Странники

      С наступлением следующего дня в жизнь странников ненадолго вернулся покой. Они вернулись домой и отдали сну несколько долгих дней, прежде чем вновь погрузиться в привычную рутину. Однако, к всеобщему сожалению, эта идиллия быстро завершилась внезапным появлением на пороге Кронхилла Грехов и Эйрены, уже получивших сведения от Андры о результатах их путешествия. И как бы ни было сильно желание Джоанны оставить их всех простаивать на крыльце вместе со всеми божественными делами, с настойчивой подачи Рэйдена ей пришлось их впустить внутрь и гостеприимно сопроводить в малую гостиную.       – Так это и есть небесная вода? – полюбопытствовала Астарот, сосредоточенно вертя в руках одну из десяти маленьких бутылочек, в которые Николь перелила добытые ими капли бессмертия.       – Да, она самая, – и заметив, как проказливые близнецы пытаются спрятать один из флаконов во внутренний карман пиджака мальчика Ситри, Николь рявкнула: – А ну, поставили на место!       Близнецы испуганно дернулись и выпрямились, едва не уронив бутылёк, но тут же вернули его на стол к остальным, тыча друг в друга пальцами и перекладывая вину. Впрочем, это не спасло их: Гласеа всё равно тюкнул обоих по макушке наконечником трости для профилактики и осадил таким холодным взглядом, что оба мгновенно юркнули за спину Андры, потирая ушибленные головы.       – У вас есть запасной план, или это всё, на что у вас хватило мозгов? – поинтересовался Гласеа с привычным пренебрежением, которое уже нисколько не ранило самолюбие слушателей. – Глупо полагаться только на удачу и надеяться, что Дардариэль поступит так, как вам угодно. В прошлый раз она раздавила нас одним щелчком пальцев, появившись в Кораве-Эйрини. И не стоит забывать, что на её стороне Малле, а он весьма умён… Пусть и не так, как я. Тем не менее он безрассуден и непредсказуем…       – А ещё убогий с точки зрения нравственности, – с презрением добавила Джоанна, крепко сжимая фарфоровую чашку. – Хотя, пожалуй, «убогий» – это комплимент для него.       Гласеа кивнул:       – Верное замечание, и всё же… Один только её питомец чего стоил.       – Я понимаю твоё волнение, но в этот раз всё будет иначе, – ласково, почти мурчаще произнесла Аста и положила руку на плечо Гордыни, однако почти сразу же убрала, вспомнив о запретном личном пространстве Греха. – На нашей стороне будут бессмертие и сила прародителей. Какой бы мощью ни обладала Дардариэль, ей не справиться с нами всеми, даже если на её стороне окажутся Малле и полчище диких тварей.       – Не приписывай меня к вам. Я не боец. От меня с мечом пользы столько же, сколько белой шерсти у чёрного барана, – ответил Грех с едва различимой ноткой горечи.       – Я ослышалась, или Гласеа только что признал свою несовершенность? – злорадно усмехнулась Гремори. – Вот так событие! Это считать за хороший знак или за плохой?       – Замолчи, Гремори. Я просто объективно оцениваю свои возможности. Моя сила заключается в мозгах, а не в мускулах. Даже в день гибели небес я не сражался, а руководил вами.       – Ах да! И именно поэтому Дардариэль вынудила нас убить тебя первым.       – Подождите! – вмешался Викери, не веря своим ушам. – Дардариэль заставила вас убить друг друга?       – А как ты думаешь? – усмехнулась Гремори, вальяжно развалившись на диване и махнув рукой. – Дардариэль ни за что не стала бы пачкать руки кровью. В час казни она собрала всех Грехов в тронном зале и в присутствии остальных Высших богов приказала Эйрене убить нас. Любое вмешательство расценивалось бы как препятствие правосудию небес.       – Но я отказалась, – тихо добавила Эйрена, уставившись в окно и мысленно возвращаясь к призракам прошлого. – Тогда она клеймила меня и заставила смотреть, как те, кто сражался за меня, лишают себя жизни.       – И вы добровольно согласились? – не поверил Рэйден. – Как-то не похоже на истину.       – Не похоже, потому что мы не согласились, – передразнила его Гремори. – Кто в здравом уме решится убить себя клинком «Слёзы небожителей»? – и услышав недовольный кашель Леона, исправилась: – Гастион не в счёт. У него не только отсутствовал здравый смысл, но и имелась смелость, чего нельзя сказать о нас. Мы не ждали, что нас пощадят, однако предполагали, что Дардариэль захочет отправить нас в тюрьму межмирья. Когда же наши ожидания не оправдались, единственным, кто согласился взять грех на душу, стал Малле.       – И даже тут он отличился, – закатила глаза бессфера. – Ну что за талант!       – Можешь его ненавидеть, девочка, но стоит признать, что смелость, даже если она граничит с безрассудством, – редкость среди бессмертных. Когда пресыщаешься к вечности, тяжело от неё отказаться. И как я сказала, Гласею вспороли первым, чтобы его изворотливый ум не помог нам избежать наказания.       – А такой шанс был? – изогнул бровь Леон.       Гласеа нервно хмыкнул.       – Был, но к Синедриону рискнёт взывать разве что отчаявшийся.       – Что за Синедрион?       – Это право каждого, кто уверен в своей невиновности, – пояснила Астарот. – Высшая мера справедливости, где твою судьбу решают те, кто выше всякого из нас: Создатель, Небесная матерь и Первородные богини. Если бóльшая часть из них решит, что ты невиновен, в твоей власти просить всё, что угодно.       – Если Синедрион – право каждого, почему о нём мало кто знает? – Рэйден заинтригованно подался вперёд и сделал глоток столь желанного за дни путешествия виски. – Почему я никогда не слышал о нём раньше?       Уперев локоть в подлокотник дивана, Астарот откинула вьющуюся прядь волос за спину и с провокационной улыбкой рассмеялась, прикрыв рот ладонью.       – Не думай, что если ты прожил полторы тысячи лет, то знаешь всё на свете, Рэйден. О Синедрионе осведомлены лишь те, кто жил во времена правления Велиаль, и те, с кем я любезно поделилась этой информацией. После гибели Первородной богини и ухода прародителей в молчание право взывать к Синедриону утратило силу, потому как по закону Энрии решение должно выноситься пятью богами, чтобы не допустить возможности безрезультатного исхода.       – В любом случае никого из нас это право не спасло бы, – заключил Андра. – Каждый из нас по-своему был грешен перед судьями.       – Это не столь важно, – прервал разговор Леон. – Нужно готовиться к встрече с Дардариэль. И как сказал Гласеа, было бы неплохо продумать запасной план. Займёшься?       Гласеа промолчал, взглянув в глаза Самаэлису, что можно было интерпретировать как согласие. Или как раздражение от фамильярного обращения. Впрочем, Леона это мало волновало. Потерпит.       – Рэйден, Эйрена и Андра, вы поможете ему. Он, несомненно, гений, но лучше вас в военной стратегии никто не разбирается. Николь, сможешь приготовить целебную воду? Лучше с запасом. Божества хоть и способны регенерировать, и всё же было бы неплохо ускорить процесс, если кто-то из нас решит ненадолго окочуриться. И бóльшую часть отдай Джоанне, пожалуйста.       – Ты отправляешься с нами? – захлопала глазами Гремори, подпрыгнув на диванной подушке. – Я догадывалась, что все Кассергены немного чокнутые, но не настолько, чтобы бессфера лезла в войну небожителей!       – У вас битва, а у меня… – Джоанна расплылась в удовлетворённой улыбке, от которой у Гремори пробежали мурашки по спине, – … месть.       – Джоанна, ты уверена, что не хочешь хотя бы на время переродиться божеством? – с надеждой переубедить спросила Николь. – У меня ещё остались запасы небесной воды. Если захочешь, я сделаю тебя вновь бессферой после этого, но бросаться на Дардариэль будучи смертной, – слишком безрассудно.       – Уверена, – решительно отсекла Кассерген. – В этой войне у меня два пути: либо я погибну и стану легендарной бессферой, бросившей вызов Высшей богине, либо я выживу и стану легендарной бессферой, свергнувшей Высшую богиню. Оба варианта меня устраивают.       – Джоанна!..       – Нет, Рэйден! – повысила голос на брата младшая Кассерген. – Это моё решение! Уважай его!       