Странники

      Время словно остановилось. Застыли в воздухе пылинки, поднятые с земли мелкие камешки, а даже облака, ползущие под потрескавшимся сводом зала. Всё в Илесесе замерло в неподвижности, за исключением людей.       Леон, опустившись на корточки, щёлкнул пальцем по подскочившему в воздух камешку. Но тот не сдвинулся. Словно был намертво приклеен к своему месту в окружающем их пространстве.       – Невероятно, – восхищённо прошептал он, не в силах осознать, как одна единственная фраза смогла пробудить такую могущественную силу, способную повлиять на ход времени.       Однако не все разделяли его восторг.       – Ты обезумела? – закричала Берит, вцепившись в плечи Дардариэль и, оторвав её от камня, на который та опиралась, встряхнула. – Как ты смеешь, после всего совершённого, взывать к праву Синедриона?!       Дардариэль улыбнулась ещё шире.       – Мой разум в полном порядке, сестрица. Погляди... – Она оторвала кусок от своего одеяния, обнажая застывшие чёрные сети яда под кожей. – Цветы ирсин больше не губят меня, ибо единственное, что властно над их ядом – это время. Теперь мою судьбу будут решать не они, не проклятый клинок и никто из вас, а те, кто выше всех нас! И если хоть один из них не явится на Синедрион, то решение будет вынесено в мою пользу!       Смех Дардариэль раздался в ответ на оторопевшие лица её врагов. На мгновением небожители испугались. «А что если так? Что, если кто-то не явится?» – читалось в глазах.       – Тогда тебе повезло, что все мы решили прийти, Дардариэль.       Из возникшего в воздухе чёрного тумана появилась Самигина. Её бледные босые ноги ступили на разбитые окровавленные плиты, и тьма, служившая ей порталом, потянулась за ней дымным шлейфом.       – Госпожа! – Берит отступила от Дардариэль, уступая своё место богине смерти и склонилась в поклоне. Остальные последовали её примеру.       – Вот мы и встретились, дорогая, – произнесла Самигина с довольной улыбкой, наклонившись к виновнице. Острые длинные ногти коснулись щеки богини и медленно, почти нежно, проскользнули до самой шеи. – Как же я соскучилась по тебе...       Дардариэль невольно сжалась от прикосновения холодных пальцев Самигины. Одно лишь движение — и та могла бы без труда сломать ей шею, не проявив ни малейшего усилия. Взгляд Самигины был полон решимости, и казалось, она готова была исполнить задуманное, но в этот момент её окликнул другой женский голос.       – Не стоит этого делать, Самигина. Ты знаешь правила.       С тяжёлым вздохом Самигина закатила глаза и опустила руку, поворачиваясь в сторону источника голоса.       – Восхищаюсь твоим умением приходить и разрушать всё веселье, Фуркас.       В воздухе возникло белое свечение, из которого, окружённый искрами, выплыл изящный силуэт.       – Судьба приходит тогда, когда она нужна, сестра.       Свечение рассеялось, открывая взорам присутствующих молодую женщину с золотыми колосьями волос до плеч. Она была облачена в аккуратный белый костюм, который скрывал за строгими линиями женственность её фигуры. Её присутствие ощущалось как глоток свежего воздуха в пропахшем страданиями и кровью зале, а мягкая улыбка напоминала тёплый луч.       Даже Высшие боги казались удивлёнными её появлением. Первородная богиня никогда прежде не являла своего физического воплощения. Каждый, кто взывал к праву Синедриона, видел её лишь как образ из звёздного скопления, как нечто, живущее за гранью этого мира. Теперь же они могли лицезреть её человеческое обличие, и взгляды их невольно приковывались к её нежной, неувядающей красоте.       Она двигалась так, словно парила над землёй, и небожители склонялись перед ней в глубоком поклоне. Все, за исключением одного – Леона, который, узнав её, замер в полном недоумении с открытым ртом.       – Ван'Адлер? – вырвалось у него с трудом. Он смотрел на Первородную богиню и в то же время узнавал в ней молодого человека, с которого всё началось; того самого, кто однажды принёс ему в пансион дневник его отца.       – Приветствую тебя, Леон Самаэлис, – с улыбкой проговорила Фуркас, останавливаясь прямо перед ним. – Я же говорила, что буду с нетерпением ждать тебя в своей небесной обители.       Леон на мгновение растерялся, забыв о правилах приличия. Он несколько раз кивнул, пытаясь найти подходящие слова для ответа, а затем резко склонился в поклоне.       – Благодарю, госпожа, – наконец вымолвил он.       Он закрыл глаза, внутренне упрекая себя за столь неуместную растерянность, и в этот момент он ощутил, как её ладонь легла ему на макушку, а затем раздались шаги – богиня направилась дальше.       – Госпожа, – поприветствовала Первородную богиню Дардариэль.       – Дитя, – холодно ответила Фуркас, взирая на неё сверху вниз и, вероятно, намеренно подчёркивая подобным обращением своё главенство над богиней.       От её тона Дардариэль слегка поникла и отвела взгляд, не в силах выдержать твердого взгляда ярко-голубых глаз Фуркас. Однако та не оставила её в покое:       – Неужели твои глаза так тяжелы от бремени вины, что ты не смеешь смотреть на меня, Дардариэль? Или же я тебе неприглядна в этом облике?       – Ни в коем случае, госпожа, – вздёрнула голову Верховная Амаймон. – Мне не дано видеть себя вашими глазами, но в своих я чиста.       – Слепой тоже не видит, и все же уста его могут источать ложь, – презрительно фыркнула Самигина.       – Мы должны быть беспристрастны, Самигина, – с укором напомнила Фуркас младшей сестре. – Призванные правом Синедриона, наша доля – ждать...       Самигина перебила её:       – Я уже достаточно подождала... семьсот лет ждала!       – В таком случае тебя не затруднит подождать ещё, – прервал сестринскую перепалку спокойный голос, громыхнувший в стенах зала. – Дочь моя.       Небожители вздрогнули и одновременно подняли головы. Даже Самигина резко выпрямилась, напоминая провинившегося ребёнка, стремящегося казаться покладистым. Однако это было не от испуга; нет, это был предвкушающий трепет, подобный тому, что испытываешь при встрече с тем, кого очень ждёшь; с тем, кто кажется тебе таким же родным, как собственный родитель или близкий друг. И невозможно было не узнать этот голос – он встречал каждого, кто возносился на путь становления небожителем. Глубокий и уверенный, он хранил в себе такие, казалось бы, несочетаемые черты, как властность и нежность, что, сливаясь воедино, дарили ощущение спокойствия и защищенности.       Порыв ветра шаловливо пробежал между перешёптывающимися божествами, принося на своих плечах крупицы светящейся пыли и отголоски слов незримого гостя. Он резво закружился кольцом и прорезал в материи пространства проход.       Сбросив плащ оцепенения, Леон сделал осторожный шаг вперёд и пригляделся к порталу. В его глубинах царила завораживающая пустота, бесконечная и спокойная, как мир, где не существует времени. По крайней мере, так ему казалось, пока за синей вуалью, усыпанной бриллиантовыми звёздами, он не разглядел два медленно приближающихся силуэта, сливающихся своим существом со Вселенной.       Их руки коснулись окна, и в тот же миг воды портала разошлись рябью, пропуская в небесные чертоги мужчину и женщину. Словно сотканные из самой ткани мироздания, они вошли в Илесес. Их дыхание сотрясало воздух, а шаги – землю. Но чем дальше они отходили от портала, тем яснее становились их образы. Когда вуаль наконец спала, перед небожителями предстали они: златовласый мужчина в одеянии из солнечного света и среброголовая женщина, словно сотканная из ночного неба.       