Странники

      – Вы посылали за мной, Верховная Амаймон?       Дардариэль отняла щёку от ладони и поглядела на вошедшего мужчину. Как и многие, он был ей безразличен, и всё же именно его нелёгкая судьба, сплетённая нитью Фуркас, оказала на неё влияние, став личной трагедией. Богиня не понимала, отчего Велиаль воспылала страстью к столь непримечательной личности. Нафул не был красавцем и не отличался галантностью, он был похож на обычного работягу, коего можно встретить в каждой смертной деревушке, и всё же любое из этих достойных качеств затмевал его талант, превзойти который никому не удавалось.       – Посылала, – спокойно ответила она и жестом предложила даймону составить ей компанию за столом.       Она предусмотрела всё: вызвала даймона на уединённый разговор в свою обитель, предварительно наложив печати на комнату, дабы никто не мог подслушать их, и сразу предложила угоститься вином и яствами со своего стола, намереваясь расположить того к себе. Однако Нафул вежливо отказался, позволив себе испить лишь воды из кубка.       Дардариэль заметила, как тот изменился со дня смерти своей жены. С тех пор минуло достаточно лет, но Нафул не сразу смог оправиться от потери. В те дни он, казалось, лишился жизни: закрыл свою чудотворную кузницу, перестал ковать восхитительное оружие, а лицо его осунулось и побледнело, в глазах пропали холодная сталь и огненный запал. И всё же восседающий перед ней ныне даймон уже не ощущался живым мертвецом: жизнь возвратилась в его тело, открыв затвор к жаркому пламени, что звался новой любовью. И оттого Дардариэль было так тяжело глядеть на него, ведь она приняла решение разрушить то нежное чувство, что создалось из лжи.       – Не сочтите за грубость или же неуважение, – начала она и, не подавая виду, пригубила вина, – однако я послала за вами, потому что во мне зародился интерес узнать о той трагедии, что постигла вас десятки лет назад. Я жажду разобраться с том, что произошло в вашей судьбе.       Нафул нахмурился, от чего стал походить на недоверчивого филина.       – Простите, госпожа, но отчего вам так интересен злой рок судьбы, что принадлежит мне?       Дардариэль развела руками:       – Мне известно то, что неизвестно вам, однако правду я скажу лишь после того, как узнаю от вас обстоятельства случившегося, дабы не пускать порочащие слова на ветер. Никому прежде вы не рассказывали, как всё произошло, но, чтобы я могла подтвердить свою догадку, мне следует узнать правду.       – В том нет секрета, просто никто прежде не посчитал нужным разобраться в произошедшем. Моя жена была обычной смертной женщиной, и её смерть и смерть моего дитя в её чреве не посчитали делом достойным разбирательства, потому как божественное чадо нередко умирает, так и не достигнув света.       – Дитя? – От внезапно постигшего её ошеломления Дардариэль не удержала руку и резко поставила кубок с вином на стол, чем выдала свою взволнованность. – Ваша жена была беременна?       – Именно так, госпожа. Она носила под сердцем моего ребёнка, в коем я ощущал часть своей божественной силы. Оно должно было родиться полубогом, однако Великая Фуркас обрезала его нить прежде, чем начала её плести.       Дардариэль подалась вперёд и заинтригованно уткнула подбородок в сомкнутые в молитвенном жесте ладони.       – Хотите сказать, что дитя погибло в чреве матери?       – Моя жена обладала добрым нравом и всё же была хрупка здоровьем. Этого ребёнка она ценила больше себя и всего мира, и, несмотря на мои предостережения, желала выносить его даже ценой собственной жизни.       – О боги, – выдохнула Дардариэль и озадаченно потёрла костяшкой пальца точку между бровей.       