И Рэйден скрепя сердце принял это. Он знал, как глубоко может укорениться месть, и не имел права останавливать Джоанну, когда сам оставался под её гнётом. И где-то в глубине тревожного клубка в нём всё ещё присутствовала крупица облегчения оттого, что истинной целью её мести является не Верховная Амаймон, а Малле, и, хотя бы поэтому, в этой битве Джоанна несомненно выйдет победителем.       В отличие от него, Леон одобрительно кивнул, поддерживая её решение. Да, он серьёзно опасался за её безопасность, но Джоанна оставалась для него символом решимости и силы: в её глазах всегда горел огонь, и она была готова идти до конца, несмотря на все риски. Поэтому он верил в неё так, как, казалось, не верил никто другой. Он верил в девушку, которая, не обладая сверхъестественными силами, не раз совершала невозможное и доказывала всем, что её имя достойно стать столь же значимым в истории рода Кассерген, как и имя той, которой она так восхищалась.       – Значит, решено, – подытожил Самаэлис. – В таком случае, я, Викери и Джоанна займёмся подготовкой оружия. В оружейной Ордена Странника его предостаточно, но нам нужно проверить всё на пригодность, почистить и наточить.       – Это оружие будет бесполезно в битве с Дардариэль, – покачала головой Эйрена. – Броня и оружие любого небожителя сделаны из небесного железа, что во много крат крепче любого другого металла. Смертное оружие не сможет долго держать удар.       – Что ты предлагаешь?       – Я уведомлю Высших богов. В их обителях наверняка осталось оружие, выкованное в небесной кузнице. Гремори же сможет изменить его с помощью дара, дабы тот лёг в руку каждого, как родной.       – Так и поступим, – согласился Леон. – Есть ли у кого-то вопросы?       – Есть, – произнесла Гремори, изогнув бровь и скрестив руки на груди. – Кто назначил тебя главным?       – Я сам. Есть что-то ещё? – Получив в ответ красноречивое молчание, он откашлялся и продолжил: – У нас есть некоторое время, но затягивать не стоит, иначе риск того, что Дардариэль обо всём узнает, возрастёт.       На этой ноте разговор завершился, но не для Николь. Она заметила, как нервничала Астарот, несмотря на её попытки создать атмосферу спокойствия для остальных. Когда Грехи направились к выходу, решив покинуть поместье традиционным способом – через дверь, Николь выбежала следом.       – Аста, – окликнула она её уже почти у порога, – можно с тобой поговорить?       Астарот отмахнулась.       – Не думаю, что у нас есть общие темы для разговора, цветочек.       – Есть.       Уверенность Николь вынудила Астарот остановиться. Она поглядела сначала на дверное полотно, край которого сжимала, а затем на Грехов, ожидавших снаружи. Вздохнув, она произнесла:       – Отправляйтесь с ними, – сказала она близнецам, погладив обоих по светлым макушкам. – Я вернусь позже.       Близнецы покорно кивнули и, взявшись за руки, направились к воротам Кронхилла. Астарот провожала их взглядом до тех пор, пока силуэты всех Грехов не исчезли в сиянии амонов. Лишь после этого она закрыла дверь и повернулась к Николь.       – О чём ты хотела поговорить, ипостась Кроцелл?       – Присядем? – предложила Николь, жестом указывая на покрытые ковром ступени лестницы.       Астарот не стала возражать, но в её взгляде читалось сомнение в необходимости предстоящего разговора. Само по себе то, что Николь решила встретиться с ней наедине, вызывало тревогу. Она предполагала, что странница испытывает волнение перед надвигающейся битвой, способной жестоко разорвать её помолвку. Возможно, она хотела попросить совета у той, кто некогда повелевала любовью. Однако Астарот не догадывалась, что именно Николь собиралась дать ей совет.       – Мне известна причина, по которой ты так стремилась изменить свой титул на небесах, – начала юная Аверлин. Говоря это, она старалась не встречаться взглядом с Астарот, прекрасно осознавая, насколько тяжела для неё поднятая тема. Она уставилась на закрытую парадную дверь, из щелей которой тянуло холодным сквозняком. Потянув ткань платья на согнутые колени, Николь продолжила: – Я хочу дать тебе этот шанс снова. Но прежде мне нужно понять, осознаёшь ли ты истинную причину своего желания. Скажи мне честно: почему ты так ненавидела свой титул, Аста?       – Потому что люди неблагодарно относятся к тому, что дают им боги? – усмехнулась Астарот, но её усмешка была полна вдумчивой печали. – Я рвала душу на части ради них, а взамен получала лишь объедки того чувства, которое изначально дарила им.       – Нет, – возразила странница. – Потому что ты не могла позволить себе иметь то, что имели они. Признай, тебе было больно смотреть как они счастливы, когда ты сама несчастна. Ты так погрузилась в это ощущение горя, что утратила любовь к своему дару и перестала замечать вокруг себя то, что так страстно желала, – семью.       – Не понимаю, о чём ты…       – Не притворяйся глупой. Мы обе знаем, что это не так. Ты можешь продолжать отрицать это, но я давно заметила, как неискренна твоя маска. Как заметила и то, что всё настоящее в тебе просыпается тогда, когда ты оказываешься в шаге от того, чтобы это потерять. И теперь, когда мы на пороге неизбежного, неужели ты не хочешь показать себя такой, какая ты есть?       – Да что ты можешь знать обо мне! – вспыхнула Астарот, вскочив на ноги. – Я такая, какая есть, и не собираюсь ничего менять!       Николь поглядела на то, как Грех собирается уйти, и не позволила себе этого допустить. Она поднялась следом и произнесла:       – Ты бросилась на меч ради Ситри. Ты пыталась остановить Малле, когда он мучил Рэйдена. Ты прикрывала меня и Джоанну, своих тогдашних врагов, когда тень Самигины явилась в Кораве-Эйрини. – Стук каблуков затих – Астарот остановилась, прислушиваясь к её словам. – Зная, что можешь погибнуть, ты всё равно рискнула отвлечь Дардариэль в схватке с Рэйденом и Эйреной. И ты отдала Леону ленту Рэйдена, прекрасно понимая, что он переживал в тот момент.       Николь замолчала. Она так быстро говорила, стараясь удержать женщину, что ей потребовалось некоторое время, чтобы перевести дух и облегчить дыхание. И пока молчание затягивалось, Астарот всё так же стояла на месте, ожидая, что же ещё сможет сказать ей юная леди.       – В тебе есть нечто большее, чем сила и внешняя притягательность, за которыми ты скрываешься, Аста. У тебя есть редкий дар – сердце, способное любить, заботиться и сострадать. Ты достаточно умна, чтобы понять: я права. И не прародители наградили тебя способностями и титулом, а ты сама, ведь это то, кем ты всегда являлась.       Между ними повисла звенящая тишина, которая заставила Николь почувствовать отчаяние. Она сделала всё возможное, чтобы достучаться до души Астарот, но, вероятно, этого было недостаточно, чтобы та открылась ей. Разочарованно вздохнув, странница положила руку на перила лестницы, собираясь уйти. В этот момент Астарот неожиданно заговорила:       – Знаешь, до того, как прародители избрали меня, я была повивальщицей – женщиной, которая помогала прийти в этот мир невинной и чистой душе. Я обожала это, обожала чувство, когда от любви рождалось что-то столь необыкновенное. Многие восхищались мной, называли волшебницей, потому что ни одна женщина или дитя, как бы тяжело ни проходили роды, не погибали, если их принимала я. За это прародители даровали мне шанс вознестись. Но мало кто знал, как сильно я сама желала иметь детей, как много молилась для этого, как проливала слёзы всякий раз, когда просыпалась на окровавленных простынях, осознавая, что зачаток души в моём чреве погиб.       Николь вновь присела рядом и, глядя на женщину с сочувствием, похлопала по ступени, предлагая ей сесть рядом. Астарот больше не пыталась скрыть свою слабость. Её голос дрожал, а вместе с ним и всё её тело. Она опустилась на ковёр и позволила Николь положить руку на своё плечо.       – Я много пыталась, очень много, и результат всегда был одним и тем же. Я даже обращалась за помощью к Марбасу, хваталась за призрачную надежду, что в мире найдётся средство, которое поможет мне обрести желаемое. Но увы… Моё тело, какой бы божественностью оно ни обладало, оказалось не способно подарить жизнь. Когда об этом стало известно другим небожителям, все стали жалеть меня. Каждый напоминал мне о том, что я неправильная, что, помогая разродиться, я передавала часть своей женской силы другим женщинам и их детям. Я спасала их, жертвуя собой.       