Все небожители одновременно преклонили колени и опустили головы, не осмеливаясь даже мельком взглянуть на прародителей без их на то дозволения. Даже Первородные богини Фуркас и Самигина склонились перед ними.       – Отец... – произнесли обе богини, взяв Создателя за руки. Выражая почтение, они приложили лбы к его кистям, а затем повторили то же самое для своей матери. – Матушка...       – Встаньте, – приказал Создатель. Мужчина с печалью оглядел зал, некогда воздвигнутый его силами, внимательно вгляделся в незнакомые – а может, и знакомые – ему лица, а после столь же ровно произнёс: – Приветствую вас, дочери мои: средняя, что заведует судьбой, Фуркас, и меньшая, что управляет её концом и началом, Самигина. Приветствую вас, вновь вознёсшиеся и тех, кто веками служил небесам. Приветствую вас, смертные, коим путь сюда недоступен, но волей сего мира был открыт...       Наконец он и Небесная матерь обратили взоры к первой из Высших богов.       – Приветствую и тебя, Дардариэль; ту, что призвала всех нас на сей суд.       – Ваша Святость! – вскрикнула Верховная Амаймон и, сложив руки в молитвенном жесте, поклонилась. – Волей моей вы были призваны в наш мир, но просьбой я взываю к вашей справедливости, дабы состоялся честный суд.       – И чего же ты желаешь?       – Спасения, Ваша Святость... И ничего более.       – Да будет так. Тебе известны правила Синедриона. Коль будешь оправдана – будешь и спасена; коль нет – душа твоя отправится в багровые поля под власть той, что ими заведует.       Создатель сделал взмах рукой, указывая на свою младшую дочь. Самигина не скрывала эмоций и по-дьявольски широко улыбнулась, находя удовольствие в том, как Верховная Амаймон вздрагивает всякий раз, как их взгляды пересекаются.       – Принимаешь ли ты эти правила?       – Принимаю, – покорно согласилась богиня.       – В таком случае я объявляю слушание по использованию права Синедриона открытым! Поднимись, Дардариэль Агарес, титулованная Верховной Амаймон, Высшей богиней небес и Первой из избранных нами; ибо на этом суде ты равна нам, как мы равны тебе, и слово твоё равно нашему, как и наше – твоему.       Дардариэль кивнула и поднялась с колен. С прямой спиной она встала перед прародителями и двумя Первородными богинями: на её лице сохранялась хладнокровная маска, а в глазах читалась уверенность, внушающая мысль о том, что у неё в рукаве прячется ещё не один туз.       Велением руки Создатель призвал две чаши. Обе неподвижно застыли в воздухе: в одной горело белое пламя, в другой – чёрное.       – Белое пламя символизирует прощение; чёрное – возмездие. По закону Синедриона каждый из нас сожжёт в огне символ своей власти как знак того, что решение вынесено справедливо и беспристрастно. Если пламя не обагрится – значит, в нём не было лжи. Желаешь ли ты что-то сказать, Дардариэль?       – Вашими устами было сказано, что моё слово равно вашему, как ваше – моему. Поэтому я имею смелость заявить: приговор по праву Синедриона может быть вынесен только в присутствии пяти Первородных созданий!       По залу прошёл беспокойный шёпот, однако Самигина тут же прекратила гул поднятой рукой.       – Не тебе учить нас законам, которые мы сами написали, Дардариэль. Тем не менее, ты права: приговор может быть вынесен лишь в полном составе из пяти небожителей. Поэтому...       Дардариэль заметно встревожилась, когда Самигина опустилась на колени и коснулась ладонью пола. Под её пальцами, пробиваясь сквозь разрушенный мрамор, проросла алая трава, и маленькие цветы зацвели вокруг.       – ... Поэтому я призову её.       Чёрный дым заклубился под рукой богини смерти, расползаясь тёмными ветвями над разросшимся алым ковром и, поднявшись ввысь, сложил две чёрные фигуры, образы которых едва различались в извивающемся мраке. Но тот, кто однажды видел их, без сомнений узнал бы. Алые угольки глаз, напоминавшие те, что носили тени Самигины, распахнулись.       – Добро пожаловать в мир живых, – поприветствовала их богиня смерти. – Велиаль и Нафул.       – Нет в том добра, сестрица, коль вы изволите тревожить нас. Зачем ты призвала наши души? – В голосе Велиаль звучало раздражение. – Мы не знаем покоя уже тысячи лет, но нашли его в непокое друг друга. Верни нас ко сну, пока мы не познали нового горя, что сулит смертный мир.       – Успеется, сестра, – равнодушно отмахнулась Самигина. – Было использовано право Синедриона, и посему твой долг быть здесь.       – И кем же оно было использовано? – строго спросила Велиаль.       Самигина изящным, но чересчур театральным поклоном указала на остолбеневшую Дардариэль, которая испуганно таращила глаза на два призрака из своего прошлого. Брови Велиаль приподнялись в удивлении; она была поражена тем, что видит свою подопечную в столь скверном состоянии. Не зная всей правды, в ней всё ещё жила любовь к однажды спасённой девушке. Она сделала несколько осторожных шагов в её сторону и протянула руку. Но стоило ей подойти слишком близко к краю цветочного ковра, как дымная рука развеялась.       – Не стоит, – покачала головой Самигина и взмахом возвратила сестре исчезнувшую кисть. – Лишь мёртвая трава, пророщенная моей рукой, удерживает вас здесь. Пересечёшь линию – и облик твой исчезнет.       Велиаль сделала шаг назад.       – Я растворюсь в небытие?       – Нет. Ты лишь иллюзия, которую я призвала для общения в этот мир. Твоя душа по-прежнему заточена в багровых полях.       – Но если вам нужна была госпожа Велиаль, то зачем же здесь я? – поинтересовался Нафул.       – Затем, что ваши души связаны. Нельзя призвать одну без другой. А ещё потому, что именно вы двое положили начало сегодняшнему дню; вам и ответ держать.       – В чём же мы провинились, госпожа, если не в грехе, что несли перед друг другом?       – Нет вины ужаснее той, о которой не ведаешь, – произнесла Самигина с циничной холодностью и обратилась к Создателю: – Но коли все здесь, так, быть может, и начнём?       – Мёртвые не могут выносить приговор живым! – внезапно возразила Дардариэль.       – Как удачно, что среди нас есть живые, неправда ли? – хихикнула богиня и, наклонившись близко к лицу Дардариэль, ядовито прошипела. – Думаешь, я настолько глупа, что не продумала все варианты? Я сполна использовала эти семьсот лет, чтобы как следует воздать тебе по заслугам, мерзавка.       – Самигина, выбирай выражения, – одёрнула сестру Фуркас.       – Конечно-конечно. Какая же я невежественная, – закатила глаза Самигина. – Но раз уж мы все так трепетно чтим древние порядки, позвольте мне напомнить: в небесных чертогах издавна существовал закон о передаче власти! Этот закон гласит, что власть над небесами может быть передана владыкой по праву наследования крови или же путём избрания достойного наследника среди ныне живущих! При жизни моя сестра не успела официально передать трон небес своему наследнику, и потому те, кого вы все называете Высшими богами, незаконно узурпировали власть!       Скрывая взгляды от пылающих алых глаз богини смерти, Высшие боги опустили головы, а Создатель без лишних эмоций спросил:       – И что ты предлагаешь, Самигина?       – Моя сестра не может выносить приговор, но её образ здесь, и потому она имеет полное право передать свою власть другому; тому, кто связан кровью с её мужем и душой с её сыном!       