Она не могла и предположить, что смертная женщина носила дитя, но раз оно так, то Велиаль сгубила не одну душу, а две, и, стало быть, за обе должна расплатиться. Однако Дардариэль не желала и не могла нести на своих плечах бремя греха этой расплаты. У неё не было той власти, что могла бы явить всем небожителям истину о корысти Первородной богини, как не было и права судить её по законам небес. Тем не менее в Энрии существовал один закон, возвышающийся над многими другими: за жизнь платят жизнью. И лишь Нафул имел право судить Первородную богиню за деяние против своей семьи.       Освежив свои мысли глубоким вдохом, Дардариэль подняла голубые глаза и воззрилась на даймона.       – То, что я скажу вам, станет нашей тайной. Пообещайте мне перед ликами прародителей, что эта правда не коснётся меня, – произнесла она, и, услышав из уст Нафула твёрдое: «Клянусь», продолжила: – У меня нет больше сил скрывать сей грех, и потому я изволю быть с вами откровенной: я была в вашем доме в день, когда злой рок навис над вашими женой и дитя, и я видела того, кто принёс его в тот дом. Не назову вам имени этого человека, так как вы сами будете обязаны отыскать его. Однако я дам подсказку, что приведёт к нему.       Она встала с мягкого кресла и, словно завороженная, направилась к книжному шкафу. Легко пробежав кончиками пальцев по корешкам, она отыскала заветный том, и увесистый фолиант с тихим ударом опустился на столешницу перед Нафулом. Дардариэль взмахнула объятыми небесными рунами пальцами над книгой, и та раскрылась, подхваченная лёгким дуновением ветра. Пожелтевшие страницы зашелестели, и перед даймоном возникло изображение остролистного цветка, а таинственные символы рядом с ним сложились в его название.       – Это цветы ирсин, – пояснила она и вновь опустилась в кресло, внимательно наблюдая за тем, как Нафул изучает страницы. – Маленькая красота, что является проклятием для тех, кто носит в себе силу небес. Всё его существо и энергия – гибель для нас, а потому даже его частички хватит, чтобы отравить того, кто был одарён благословением прародителей. Яд этого цветка – вот, что унесло жизнь вашего дитя.       – Святость прародителей, – шепотом выдавил Нафул и сломлено склонился над книгой, сжимая и натягивая дрожащими пальцами пряди тёмных волос. – Но как же так? За что они снискали столь страшную гибель? Неужели я чем-то прогневал богов, если они припасли для меня подобную кару?       – Не думаю, что это так. – Дардариэль перегнулась через стол и погладила его по плечу. – Знание об этом цветке принадлежит лишь нескольким богам, и отныне вы в их числе, потому отыщите цветы ирсин в вещах жены, удостоверьтесь в том, правдива ли моя догадка.       – Но как мне отыскать виновного?       – Сиё проклятие растёт лишь в небесных чертогах. Вы найдёте его в обители того, кто стоит за этим прегрешением. Но не прикасайтесь к цветку обнажённой кожей, иначе гибель может настигнуть и вас. И помните: я доверила вам этот секрет и надеюсь остаться безучастной, если вы решитесь совершить то, что задумали. Моё имя не должно запятнаться этим откровением.       – Я дал вам своё слово, Верховная Амаймон, и намереваюсь сдержать, – уверенно заявил Нафул и поднялся. – Ваше имя я пронесу в тайне, храня в сердце лишь благодарность к вашей честности.       Дардариэль удовлетворённо улыбнулась:       – Да будут милостивы прародители к вашим поискам.       И, провожая взглядом покидающего её обитель даймона, Дардариэль не могла сдержать внутреннего ликования. Всё произошло так, как она и желала. Отнятая жизнь будет оплачена жизнью, но Высшая богиня стремилась удостовериться, что Нафул пришёл к нужному ей выводу. Подойдя к золотой клетке, где покорно сидела маленькая белая птичка, она осторожно отворила дверцу. Птица встрепенулась и перелетела на её руку.       – Твои глаза отныне мои глаза, – тихо произнесла Дардариэль, бережно укрыв хрупкое создание в своих ладонях. – Следи за даймоном Нафулом, и, куда бы он ни пошёл, и что бы ни делал, я буду знать обо всём.       