил, с которой девочка соседствовала в общежитии. — Мы слышали, тебя скрутило от вида тролля, — сказал Майкл, ставя свертки на прикроватный столик. — Принесли тебе отвлечься. Алана почувствовала, как по ее щекам разливается тепло. Не от болезни. От стыда. Они думали, что она упала в обморок из-за тролля. Простой, логичный, удобный вывод. Гораздо лучше, чем правда о том, что она побелела и потеряла сознание от призрака на заброшенном чердаке, куда они полезли из-за непонятных видений Снейп. — Да, — выдавила она, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Глупо. Я… просто не ожидала. — Ничего, — успокоил Энтони, расставляя фигурки на одеяле. — Мы все тут немного трусы. Я в начале года, помнишь, от призрака в доспехах с визгом убежал? Ну, так что. Двинем? У Майкла как раз карта новых подземелий готова. Они устроились вокруг ее кровати. Падма разложила игральные кости, Энтони расставил миниатюры — воина, мага, жреца и плута. Алана автоматически потянулась к фигурке мага — ее обычному персонажу. Пальцы на мгновение дрогнули. Маг. Тот, кто контролирует неконтролируемое. Ирония была горькой, как-то зелье. — Итак, — начал Майкл, разворачивая карту, испещренную его же аккуратным почерком. — Ваша компания стоит на пороге Забвенной Крипты. Воздух тяжел от запаха тлена и старой магии. Стены испещрены непонятными рунами, которые… Алана вздрогнула. Забвенная Крипта. Руны. Старая магия. Слова били прямо в больное место. Она почувствовала, как ладони становятся влажными. — Ты в порядке? — тихо спросила Падма, положив руку ей на запястье. — Да, — Алана резко отдернула руку, затем, спохватившись, смягчила голос. — Да. Просто… голова немного кружится. Продолжай, Майкл. Он продолжил. Они играли. Алана кивала, бросала кости, произносила заклинания за своего персонажа. Но ее мысли были далеко. Они метались между картой на пергаменте и той, настоящей картой ужаса, что была выжжена в ее памяти. Она слышала не описание Майкла, а тот настоящий, хриплый звук дыхания. Видела не нарисованные руны, а те, что плясали у нее перед глазами в темноте, перед тем как все поглотила чернота. — Алана. Твой ход. Она моргнула, вернувшись в реальность. Энтони смотрел на нее с легким недоумением. — Извини. Кажется, зелье еще действует. — Она бросила кость и сделала не самый оптимальный ход. Энтони застонал, Майкл усмехнулся. Они доиграли партию. Смеялись. Спорили о правилах. И все это время Алана чувствовала, как внутри нее растет ледяная, твердая стена. Стена между тем, что было, и тем, что они видят. Между ее паникой и их нормальностью. Между истиной, которую она дала себе слово хранить, и этой простой, удобной ложью про тролля. Когда они ушли, пообещав забрать ее завтра, тишина снова навалилась на нее. Но теперь она была другой. Не пустой, а наполненной невысказанным. Она смотрела в темноту и думала не о том существе, а о своих друзьях. О простой игре в подземелья, которая вдруг стала невыносимо сложной. О том, что даже здесь, среди своих, в безопасности, она чувствовала себя заложницей собственной тайны. И где-то глубоко внутри, под слоем страха и стыда, зрело холодное решение: нужно узнать, что это было. Не для приключений. Для того, чтобы страх больше никогда не имел над ней такой власти.