Как только прозвучало упоминание сына, Велиаль и Нафул в один голос воскликнули:       – Гастион?! Он здесь?       Они начали оглядывать присутствующих небожителей в надежде уловить знакомые черты, но все казались им чуждыми. Лишь в некоторых из них ощущалось что-то отдалённо знакомое, оставшееся от тех божеств, коими они были прежде.       Самигина поманила ладонью, и в тот же миг к ним вышел молодой человек. Только что вознёсшийся, едва осознавший, какую силу и ответственность возложил на свои плечи. В нём не было ни одной черты, напоминавшей их сына, но когда он подошёл к алой кромке цветочного ковра и наконец поднял глаза, Велиаль ахнула и закрыла ладонями губы.       – Ты не мой сын... – с надломленным разочарованием произнесла она.       – Не твой, – подтвердила её слова Самигина. – Но он тот, кто хранит его душу.       Леон неловко помялся на месте.       – Меня зовут Леон Самаэлис, я ипостась Гастиона.       – Ипостась?.. – Нафул тяжело вздохнул. – Стало быть, наш сын – мёртв?       Леон неохотно кивнул.       – Он ушёл в небытие?       – Нет, он живёт... Позволите? – Велиаль кивнула. Леон легко прикоснулся к руке Первородной богини и положил дымное очертание себе на грудь. – Вот здесь. Он сказал, что всегда будет жить здесь.       – Я чувствую его, чувствую внутри тебя, – мягко прошептала богиня, но вскоре её голос посуровел и заскрежетал, подобно стали. – Но я вижу, что ты отмечен смертью, Леон Самаэлис. В глазах твоих беснуются её цепи. Мне знакомы эти чары, ибо их создала я. Так ответь: сам ли ты их обрёл или унаследовал как кару предков?       – Нет такого прегрешения, что было бы достойно подобного наказания, госпожа. Однако ж существует гнусность чужих намерений, а ваш сын невольно стал носителем этих чар.       – И кто же посмел использовать эти чары против моей крови? Не смей лгать мне, Леон Самаэлис. Может быть, я и мертва, но небеса по-прежнему признают мою власть!       – Разве ж найдётся такая смелость у мальчишки, Велиаль? – вмешалась Самигина. – Открой глаза и приглядись к той, что собрала нас здесь. Или ты и после смерти стремишься оправдать её перед законом       – А ты, как и прежде, недолюбливаешь Первовознесённых, словно капризное дитя, чью важность затмили рождением новых, – с легким презрением произнесла Велиаль.       – Отчего же... – развела руками Самигина, легкомысленно добавив: – Загана я люблю. Он привёл ко мне столько занятных душ. А вот в чистоту и праведность, уж прости, не верю.       Велиаль не стала парировать доводы сестры. Вместо этого она вновь обратила взор к Леону и спросила:       – Она говорит правду?       Самаэлис уверенно кивнул.       – Вот как... – Велиаль вздохнула, на мгновение прикрыв глаза. Когда она открыла их, взгляд её устремился к закутанному облаками потолку. – Я столько лет отдала, слепо веруя в то, что смертные способны стать лучше тех грехов, которыми их наградили. Я закрывала глаза и надеялась, что, несмотря на все разочарования, рядом со мной стоит пример того, что моя надежда не напрасна. И не заметила, как небеса рухнули под моими ногами, и что кол в землю моего падения вонзил мой некогда смертный ангел...       Наконец она вновь посмотрела на Дардариэль, и на её лице отразилась четкая смесь разочарования и печали. Никакого презрения, никакой злости – только осознание той ошибки, которую она совершила, даровав кому-то шанс стать лучше.       Она подняла руку и резко сомкнула ладонь – один за другим с платья Дардариэль осыпались остатки перьев, а диадема и кольцо-пика – символы её власти – обратились в пыль.       – Я даровала тебе ту власть, что извратила тебя... Я стала грехом, что очернил крылья моего смертного ангела и привёл к гибели моего сына, – и грустно улыбнулась. – Прости меня, Дардариэль.       «Что?»       Леону показалось, что он ослышался. Он уставился на Первородную богиню, всё ещё надеясь на то, что это какая-то уловка, призванная воззвать к вине Дардариэль. Но та выглядела серьёзной в своих словах. И от этого глаза Леона округлились ещё больше. Как может жертва просить прощение у убийцы?!       Но Велиаль не надеялась на понимание. Она лишь стремилась освободиться от всех оков, что удерживали её душу в багровых полях.       – Только ответь мне, – вновь заговорила она. – Я желаю знать, в чём же был виновен Гастион перед тобой?       – В том, что вы не способны понять, госпожа. Вы стали плодом моего греха, а семена из таких плодов не дают здоровых ростков.       – Как же так? – воскликнул Нафул, не в силах сдержать эмоции. – Вы поклялись сберечь его, госпожа!       Но Дардариэль твёрдо прервала его:       – Я не давала вам ни клятв, ни обещаний, даймон Нафул! В ту ночь, когда вы молили меня взять его под опеку, моим ответом стали слова: «Если таково ваше последнее желание...» Где же в этих словах вы нашли клятву о том, что я буду оберегать ваше чадо? Я исполнила ваше последнее желание: воспитала Гастиона так, что он никогда и ни в чём не нуждался, даровала ему власть, достойную его положения, и защищала до тех пор, пока он не стал достаточно взрослым для моего крыла.       Нафул осознал собственный просчёт и поник.       – Вот как... – усмехнулась Велиаль. – В таком случае, правом, данным мне Создателем и Небесной Матерью, я, Велиаль, богиня небес и земли, отказываюсь от права владения небесами и передаю власть своему приемнику – Леону Самаэлису, ипостаси моего сына, коего отныне будут титуловать Высшим богом. Принимают ли моё решение Создатель и Небесная Матерь?       – Принимаем, – ответил за обоих Создатель.       – Леон Самаэлис, властью моей стало сохранение мира, отныне небеса и земли Энрии под твоей ответственностью, – обратилась к юноше Первородная богиня, положив ладони на его плечи. – Моим словом тебе дарован щит, что оберегает их, и меч, что карает несущих им зло.       Опустившись перед ней на одно колено, Леон заверил:       – Я не подведу вас, госпожа.       – Я более не верю в обещания смертных, Леон Самаэлис. Но я даровала тебе этот титул, потому что хочу надеяться, что моя вера не была напрасной. И потому что мой сын верил в тебя. И я буду молиться, чтобы он оказался прав.       – В крайнем случае, он знает, что будет его ожидать, если не оправдает возложенные на него надежды, не так ли? – игриво подмигнула Самигина.       Леон нервно сглотнул, ощущая в её невзначай брошенной фразе явную угрозу. Как можно забыть о подобном...       – Встань, Леон Самаэлис, и поравняйся с нами, ибо теперь ты несёшь волю небес. С этого момента ты – судья Синедриона.       Леон немедленно исполнил волю Создателя. И хотя он стоял рядом с Первородными богами как равный им, в душе ощущал себя лишь букашкой среди великанов. Где-то в глубине сознания всё ещё витало недоумение: как мальчишка, который чистил кастрюли до содранной кожи на пальцах и страдал от побоев, смог заполучить такую власть? Это не было везением или влиянием судьбы – он просто не верил в них; он верил лишь в холодный расчёт. И удовлетворённые улыбки Самигины и Фуркас подтверждали это.       – Нет! Это неправильно! – возмутилась Дардариэль, размахивая руками. – Так нельзя! Это нарушение правил Синедриона!       – И в чём же нарушение, Дардариэль?       Дардариэль указала пальцем на Леона.       – Он не является Первородным!       – Уверена? – с широкой, хищной улыбкой уточнила Самигина, сверкая клыками. Учёно подняв палец, она процитировала: – «Приговор может быть вынесен пятью небожителями только в присутствии пяти Первородных существ». И как видишь, все мы здесь, включая мою сестру.       – Но я думала...       – Ты-то должна знать, как гибки слова в законах. Он небожитель, и правом передачи наследственности титулован Высшим богом, поэтому уполномочен выносить приговор.       – Нет... Нет... Это не может быть так!       – Закон не был нарушен! – громко произнёс Создатель, заставив её мгновенно замолчать. – Посему я объявляю начало слушания по использованию права Синедриона! Многовековой закон гласит, что каждый из нас, судей, обязывается обозначить свою позицию по защите или обвинению, после чего слово даётся воззвавшему, чтобы оспорить или подтвердить решение. Конечный вердикт должен опираться на факты и не отражает наши личные взгляды на происходящее.       – Эти правила нерушимы и нарушены не будут! – произнесли в один голос Самигина и Фуркас.       Леон запоздало повторил за ними:       – Эти правила нерушимы и нарушены не будут!       – В таком случае я начну... Я – тот, кого именуют Создателем, несущим своим правлением сохранение порядка и соблюдение законов во всех мирах Энрии, заявляю... – он сделал напряжённую паузу и к неожиданности присутствующих произнёс: – ... о невиновности Дардариэль Агарес, поскольку с её стороны не был нарушен ни один писаный нами закон. Она действовала в рамках своего титула и иерархии небес, и потому я расцениваю все её деяния как направленные на сохранение порядка в Энрии.       Сохранение порядка?! Хотелось в голос закричать об ошибочности решения Создателя, но взглянув на Самигину, которая с таким же возмущённым выражением лица, как и у него, стискивала челюсти, Леон сдержался. Да и можно ли возразить тому, кто буквально создал мир из ничего? Не будет ли это оскорблением? Самаэлис решил не рисковать.       – Благодарю, Ваша Святость!       Создатель не обратил на неё взгляда; лишь молча отстегнул золотую брошь в виде солнца со своих одежд и бросил её в белое пламя прощения.       Небесная Матерь всё это время хранила молчание, но когда пришло её время говорить, по залу разнёсся глубокий и низкий голос, отголоском которого послужило эхо Илесеса:       – Я – та, кого именуют Небесной Матерью, несущей созидание во всех мирах Энрии. Я – суть всего живого, и власть моя заключается в том, чтобы судить тех, кто не знает цены жизни, дарованной мною. И посему, Дардариэль Агарес, мой приговор будет суров. Пусть твоя рука и не отнимала мои дары у других, но она направляла руки тех, кто творил это. Подтверждением тому служат несчётные жизни жителей Элеттеля, погибших по твоему приказу, гибель дюжины небожителей, среди которых были моя дочь и внук, а также покушение на жизнь смертного.       – Каждым своим решением я несла справедливую кару нарушившим закон. Жители Элеттеля обвинялись в богоотступничестве, и потому мне было позволено наставить их на путь истинный теми способами, что прописаны небесным уставом. Так же поступила и с теми, кто восстал против небес. Закон также позволяет причинение вреда смертным в случае угрозы жизни самого небожителя и может расцениваться как самооборона; следовательно, я отвергаю ваше обвинение в нападении. Что касается вашей дочери и внука... Я не убивала их. Вина за гибель Велиаль лежит на том, кто вознёс над её сердцем клинок. Гастион же покончил с собой по собственной воле; это было его желание.       – Подстрекатель виновен не меньше убийцы. Твоими словами был направлен клинок, твоей волей отравлены души тех, кто им пользовался. Ты продолжаешь защищаться законом, который уже оправдал тебя устами Создателя, но забываешь о том, что не в нём моя власть, а в том, что я вижу внутри тебя. А я вижу там пустоту. Ты не раскаиваешься, не сожалеешь и не горюешь. Ты не знаешь цены жизни, кроме своей собственной. И потому мой вердикт таков...       Перстень с серебряным месяцем с глухим звоном ударился о дно чаши, исчезая в черном пламени возмездия.       – Как вам будет угодно, Ваша Святость, – натянуто произнесла Дардариэль, скрежеща зубами.       – Я — та, кого именуют Фуркас, несущей путеводное плетение судьбы каждой живой душе во всех мирах Энрии. Дардариэль Агарес, своими деяниями ты исказила судьбы всех прошлых небожителей, обрекая их души на вечное скитание. Любое вмешательство в судьбу влечёт за собой наказание...       Фуркас на мгновение задумалась, её взгляд стал непроницаемым. В тишине зала слышались лишь дыхания и отголоски перешептываний других присутствующих, которые с замиранием сердца наблюдали за их разговором.       – Однако я оправдываю тебя перед судьбой. Я – глас судьбы, но не она во плоти; потому несу лишь истину, сокрытую в её плетениях. И пусть в ней запечатлён твой грех, он прописан как неотвратимый; судьба всех богов была изменена не тобой. Твоё деяние лишь следствие её изменения, которое привело нас к этому моменту. Поэтому я не вправе осудить тебя.       У Леона ёкнуло сердце в тот миг, когда богиня вытянула из воздуха нить и лёгким взмахом заставила её истлеть в белом огне. Одно... Лишь одно прощение отделяло Дардариэль от победы. Прежде юноше казалось, что вердикт будет безоговорочен: виновна! Но даже Первородные боги следовали законам, невзирая на личные обиды. Сможет ли он поступить так же? Хватит ли ему благоразумия не вмешивать в приговор собственную ненависть?       Дардариэль, услышав вердикт, словно озарилась светом:       – Благодарю вас, госпожа!       Глаза Фуркас засияли ледяным светом, пронизывая богиню остриями невидимых стрел.       – Благодари судьбу, Дардариэль, ибо она проявила милосердие к тебе, а не я. Я же, как и все присутствующие здесь, оскорблена её решением.       – Тц... Святая праведность, – тихо цыкнула Самигина, бросив косой взгляд на сестру; её слова были слышны лишь Леону, стоявшему рядом. – Судьба говорит с ней... Нелепость.       Но Фуркас всё же услышала.       – Если ты не слышишь её, это вовсе не значит, что её не существует, Самигина. Она просто не изволит разговаривать с тобой.       – Куда мне... – Алые глаза Самигины скрылись под веками. – Я слишком хороша для неё.       И сделав шаг вперёд, сурово поглядела на воззвавшую к Синедриону.       – Я – та, кого именуют Самигиной, несущей своим правлением исход существования жизни и обозначение её начала во всех мирах Энрии. Я — жнец и хранитель смерти, и моя власть заключается в том, чтобы оберегать и карать души тех, кто познал её. Но ты, Дардариэль Агарес, посмела отнять то, что принадлежит мне по праву. Ты оскорбила меня и мою власть, использовала древнюю магию, дозволенную лишь первой из нас, и заставила меня познать годы унижений под твоей волей. По твоей вине души, что были обречены на вечность перерождений, никогда не познают покоя, ибо, сумев однажды освободиться от поруки времени, будут нести груз своих деяний за все минувшие жизни в багровых полях. Желаешь что-либо сказать в своё оправдание?       – Мне нечего сказать вам, госпожа, ибо это то немногое, что я признаю. В минуту отчаяния я молила о спасении всех и потому согрешила во благо, не осознавая тяжести принятого на душу греха.       – Похвальная жертвенность. Но знала ли ты, что среди тех, кого ты обрекла на мучения, был и мой сын?       