С этими словами она раскрыла ладони, и птица, чьи глазки засияли подобно голубым самоцветам, с легкостью упорхнула в открытое окно, а глазах Дардариэль отразился блеск надвигающегося правосудия. * * *       Приподняв полы длинного платья, Дардариэль со всех ног бежала к обители Велиаль, с волнением осознавая, что должно произойти нечто правильное и ужасающее. Внутри неё разразилась настоящая война: всё ещё не угасшее почитание к Первородной богине сражалось с жаждой привнести правосудие в мир Энрии, и потому она так рьяно рвалась увидеть своими глазами чужое грехопадение.       В окутанных темнотой и тишиной улочках небесной обители биение её сердца звучало подобно барабану. Она не могла расслышать даже собственные мысли. Белокаменные стены пролетали мимо взгляда одна за другой, каблуки туфель стучали по каменной кладке мостовой и нависающими над изящными прудами мостиками, пока наконец весь окружающий её размытые пейзаж не собрался воедино, представ прекрасным дворцом.       Дардариэль осторожно прикоснулась к воротам. В обитель божества нельзя было попасть, не получив его приглашения, но сейчас створки поддались легко, словно никакая печать не удерживала их. Не чувствовалось и защитных чар, что сообщали бы божеству о появлении незваного гостя. И лишь два варианта могли объяснить подобное: либо Велиаль самолично развеяла их, либо же она ослабла настолько, что печати её небесных рун остались без энергии.       Собравшись с мыслями и осмотревшись по сторонам, Дардариэль сделала решительный шаг вперёд, переступая порог. Закрыв за собой ворота, она наложила собственную печать на замок. Никто не должен был стать свидетелем того, что произойдёт здесь… Никто, кроме них троих.       Лунный свет прочертил серебристую дорожку вдоль сада, обласкивая свечением хрупкую фигуру. Петляя вдоль высоких кустарников, Дардариэль прислушивалась к завыванию усиливающегося ветра: казалось, что чем больше она приближалась к судьбоносному месту, тем мощнее становилась природа вокруг. Небеса злились и стенали. Каждый шорох листьев и треск ветвей звучал как зловещий шёпот, предупреждающий о надвигающейся опасности. И даже привычное взгляду спокойное ночное небо начинало терять сияние, закрывая сгущающимися тучами луноликое светило и крупицы звёзд.       Дардариэль остановилась на мгновение и поглядела наверх: в тот миг, когда тень окутала лунный диск, ей показалось, что сама вселенная затаила дыхание. Но подойдя к распахнутым дверям дворца, она поняла, что это была вовсе не вселенная, это были тени Самигины, смиренно выжидающие часа, когда придётся уводить очередную душу в багровые поля. Их холод буквально заледенил коридоры, от чего дыхание вырывалось легким облачком пара через приоткрытые губы.       Дардариэль вздрогнула: внезапно она услышала женский вскрик из дальней части коридоров дворца. Именно там находилась личная опочивальня Первородной богини. Но стоило сделать шаг, как она осознала, что ноги едва способны двигаться. Они волочились по полу, словно пытались удержать её на месте, но желание убедиться вынуждало тело идти против воли.       – Я верил тебе, Велиаль! – Всё отчётливее Дардариэль начинала слышать надрывающийся в слезах голос Нафула. – Я позволил тебе излечить мне душу, но правда оказалась в том, что ты сама нанесла мне эту рану! Святость прародителей, да я даже вечность свою отдал тебе, понимаешь?! Я в любви поклялся… И кому? Убийце!       