Она сделала глубокий вдох, подавляя застрявшее комом в горле желание разрыдаться, и смахнула каплю, скатившуюся по щеке.       – Единственным, кто не сказал ничего подобного, был Гласеа. И не потому что считал, что я недостойна его жалости, а потому что понимал: мне не нужны слова, которые не в силах ничего исправить. Он не стал дарить мне ложную надежду, как делали другие, но сказал то, что позволило мне взглянуть на ситуацию по-другому: «Если что-то является неподвижным, оно такое не потому что сломано, а потому что создано, чтобы служить опорой для движения других». Возможно, для кого-то эти слова покажутся бессмысленными, но в тот момент они освободили меня от самобичевания за то, в чем я не виновата. К сожалению, это не исцелило меня полностью. И всякий раз, когда я видела счастье в глазах смертных, я вспоминала о том, как несчастна сама.       – Но ведь у тебя были Ситри…       – Не всегда. Долгое время я боролась с этим в одиночку. А потом нашла ребенка, столь же несчастного, как и я. Я следила за ним, оберегала и жалела. Я была единственной из богов, кто не отвернулся от него. Однако с его вознесением ничего не изменилось. Долгое время многие небожители презирали его за то, кем он был. Их не волновало, что Ситри не выбирал свою судьбу.       – Хочешь сказать, что Ситри был одним человеком? – удивилась Николь. – Но почему его презирали?       – А разве может быть иначе, когда рождаешься саламандрой? – горько усмехнулась Астарот. – Ситри стал расплатой своих родителей за грех прелюбодеяния, совершенный в стенах храма; проклятым ребенком с двойной природой. Отец отверг его, назвав позором и двуполым чудовищем, а мать от горя покончила с собой. Но Ситри справился. Он выжил, несмотря на то что всю жизнь знал лишь гонения и ненависть за то, чего не совершал. Я помогала ему в этом. А когда он вознёсся, Создатель и Небесная матерь разделили два его начала и даровали обоим единый титул, а я взяла их под своё крыло. Так мы все обрели желаемое: они – мать, которая их любила всей душой, а я – детей, о которых не могла и мечтать. Но однажды я причинила им боль и это сломало меня… Я возненавидела не только свой дар, но и себя.       – Но теперь всё иначе, Аста, – мягко произнесла Николь, поглаживая её по спине. – У тебя есть семья, пусть и немного странная, но всё же семья. И даже Гласеа… Он явно небезразличен к тебе. Иначе разве стал бы он прислушиваться к тебе при всей своей непомерной гордости?       – Я знаю о чувствах Гласеи, – с лёгким вздохом ответила Астарот, – но кто я такая, чтобы заставлять его принять их?       – Не обязательно заставлять, но можно дать хорошего пинка для размышлений, – подмигнула юная Аверлин. – Так что совет от той, кто свою любовь много лет под носом не замечала: поговори с ним, пока есть время. Всегда лучше рискнуть и сделать, чем упустить шанс и пожалеть об этом.       Николь встала и отряхнула платье, подчеркивая, что их разговор подходит к концу. Однако прежде чем завершить его, она решилась поделиться мыслью, которую давно вынашивала, но сомневалась:       – И знаешь, мне кажется, если ты решишь остаться божеством, я была бы совсем не против.       – «Таким, как вы, не место в божественном пантеоне» – кажется, это были твои слова, не так ли? – рассмеялась Грех.       Николь ответила ей лёгким смешком.       – Подумай над тем, что я тебе сказала. Но если ты всё же решишь отказаться от своего нынешнего титула, я сделаю всё возможное, чтобы поддержать тебя, Аста.       – Исэна, – поправила женщина. – Исэна Савильо. Хоть я и сроднилась с именем Астарот, но будет неплохо, если кто-то ещё, помимо Грехов, будет знать моё настоящее имя.       Николь благодарно кивнула. Говорят, что слово начинает и останавливает войны. В их случае разговор мог стать началом дружбы, однако Николь не стала заглядывать столь далеко. Сейчас ей было достаточно и того, что Астарот доверилась ей.