5.1.4. Тепличный маффин

Ночь была длинной, сотканной из кошмаров наяву. Каждый раз, когда Клемент закрывал глаза, воспоминание об этом «существе» в темноте — неосязаемое, леденящее душу присутствие, абсолютный, бессмысленный ужас — заставляло его просыпаться, сердце бешено колотилось где-то в горле. Мысль о Большом зале, о гомоне голосов и взглядах, была невыносима. В мире оставалось только одно место, обещавшее хоть какое-то подобие покоя. Теплица встретила его густым, влажным воздухом, пахнущим землей, жизнью и необычным пряным ароматом волшебной флоры. Это было настоящее убежище. Здесь кошмары прошлой ночи казались далеким сном, приглушенным слоями почвы и шелестом листьев. Его руки, все еще слегка дрожащие, сами потянулись к ближайшему горшку с неприхотливым шалфеем. Он провел пальцами по бархатистым листьям, и знакомое ощущение — шершавое, живое — заставило выдохнуть. Он не стал искать мандрагор или ядовитые щупальца. Сегодня был день не для героизма. Он нашел поднос с молодыми побегами диттани — растения, чьи листья исцеляют раны. С нежностью, которая противоречила внутренней буре, он начал пересаживать их, погружая пальцы в прохладный, рыхлый компост. Это простое, повторяющееся действие — насыпать землю, расправить корешки, примять — подействовало как сильнейшее успокоительное. Дрожь в кистях потихоньку утихла, смытая осязаемой, простой реальностью работы. Затем он перешел к молодому деревцу Виггентри, которое выглядело несколько чахлым. Он что-то тихо бормотал ему, проверяя кору на наличие вредителей, и его голос звучал низким, ровным гулом в тишине теплицы. Он знал, что Виггентри обеспечивает защиту от Темных существ. В уходе за ним было что-то особенное, как будто, ухаживая за этим растением-хранителем, он возводил небольшую зеленую стену против всего, что натыкалось на него ночью. Он осторожно стер пыль с листьев, ощущая под пальцами восковую поверхность. Оно было твердым. Оно было настоящим. Дверь теплицы скрипнула. Клемент вздрогнул, обернулся, и тело мгновенно снова напряглось, готовое к бегству. — А, вот где ты прячешься! — в проеме стояла Меган Джонс, третьекурсница из Хаффлпаффа, с круглым, добродушным лицом и охапкой чего-то, завернутого в салфетку. — Я пол-завтрака тебя искала. Опять без еды? Ее голос был таким обыденным, таким прочно укорененным в нормальности, что страх внутри Клемента сдался почти без боя. Он неуверенно мотнул головой. — Не совсем… — «Не совсем» — это наш код для «вообще нет», — Меган покачала головой, но в ее глазах не было осуждения, только привычная, почти материнская озабоченность. Она подошла и протянула ему сверток. Из салфетки пахло маслом и корицей. — Держи. Маффин с черникой. Кухня сегодня щедрая. И ешь здесь, а то опять забудешь. Она не стала расспрашивать, почему он здесь, почему у него такие тени под глазами. Она просто прислонилась к стойке, наблюдая, как он автоматически разворачивает угощение. Ее молчаливое, ненавязчивое присутствие было таким же успокаивающим, как запах земли. — Виггентри твой лучше выглядит, — заметила она, кивнув на деревце. — Чахлый был. Чувствую, скоро он начнет отпугивать даже самых настырных богомолов. Клемент сжал теплый маффин в пальцах, и это тепло медленно просочилось сквозь кожу. Он отломил кусочек. — Спасибо, Меган. — Пустяки. Главное — не мори себя голодом. Растения любят, когда ухаживающий за ними в хорошей форме, — она легко, как что-то само собой разумеющееся, включила его благополучие в цикл ухода за зеленью. — Ладно, не буду мешать твоей терапии. Увидимся в обед? Он кивнул, и она ушла, оставив после себя запах выпечки и ощущение, что мир, возможно, все еще стоит на своем месте. Когда дверь закрылась, тишина снова сгустилась, но теперь она была не пугающей, а мирной. Он доел маффин, тщательно стряхнул крошки в компостную кучу и с новыми силами подошел к великолепной, дремлющей мандрагоре-подростку. Ему не нужно было ее пересаживать. Достаточно было просто стоять рядом. Он вспомнил уроки, наушники, их душераздирающие крики. Да, они были ужасающими, но это был известный ужас, опасность с правилами, защитой и противоядием. В отличие от того существа, чья угроза была бесформенной и иррациональной. Мандрагора была могущественной, но честной. Она просто хотела, чтобы ее оставили в покое, и кричала, когда ее беспокоили. В этом была своя, странная ясность. Почти час он ходил по теплице, поливая, пропалывая, шепча слова ободрения чахлому паслену и похвалы — пышной мяте. Зеленые, растущие жизни вокруг впитывали его тихий страх, отдавая взамен тяжелую, спокойную уверенность корней и стеблей. Когда время, отведенное на побег, подошло к концу, он вытер перепачканные землей руки о старые штаны и наконец почувствовал, как на него нисходит хрупкое, но настоящее спокойствие. Он был готов шагнуть обратно в шумный мир. Не потому что страх ушел, а потому что теперь у него было тихое место, куда можно было вернуться.