Подойдя к приоткрытой двери на цыпочках, Дардариэль прислонилась грудью к стене и заглянула внутрь. Но от увиденного её лёгкие сковало, а пальцы с силой вжались в дверной короб. Велиаль сидела на холодном полу, из последних сил поддерживая своё тело на вытянутых руках, а в её груди утопал клинок, на изящной рукояти которого распустились кровавые цветы. Однако, как бы сильна ни была боль, взгляд богини всё так же самозабвенно смотрел в яростное лицо Нафула. Она видела в нём ту любовь, которую так страстно желала, и не испытывала ни капли раскаяния за то, что эта любовь по её же вине обернулась для неё тяжёлой карой.       – Я не стану просить прощения, – с надломленной тяжестью произнесла она и распрямила спину. – Я не представляла своей жизни без тебя, не вижу её и теперь. И осознание того, что греховность наша породила плод безгрешности, взращивает во мне принятие совершённого, как то, что неминуемо должно было случиться. Мне не в чем раскаиваться, как не в чем винить и тебя. Мы распяты уготованной нам судьбой, а потому я отдам последнее, что имею, прежде чем уйти под руку со своей сестрой.       Дыхание её стало тяжёлым и прерывистым, но, преодолевая невыносимую боль, Велиаль с горестной улыбкой вырвала кинжал из своей груди. В последний раз она призвала небесные руны. Чары её проникли в рукоять оружия, и капли крови, бурля и метаясь, застыли в пустом навершии, обратившись в сверкающий камень. И словно отдав последний дух клинку, сердце Велиаль издало громкий удар. Её тело пробил разряд, а взгляд навеки остекленел.       Нафул инстинктивно подался вперёд, ловя испустившее бессмертный дух тело в свои объятия. Казалось, он и сам не верил в то, что совершил.       Не верила и Дардариэль. Она стояла с приоткрытым от поражения ртом, пронзая оторопевшим взором мёртвое тело той, гибель которой казалась ей невозможной. Даже подталкивая Нафула к злодеянию, Дардариэль не была уверена в том, что цветы ирсин способны навредить богине, и потому она рискнула выйти на свет.       – Так значит, вы всё же сделали это.       Нафул вздрогнул он внезапного голоса и поглядел на Дардариэль широко распахнутыми глазами, но, как заметила Высшая богиня, даже пойманный с поличным, он не выпустил тело возлюбленной из рук и продолжал нежно прижимать её к своей груди.       Подойдя ближе, Верховная Амаймон медленно опустилась рядом с ним и прижала пальцы к всё ещё тёплой шее Велиаль. И после недолгого молчания констатировала очевидное:       – Она… мертва.       Дардариэль опустила голову и закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Со стороны могло показаться, словно она оплакивает душу богини, но густота волос скрывала за собой иное лицо: то, что, имитируя страдания, широко улыбалось. В груди разлилось тепло. Именно такой должна была быть истинная кара: обрушенная решением божества, но не запятнавшая его руки в крови.       – И что же вы намереваетесь делать?       Вопрос прозвучал неопределённо, однако Нафул понял, что имела в виду богиня.       – За жизнь платят жизнью, госпожа, – опустил голову он и аккуратно прикрыл Велиаль веки. – Она заплатила за отнятую жизнь, теперь придётся заплатить и мне. Но прежде чем я расплачусь за содеянное, могу ли я просить вас об одолжении?       Дардариэль удивлённо приподняла брови.       – И чего же желает ваша душа?       – Ответьте: должно ли дитя нести на себе грехи своих родителей?       Дардариэль насторожилась, ощутив таящуюся глубину в вопросе.       – Любое дитя приходит на свет невинным, а потому чужой грех бессилен перед ним.       Нафул горько усмехнулся.       – Это хорошо… Значит, этот грех погибнет вместе с нами.       – Я не понимаю, даймон Нафул, – поднялась Дардариэль. – Что вы пытаетесь донести до меня? Неужто в вашем вопросе кроется тяжёлая просьба, что вы никак не соберётесь мне озвучить?       – Прошу, госпожа, следуйте за мной, и просьба сама станет вам очевидна.       Нафул повёл Дардариэль в прилегающий к спальне Велиаль коридор. И хотя тот был коротким, Высшей богине казалось, словно её ноги идут целую вечность, волоча по вязкой земле тяжёлые грузы. Доведя женщину до конца, где располагалась одна неприметная дверь, Нафул коснулся небесными рунами замка, и тот зазвучал механической мелодией проворачивающихся рычагов и шестерёнок, пока зачарованная задвижка не отъехала в сторону. И хотя Дардариэль надеялась услышать хоть какое-то пояснение, Нафул молчал. Он лишь бросил короткий взгляд на её напряжённый от любопытства лик и отворил дверь.       Сердце Дардариэль сжалось, стоило ей заметить расписанный небесной фреской потолок и спускающиеся с него, подобно дождю или ветру, полупрозрачные широкие ленты. В комнате не было окон и не горели свечи, но даже мельчайшая резьба на деревянной мебели и изгибы краски на стенах чётко просматривались из-за мягкого свечения парящих в воздухе голубых огоньков. Отводя в сторону шифоновые ленты, Дардариэль вошла внутрь и ахнула. В центре комнаты, под балдахином, изображающим звёздное небо, стояла деревянная украшенная цветочной резьбой колыбель, а в ней лежало дитя.       – Как же так?.. – шёпотом выдохнула Дардариэль и наклонилась над кроваткой, чтобы разглядеть ребёнка.       Он был ещё слишком мал, чтобы в нём можно было различить родительские черты, и крепко спал, укутанный в тёплое одеяльце, но сомнений не возникало: раз дитя в этом доме, стало быть, он то, что скрывали ото всех. Он – тот самый плод безгрешности, рождённый из греха.       Протянув руку к младенцу, Дардариэль осторожно коснулась пухлой розовой щёчки, но в миг одёрнула. От кончика её пальца до самого предплечья пробежала слабая тёплая энергия, что могло означать лишь одно…       – Бессмертный, – восхищённо выдохнула она, оборачиваясь на стоящего в отдалении Нафула, и тихо рассмеялась: – Он рождён божеством!       Нафул коротко кивнул.       – Но как? Когда же это случилось? Неужто вы отец этого дитя, а Велиаль приходилась ему матерью?       – Всё так, госпожа, – с горечью в голосе отозвался даймон. – Он был рождён здесь и сокрыт от всех, потому как Велиаль опасалась, что кто-то вознамерится навредить ему или же использовать, дабы сломить её волю. Велиаль использовала на себе скрывающую печать, чтобы никто не ощутил и не увидел второй души, что она носила под сердцем, и когда пришло время, родила мальчика в своём храме на энрийской земле, а жрицам стёрла память о случившемся.       – Значит, отныне лишь нам известно о его существовании?       – Только нам и тем, кто выше нас с вами.       – Тогда проясните мне, отчего вы желаете покинуть этот мир и оставить своё дитя без родительской любви? – недоумевала Дардариэль.       – Мне не будет покоя в этом мире, госпожа. Не ровен час, как знамя гибели встрепенёт небеса, и вынести мой приговор обяжут вас. Я не желаю очернять ничью душу своим наказанием, и потому изволил выбрать свою участь сам. Но как бы жестока ни была судьба, и всё же я не лгал пред ней, когда говорил о своей любви к первой из богинь.       Слова давались ему с трудом, однако он старался держать себя в руках, отмахиваясь от мыслей о том, что один короткий коридор отделял его от тела женщины, что стала его второй любовью и жизнь которой он так решительно отнял. В памяти всплывали мгновения их совместных дней, наполненных смехом и счастьем, которые теперь казались далекими и недостижимыми. Он чувствовал, как груз вины давит на его плечи, не позволяя вздохнуть полной грудью.       Не в силах больше терпеть эту внутреннюю борьбу, он на мгновение закрыл глаза, а после заглянул за спину Дардариэль, где в цветочной колыбели спал его сын.       – Я не смог простить Велиаль за прошлое и не смогу простить себя за совершённое. И пусть лучше моё дитя не узнает, как грешны были его родители, пусть вырастет достойным небожителем, что не совершит подобных злодеяний и не падёт под властью низменных эмоций. И потому молю вас: возьмите его под своё крыло, ведь только вы светлы душой и честны словом. Только вам я могу доверить самое дорогое, что ещё имею.       – Если таково ваше последнее желание, даймон Нафул, – согласно кивнула Дардариэль.       Она аккуратно взяла на руки одеяльце, из которого выглядывало сонное лицо младенца, и, прижав к груди, направилась к открытой двери. Но прежде чем уйти, обернулась на даймона, который, будто застыв, взирал безжизненным взглядом на опустевшую колыбельку.       – Каждое живое существо носит оберег, данный ему с рождения, так ответьте мне: есть ли у него имя?       Нафул опустил голову и проговорил так, будто отрывал это имя от своего сердца вместе с плотью и кровью:       – Гастион… Его зовут Гастион.       Дардариэль кивнула, принимая его ответ.       – Да будут милостивы к вам боги, – сказала она ему напоследок и покинула детскую, слыша, как в её стенах слёзы горя разрушают стойкость.       Однако Дардариэль так и не покинула дворец. Она вошла в спальню, где по-прежнему лежало бездыханное тело Велиаль, и спряталась за перегородку, желая увидеть своими глазами трагичный конец двух возлюбленных и то, как с их кончиной наступит новое начало… Начало её веры, её правды и её власти.       Словно тень, она наблюдала за происходящим. Несмотря на то, что она тщательно скрыла своё присутствие, казалось, что стены отражают эхом её тяжёлое дыхание и биение предвкушающего сладость триумфа сердца. И когда Нафул появился в дверях спальни, она невольно напряглась, прижимая к груди сопящую кроху.       Мужчине потребовалось время, чтобы собрать в себе остатки сил. Он бережно перенёс безжизненное тело возлюбленной на ложе и несколько минут с горем и сожалением смотрел на её побледневший лик. И лишь после этого поднял гибельное оружие. Даймон всмотрелся в клинок из небесного железа, в котором отражались его полные слёз глаза, и нежно провёл пальцем по застывшим каплям крови, сверкающим как рубины. В них всё ещё ощущалась частичка её жизни, и он тоже желал оставить свою.       Узор небесных рун обхватил руку небожителя, и его свет проник внутрь лезвия, проявляя на том чарующую красотой, но устрашающую смыслом надпись. И разделив ложе со своей трагической любовью, даймон без колебания вонзил тот в своё сердце. Дардариэль хмыкнула. «Теперь моя причастность умерла с последним, кто о ней знал», – хладнокровно заключила она и, отодвинув занавеску, вышла из укрытия. Тёплый свет свечей играл на её лице, подчеркивая контуры изогнутых в улыбке губ, а взгляд скользил по чертам божественной пары, и в сердце её закралось странное чувство – смесь триумфа и горечи. В этот миг Дардариэль ощутила сладкий вкус власти и безнаказанности, который заполнил её душу.       – Каждый получает то, что заслужил, – проговорила она, нависнув над окаменевшими телами.       Но лишь она произнесла эти слова, как блик света сверкнул в рукояти кинжала, мгновенно привлекая её внимание. Вот он – единственный оставшийся свидетель, который, подобно своему создателю, станет виновником случившегося. В тот миг Дардариэль приняла решение: она уничтожит его любой ценой, а если не удастся, то закроет его в плену самых могущественных чар, дабы истина о её поступке никогда не была обнародована.       Внезапно одеяльце в её руках зашевелилось. Приподняв уголок ткани, Дардариэль быстро окинула взглядом просыпающегося младенца и, прижав палец, озарённый светом небесных рун, к его лбу, произнесла с тихой настойчивостью:       – Спи, – прошептала она. – Ты не должен видеть это, не должен узнать…       Малыш хлопнул большими золотыми глазами, так похожими на те, что были у его матери, и вновь погрузился в сон, оставив на приоткрытых губах каплю слюны.       Дардариэль широко улыбнулась и, обтерев кончиком пальца уголок рта малыша, спрятала его лицо за уголком одеяла:       – Ты никогда не узнаешь, Гастион.