Кровь отхлынула от лица Дардариэль; её кожа сделалась такой белой, что казалась чистым холстом, единственными цветами на котором были голубые глаза и брызги запёкшейся крови.       – Полагаю, ты не знала? Рождённый на мёртвой земле среди кровавых цветов под шелест песчаных ветров, он знал цену жизни и стал её спасителем. В тот день, когда небеса разрывались от скорби, ему было суждено погибнуть; я приняла это как мать и как слуга этого мира, зная, что он вернётся в мои владения. Но своим вмешательством ты извратила цикл жизни, прокляла его, заставив скитаться между смертными телами. Ты лишила меня возможности встретиться с ним. И теперь его участью станет забвение или же беспокойные муки в царстве, которое является его домом.       – Я не знала, госпожа!       – Желаешь воззвать к моей жалости? Не выйдет! Смерть не щадит ни детей, ни взрослых, ни стариков. Она приходит тогда, когда нужно, и забирает всё, что ей положено. С ней нельзя договориться, нельзя сторговаться, нельзя умолить. – Самигина разжала ладонь и показала Дардариэль маленький колосок с алыми едва распустившимися цветами. – И поэтому, Дардариэль Агарес, я не ведаю жалости к твоему незнанию.       Богиня безжалостно сдавила асфоделус в руке и швырнула его в чёрный огонь.       – Так пусть же твою участь решит тот, чью судьбу изменили, чью жизнь оборвали, чьё право нарушили и перед которым смерть не единожды отступила. Тот, перед кем мы все виновны, – произнесла она напоследок.       –Я...       Леон растерянно застыл, не в силах вспомнить, какими словами представлялись Первородные боги. Да он вообще надеялся, что его очередь никогда не наступит!       Увидев его сомнения, Самигина без лишних церемоний хлопнула его по спине, да так, что он чуть не упал на колени перед самой Дардариэль.       – Не тушуйся, – поддержала она. – Эти возвышенные представления – всего лишь наша общая привычка. Ты волен говорить то, что считаешь нужным.       – Всё так, Леон Самаэлис, – согласно кивнула Фуркас. – Это наша традиция, но не твоя. Доверься своей душе, а язык сам разберётся, что ему следует сказать.       – Когда я следовал этому совету, Гастион настоятельно рекомендовал мне заткнуться, – хмыкнул Леон, с тоской вспомнив своего духовного друга, и тут же осёкся: – Ой, простите!       Но Первородные боги лишь посмеялись над ним.       – Забавный, – услышал он тихие слова Велиаль.       – Я ему тоже самое говорю, а он почему-то обижается! Странные смертные!       – Если бы ты знала, что такое тактичность, может, и поняла бы, Самигина, – покачала головой Фуркас.       Прекрасно! Может быть, ему стоило стать Высшим богом шутовства? В противном случае Леон не понимал, почему Первородные боги так любят потешаться над ним.       Собравшись с мыслями глубоким вздохом, он посмотрел на Высшую богиню. Взгляд Дардариэль был пустым. Она уже знала, какое решение он примет, но сдерживала себя, осознавая, что не в силах повлиять на это. Мгновение между ними тянулось в молчаливом противостоянии, а затем Леон произнёс:       – Ты предполагала такой исход, когда взывала к праву Синедриона?       Светлые брови богини приподнялись. Она надеялась услышать всё что угодно, но не это, и потому честно ответила:       – Нет. Я надеялась на более благоприятный расклад.       – Один мудрый человек мне однажды сказал: «Надежда – это единственное, что нельзя отнять у человека». Так что продолжай надеяться. Я не хочу видеть в твоих глазах отчаяние.       – Для чего? Чтобы было приятнее, когда эта надежда рухнет?       Леон покачал головой.       – Нет, потому что женщина, уничтожившая столько жизней, не может выглядеть так жалко, как сейчас выглядишь ты. Не стану скрывать: я тебя ненавижу, Дардариэль, и несомненно испытаю удовольствие, когда решение Синедриона будет вынесено не в твою пользу. Но отчасти я всё же благодарен тому, что произошло со мной по твоей вине. Я прошёл этот путь, понял, кто я есть и на что способен, нашёл то, что искал, и когда всё закончится, верну то, чего меня лишили. Вот почему я хочу, чтобы ты достойно приняла то, что я тебе скажу.       Его слова изменили что-то в Дардариэль. Прикрыв глаза на мгновение и вновь открыв их, она дала ему понять, что готова слушать.       – Дардариэль Агарес, мне была передана власть, и теперь я говорю от имени мира, который обязан поддерживать. Закон признал тебя невиновной, так как твои деяния расценены как соответствующие, но они принесли смятение в миры Энрии, поставили под угрозу сохранность небес и земли, вызвали вражду и множество кровопролитий как среди смертных, так и среди тех, кого ныне именуют странниками. Порядок, который ты поддерживала, был отравлен одним роковым событием, а твои убеждения послужили тому ядом. Следовательно, последствия этого – твоя вина. Ты признаёшь это?       – Нет, – твёрдо ответила Дардариэль.       Леон с одобрением воспринял её ответ. Именно это он и хотел услышать. Раскаяние зачастую идёт рука об руку с прощением, а прощение – это то, чего она не заслуживала.       – В таком случае... Я, Леон Арилиан Самаэлис, объявляю тебя, Дардариэль Агарес, виновной в разрушении единства между тремя мирами Энрии.       Подойдя ближе к двум парящим чашам, Леон ощутил исходящий от них жар. Кожа защипало. Он смотрел на изгибы пламени и понимал: ему нечего предложить ему. Он – беглец и бродяга, взобравшийся столь высоко, чтобы осознать, что ничего не имеет. Ничего, кроме...       Достав из ножен меч, он занёс его над одной из чаш и крепко обхватил лезвие рукой. Холод металла смешался с болью от жжения огня, когда меч проскользил по коже, оставляя глубокий порез. Густые струи крови потекли по его ладони вниз, затягиваясь алой лентой на запястье и ниспадая жидкими рубинами в шипящее чёрное пламя.       – Кровь – единственное, чем я владею и что могу отдать; пусть она станет символом моего решения.       Насытившись его подношением, огонь разгорелся ещё сильнее. Он яростно взвился, извергая чёрный дым и искры, а затем внезапно стих, продолжая умеренно гореть в широкой чаше.       – Огонь принял твой дар, Леон Самаэлис, и признал его искренность, – произнёс Создатель.       Взмахом руки он заставил чаши раствориться в воздухе, а преподнесённые пламени символы власти возвратились в руки тех, кто их отдавал. И только Леону нечего было возвращать. Тем не менее он ощутил, как нечто незримо легло в его крепко сжатый кулак. Распахнув его, он увидел брошь: четырехлучевую звезду, красную как кровь, что была им пролита.       – Всякому правящему нужен символ, что закрепляет его власть. Отныне таковой есть и у тебя, – пояснил Создатель и одобрительно кивнул юному небожителю.       – Благодарю, Ваша Святость, – ответил Самаэлис поклоном.       – Право Синедриона было использовано. Дардариэль Агарес, советом пяти судей вынесено решение о признании тебя виновной перед тремя мирами Энрии. Посему ты будешь приговорена к высшей мере наказания, предусмотренной судом Синедриона!       Дардариэль не сопротивлялась. Она покорно опустилась на колени и смиренно склонила голову.       – Ваша воля для меня первостепенна.       Покинув полукруг судей, Фуркас сделала шаг навстречу богине.       – Есть ли у тебя что-то, что ты хотела бы сказать перед тем, как приговор будет приведён в исполнение?       Дардариэль подняла голову и, отрешённо глядя мимо богини судьбы, устремила взгляд к белоснежным облакам, неподвижно застывшими под высокими сводами Илесеса.       – Красиво, – полушёпотом проговорила она. – Сколько себя помню, я всегда мечтала увидеть этот вид воочию, пройтись по залам, о которых смертные с таким восхищением слагают легенды. Мне хотелось узнать, правда ли, что в обители небожителей дневное небо ярче льняных полей, где я выросла, а ночь напоминает пролитые чернила на картине, сквозь черноту которых пробиваются яркие краски того далёкого мира, который недоступен никому из нас. Но, увы, это оказалось не так. Верхний мир ничем не отличается от Энрии. Небо здесь такое же, как и там, но это не делает его менее прекрасным. Оно лишь подтверждает, что всё в нашем мире одинаково для всех. Даже белый цвет может стать цветным, если ты готов в это поверить. И я верила, потому что видела в этом смысл своей жизни. Я пришла в этот мир по воле богов, я жила и служила во имя богов, и от руки бога я паду. Таков смысл моего существования. Поэтому... – она склонила голову на бок и посмотрела прямо в глаза Леону с облегчённой улыбкой на губах. – Я всё-таки победила.       Глаза Леона распахнулись от удивления. Он приоткрыл рот, желая спросить у богини, что она имела в виду, но не успел: внезапная яркая вспышка рассекла воздух, обдав его лицо холодным порывом ветра. Когда свет угас, единственным, на что он мог смотреть, стала падающая голова Дардариэль. Она замерла прямо перед ним, вперив усталые голубые глаза в его изумлённое лицо, а на её губах застыла посмертная улыбка.       «Я всё-таки победила», – отозвались в мыслях Леона её слова.       Может, так оно и было...       Фуркас опустила сверкающий белоснежный клинок, касаясь его остриём пола, и смерила взглядом обезглавленное тело. Оно так и осталось сидеть в покаянной позе, не ощутив своего лишения.       – Caspedial invire delinpertaris! A ciel mаšme novurases: glavert sabe ûkenzeĺ iĺes ûn zien! Xanun lokhu boĺvâ in sandroĺ en irevarito, en inrevarito eїrini. Caspedial muro trošen, fûr efavo chartâ khetta körs, lee in lestândeeĺ âmra, pulas boĺvâ können asa re axhela meїsoes moranes.       (перевод: «Возмездие нашло виновника! И небеса тому свидетели: меч судьбы привёл приговор в исполнение! Отныне эта душа не принадлежит ни смертному, ни бессмертному миру. Наказанием станет томление, ибо её темницей избрано место, где не властно время, дабы душа могла прийти к осознанию своих преступлений»).       Богиня судьбы спрятала меч в невидимые ножны на поясе, и тот мгновенно растворился в ярком свечении.       – Te vumet lokhu boĺvâ ûn meїes lesördes, – закончила речь Самигина и, подойдя к трупу, коснулась его костлявой ладонью.       (перевод: «Я принимаю эту душу в свои владения»).       Чёрные тени заплясали вихрем вокруг тела, и их пронизывающий хохот заставил зал содрогнуться. Вцепившись в труп, тени Самигины стали неистово рвать его на части, и в тех местах, к которым прикасались их дымные когти, плоть рассыпалась, подобно сухой глине. Вскоре от тела не осталось ничего, кроме горстки песка.       В рубиновых глазах Самигины не отразилось ни одной эмоции. Она наблюдала за кончиной врага, как и за любой другой, – с холодным равнодушием. И хотя казалось, что гибель Дардариэль должна принести ей удовлетворение, в действительности, настоящие чувства богини оказалось невозможно разглядеть.       Наконец, она сделала несколько шагов к отрубленной голове.       – Вот так выглядит справедливость, Дардариэль, – дала напутствие она и присела на корточки, протянув руку к её опустевшим глазам. Как предположил Леон, чтобы закрыть веки.       – Госпожа! – раздался возглас из толпы, и к Первородным богам выскочил Гласеа. Придерживая здоровой рукой перевязанный рукавом обрубок предплечья, он подошёл к Самигине и поклонился. – Премного прошу прощения за столь странный вопрос, но могу ли я забрать её голову? Уж не сочтите за грубость, но ей она навряд ли понадобится.       – Наслышана о тебе, ныне именующий себя Гласеа Лаболасом, – с насмешкой произнесла Самигина. – Не скажу, что мне не интересно, зачем вдруг учёному понадобилась мёртвая голова, но знаешь ли ты, что надругательство над трупом – один из грехов нашего мира?       – Какое же это надругательство?! – возмутился Лаболас. – Мною движет только научный интерес! Позвольте мне взять её на время, а после я верну её вам лично... в относительной целости.       – Лично? Чтобы вернуть её мне лично, тебе придётся умереть. Хочешь сказать, что готов пожертвовать жизнью ради мимолётной жажды знаний?       Кадык Гласеи нервно дёрнулся при этих словах; он звучно сглотнул слюну, а его глаза забегали в панике.       – Так бы и сказали, что нельзя, госпожа. Зачем же сразу пугать смертью?       Самигина, довольная произведённым эффектом, хмыкнула и, подняв голову Дардариэль, швырнула её на съедение своим теням.       – Тогда позвольте задать вопрос вам, Ваши Святости... – Гласеа повернулся к Создателю и Небесной матери и низко поклонился, прежде чем озвучить свою просьбу: – Можно ли возвратить мне руку?       – Можно, – кивнул Создатель. – Но нужно ли? Видишь ли, утратив нечто важное, мы начинаем больше ценить то, что приходит на его замену.       – Тогда позвольте просить не за себя... Сможете ли вы вернуть их... – он посмотрел на Астарот, скорбящую над телами погибших детей, и с болью прикрыл глаза, – ... для неё?       Создатель и Небесная матерь обменялись взглядами, и на их лицах мелькнула легкая, почти незаметная улыбка. Затем Небесная матерь направилась к Астарот. Та сидела на полу, как сломанная кукла, с безжизненным взглядом, пронзающим разбитые плиты. Однако, когда прародительница протянула ей руку, Астарот, всё ещё растерянная, приняла помощь и поднялась.       – Я не могу вернуть их, ибо я дарую новую жизнь, а их жизнь уже оборвалась и нашла пристанище в чертогах моей дочери, – произнесла Небесная матерь, обнажая жестокую правду. – Но я могу даровать новую жизнь, чтобы вернуть их тебе.       – Что вы имеете в виду, Ваша Святость?       Астарот с недоумением взглянула на богиню, но та положила руки ей на живот и произнесла:       – Они вернутся тогда, когда придёт их время.       Небесная матерь расправила руки и с материнской нежностью обняла Астарот. Женщина, не ожидавшая этого, застыла, растерянно хлопая ресницами, а затем по её щекам потекли слёзы – одна за другой, превращаясь в водопад облегчения. Астарот зарыдала на груди Небесной матери, вжимая дрожащие пальцы в её тонкий стан.       – Запомни мои слова, дитя, – ласково произнесла Небесная матерь и, отстранившись, обтёрла её щёки. – Запомни и дождись.       – Спасибо вам, Ваша Святость, – сквозь всхлипы проговорила Астарот и, сделав шаг назад, глубоко поклонилась с искренним уважением к её дару.       Создатель взглянул на небо через опустевшие оконные рамы, словно сквозь завесу остановленного времени мог понять текущий час. Он произнёс:       – Синедрион завершён. Наше время пребывания в этом мире подходит к концу. Если у вас есть вопросы, поторопитесь.       Но вместо ожидаемого вопроса прародитель услышал лишь тяжёлый вздох Николь, которая с печалью взирала на зал.       – Витражи жалко... – тихо проговорила она Викери, уверенная, что её слова останутся незамеченными. – Красивые были.       – Илесес нельзя разрушить, дитя, – ответил ей Создатель, чем заставил молодую небожительницу смущённо ойкнуть и покрыться румянцем. – Этот зал – наше творение. Он вечен, как и всё на небесах. Витражи – история этой вечности, и то, что произошло однажды, не может быть изменено или уничтожено никакими чарами. И как только время вновь продолжит своё течение, оно возвратит и Илесес.       – Благодарю вас, Ваша Святость!       Однако дав ответ юной Аверлин, Создатель тут же обратил свой взор к Леону, на лице которого уже давно заприметил глубокую задумчивость.       – Желаешь ли ты задать мне вопрос, что терзает твой разум, Леон Самаэлис?       Леон вздрогнул. Не ожидал, что к нему обратятся лично.       – Да, Ваша Святость. Меня давно гложет один вопрос. Скажите, почему именно род Самаэлис был избран трижды стать наказанием небес? Почему мы снискали ваш гнев?       – Гнев? – Создатель удивлённо приподнял бровь. Возможно, его поразил вопрос Леона, а может, в том таилось искреннее недоумение. В конце концов, мужчина мягко рассмеялся и ответил: – Отнюдь. Я даровал твоему роду титул «An caspeal cieĺ, pula taare öntan naari», что переводится, как «Каратель небес, что несёт волю народа». Вы должны были стать мечом, который обрушивает мой гнев на тех, кто забывает о своих клятвах и долге небожителя. Но время исказило изначальный замысел, вложенный в сей титул.       – Но чем же мой род заслужил такой титул?       – Твой род был первым, кого мы создали, поэтому я одарил их величайшим из своих даров: правом жить под знаменем моего имени.       Леон не сразу постиг смысл слов Создателя. Он нахмурился, задумчиво потирая указательным пальцем морщинку на переносице. И вдруг осознав, воскликнул раньше, чем успел закрыть себе рот руками:       – Самаэль?!       Создатель не подтвердил и не опроверг его догадку; лишь таинственно улыбнулся и прижал палец к губам, в то время как Леон продолжал метать взгляд от него к Небесной матери, об имени которой уже успел догадаться, и обратно.       Стоило Создателю отойти, чтобы ответить на другие вопросы небожителей, как Викери и Николь прижались к бокам Леона и, схватив его за плечи, заставили пригнуться.       – Это он? – прошептала Николь с трепетом в голосе.       – Тот самый Самаэль? – ошеломлённо уточнил Викери.       Леон пожал плечами и неопределённо хмыкнул. Откуда ему было знать то, что не дано знать никому, кроме самого Создателя? Но даже если это так, это не тревожило никого, кроме них троих; в этом мире Создатель – творец, а его власть справедлива и абсолютна. Остальное уже не имело значения.       Наконец преодолев сомнения и стыд, к Создателю решилась подойти Эйрена. Опустив своё копьё на пол, она встала на одно колено перед Создателем и склонила голову.       – Позвольте мне обратиться к вам!       – Говори, Мариас Кассерген. Чего ты желаешь?       – Мне нечего желать, кроме смерти, Ваша Святость... Я живу лишь потому, что ваша воля живёт во мне, но я больше не способна хранить верность небесам. В них заключены моя боль, моё отчаяние и мой грех. Копьём своим я карала врагов небес; клинком «Слёзы небожителей» отнимала жизни избранных небесами; мечом рвала судьбы тех, кому суждено было вознестись на небеса. Я жажду освободиться из порочного круга, в который заточена. Поэтому молю вас лишь о милосердии – даруйте мне смерть.       – Мариас...       Рэйден инстинктивно выбросил руку вперёд в желании остановить сестру, но вдруг замер. Он всегда знал, чем закончится эта история для неё. Она сама этого хотела. И он никогда не мог её удержать. Поэтому он сжал пальцы в кулак и опустил руку, продолжая с горечью наблюдать со стороны.       – Небесная Матерь подарила тебе жизнь, я – одарил бессмертием, Фуркас вела тебя по тропам судьбы, а Самигина примет в объятия вечного сна, когда настанет час твоего ухода. Но ни один из нас не вправе отвести тебя к смерти, ибо это право ты доверила другому. И клятва эта выжжена кровью на ваших руках.       Мужчина склонился, положил ладонь на макушку Мариас и нежно провёл по волосам, позволяя ей освободиться от той вины, что терзала её сердце при одном лишь взгляде на него.       – Не торопи судьбу, дитя. Позволь этому случиться в назначенный срок.       Отступив в сторону, он позволил младшей дочери занять своё место.       – Ты стала мечом нашего правосудия, и потому, когда настанет время, смерть примет тебя в свои объятия, – произнесла Самигина. Огладив щёки Мариас ладонями, она приподняла её лицо и встретила ледяные зеркала глаз огнём своих собственных. – Я приму тебя. И место твоё будет подле меня до края вечности, ибо дух твой – есть моя тень. Тень Смерти.       – Ваша воля для меня первостепенна, госпожа, – с готовностью произнесла Мариас. – Я служила вам при жизни и продолжу служить после неё.       Самигина одобрительно кивнула и с любезной улыбкой протянула воительнице руку, предлагая встать. Но как только Мариас поднялась, богиня крепко сжала её ладонь обеими руками и резко притянула к себе, так что даймон победоносной звезды врезалась в неё, уткнувшись подбородком в её плечо.       – Надеюсь, ты умеешь играть в карты, Мариас, – насмешливо прошептала Самигина ей на ухо. – Хотелось бы одержать победу хотя бы над одним Кассергеном в этой увлекательной игре.       Мариас недоуменно посмотрела на богиню, но та уже отпустила её из своих объятий и, тихо хихикая, направилась к своим сёстрам и родителям.       Когда же вопросы небожителей иссякли, а Создатель и Небесная Матерь собрались покинуть стены Илесеса, их вдруг окликнули.       – Ваша Святость! – Заган вышел вперёд и преклонил колено перед прародителями. – Позвольте мне обратиться с просьбой.       Создатель смерил его суровым и несколько разочарованным взглядом, словно смотрел на провинившегося ребёнка.       – Желаешь просить о милосердии, Заган Дааргон? Ты нарушил клятву, данную мне, и какова бы ни была причина, она не имеет значения.       – Не скажу, что не желаю этого, но признаю свою вину перед вами. Однако сейчас я обращаюсь с просьбой от имени всех старых Высших богов, ибо все мы стремимся к одному – покою. Позвольте нам отказаться от наших титулов и передать их новым богам; тем, кто достоин занять небесные троны.       – Правдивы ли его слова? – спросил Создатель, обращаясь к Вепару и Берит.       – Правдивы, Ваша Святость, – подтвердили оба, преклонив колени вслед за Заганом. Затем, подняв глаза на прародителя, Вепар продолжил: – Судьбой предначертано, что наши места займут другие боги, потому мы с искренней благодарностью и повиновением желаем уйти. Мы не отказываемся от вашего дара и будем хранить данную нам власть над всем тем, что поклялись оберегать.       – Мы станем верными советчиками и наставниками, и будем служить до тех пор, покуда в нас будет нужда, – добавила Берит. – Но мир меняется, а мы уже стары, чтобы угнаться за ним. Поэтому можем предложить небесам лишь мудрость, накопленную с годами, чтобы новое поколение не повторило наших ошибок.       Златая бровь Создателя изогнулась дугой. Он скептически отнёсся к их просьбе, но всё же выдержал минуту, чтобы обдумать их слова.       – Пусть будет так, – наконец произнёс он. – Заган Дааргон, Вепар Сепарис и Берит Ксальталь, я дарую вам разрешение покинуть троны небес. От сего момента и до скончания дней вас будут именовать даймонами-наставниками. Вы можете сохранить все свои звания, однако будете лишены титулов Высших богов, ибо это право перейдёт к другим. Небеса не отвергнут вас, ибо вы служили достойно; однако пантеон небожителей более не примет вас как равных себе. Отныне вы – прошлое, которое следует чтить и к которому важно прислушаться.       – Ваша воля для нас первостепенна! – хором произнесли бывшие Высшие боги, положив руки на сердца.       – Наше время в этом мире подошло к концу. Теперь мы обязаны вернуться.       Создатель рассек ладонью воздух, и в месте его касания развезлась ткань пространства, явив вид на чарующий мир звёзд, из которого они пришли. Но прежде, чем покинуть небеса, он и Небесная матерь обернулись на новых богов и произнесли на прощание:       – Lestândeeĺ ruxari, fûr asa ûsovoes âmra!       (перевод: «Правьте благородно, ибо пришло ваше время!»)       С этими словами они шагнули через порог портала и исчезли, оставив за собой лишь сверкающую звёздную пыль в качестве напоминания о своём пребывании.       – Пора и нам, – оповестила Фуркас.       – Но прежде, – вмешалась тень Велиаль. – Подойти к нам ещё раз, Леон Самаэлис.       Леон незамедлительно выполнил просьбу, остановившись перед цветущим островком.       – Не страшись мёртвых трав, ибо ты отмечен как путник межмирья. Переступи границу и позволь нам обнять тебя, обнять душу сына, коего мы так долго ждали.       Как только Леон сделал шаг к ним, руки Нафула и Велиаль сомкнулись вокруг него, прижимая к себе. Он почувствовал, как дымные губы богини коснулись его щеки, а руки даймона по-отечески погладили его спину. На мгновение слёзы укололи его глаза, и он понял: плакал не он – плакала частичка души Гастиона, наконец ощутившая родительскую любовь.       – Спасибо тебе, Леон Самаэлис, – прошептал Нафул. – В кое-то веки и мы смогли ощутить покой.       И прежде чем юноша успел что-либо ответить, оба дымных силуэта растворились в воздухе. Леон посмотрел на свои дрожащие ладони и обтер ими мокрые веки. И в самом деле, он плакал...       – Что с ними будет? – спросил он у Самигины.       – Мы, Первородные боги, такая же часть этого мира. Нам дано право родиться, жить и умереть, как и всем остальным. Придёт время, и они переродятся, как все души. А пока им позволено наслаждаться покоем, который они заслужили, – ответила она, поглаживая его по плечу. Затем указала на спрятанный в ножны клинок и прошептала: – Помни о нашем уговоре. Я буду ждать.       – Да, госпожа.       Обратившись в дым, Самигина мгновенно переместилась к ожидающей её Фуркас.       – Прощайте! – произнесли богини хором, каждая из которых взмахом ладони открыла портал в свой мир.       – Подождите, госпожа Фуркас! – окликнул одну из сестёр Викери, стремительно выбежав вперёд. – Позвольте задать вам ещё один вопрос!       Фуркас остановилась, но не обернулась. Приняв это за согласие, Викери продолжил:       – Вы ведаете обо всём, что происходит, так объясните, почему амоны наших родителей сменили своих владельцев, если этого не должно было произойти?       Фуркас молчала, и Викери на мгновение почувствовал смятение. Неужели он задал неуместный вопрос?       – Ничто не происходит без причины, Викери Реймонд-Квиз, – наконец произнесла Фуркас, слегка повернув голову, чтобы увидеть юношу из-за своего плеча. – Однако знай: амонам не дано менять вложенную в них власть. Они всегда принадлежали вам. Чего не скажешь о наложенных на них маскирующих печатях.       С загадочной улыбкой она растворилась в белоснежном сиянии портала.       Проводив сестру взглядом, Самигина хмыкнула.       – Интриганка, – и покачав головой, она исчезла в густом дыме.       – Что это может значить? – нахмурился Вик. – Дьявол побрал бы этих богов с их загадками!       К нему подошла Николь.       – Полагаю, это значит, что кто-то всё-таки вмешивается в чужие судьбы, – улыбнулась она и взяла жениха за руку.       Как только последние из Первородных покинули Илесес, жизнь вновь пришла в движение: зашумела листва в садах, завыл ветер, порхающий сквозь пустые оконные рамы и вдоль истерзанных стен, а прохлада вновь овеяла зал, изгоняя удушливое зловоние сражения.       Наблюдая за возрождением жизни, Вепар втянул носом воздух.       – Ну и как тебе на долгожданной пенсии? – поинтересовался Заган, вставая рядом.       Вепар расслабленно улыбнулся.       – Дышится легче.       – И чем же вы займётесь теперь, когда вы свободны от власти небес? – поинтересовалась Николь у даймонов-наставников.       – А чем, по-твоему, занимаются на пенсии, золотко? Охота, рыбалка, сон до обеда...       – Всё это ты делал и будучи Высшим богом, отец, – усмехнулся Рэйден.       – А что же вы, Вепар и Берит? Чем вы займётесь? – Николь перевела взгляд на Владыку Вод и Властителя Соглашений Беал.       Вепар, не раздумывая, ответил:       – Я слишком долго не был на суше. Полагаю, теперь смогу оставить бразды правления на какое-то время и отправиться в путешествие. Хочу увидеть, какой стала Энрия. – Он покосил глаза на Мастера Валюты и добавил: – С ним. Вместе. Пока он не устроил очередной подъём детской смертности у смертных женщин.       – А?! Ты что, настолько плохого обо мне мнения?.. Постойте... – Заган захлопал глазами. – Я не ослышался? Ты сказал, что...       Вепар наглым образом закрыл ему рот ладонью.       – Повторять не стану, – сурово пресёк он.       – А я, пожалуй, займусь своими обязанностями, – тяжело вздохнула Берит. – Кому-то же нужно оправдывать звание даймона-наставника, раз уж эти двое решили организовать себе медовый месяц.       – Значит, всё закончилось? – устало спросила Джоанна, не скрывая воодушевлённой улыбки. – Мы всё-таки победили.       – Не всё, – произнёс Леон и вздохнул, глядя на оранжевые лучи, окрасившие голубое небо за стенами Илесеса. – Всё только началось. Для нас, во всяком случае. Теперь, когда мы стали хранителями небес, на нас возложена большая ответственность за их сохранение.       – Раз уж ты заговорил об этом, – откашлялась Берит. – Может, проведём процедуру инаугурации власти? Илесес, конечно, не в самом своём торжественном виде, зато свидетели имеются.       – Не в самом? А разве разруха, кровь и трупы уже не в моде на небесах? – хохотнул Рэйден и ойкнул – Леон толкнул его локтем по рёбрам.       – Про трупы – это лишнее. Не при Астарот, – заметил он с лёгким упрёком.       Берит, как, впрочем, и многие другие, не оценила его остроумие. Она подошла к даймону, крепко хлопнула его по макушке, а затем схватила за ухо и потянула вверх по тронной лестнице, игнорируя его недовольные возгласы.       – Рот закрой, Данталион, пока твой вертлявый язык не оказался за его пределами! – рявкнула она и втолкнула его на трон его отца. Обернувшись, Берит взглянула с высоты на остальных. – Мне и за вами спуститься?       Угроза оказалась излишней: молодые небожители вбежали на верхушку тронной платформы и заняли места, предназначенные им, если верить словам Самигины. Вслед за ними поднялись и двое бывших Высших богов.       – Не желаешь ли и ты занять своё место среди них? – обратилась Властитель Соглашений Беал к Андре.       – Не желал тогда, не желаю и сейчас. Мне, простому надзирателю тюрьмы межмирья, титул не нужен, – покачал головой мужчина.       Берит ласково улыбнулась.       – Как и говорила, госпожа...       Пройдя вдоль тронов, богиня остановилась перед Леоном.       – Леон Самаэлис, титулованный Высшим богом Гастионом, как наставница твоей ипостаси, именно я должна была передать тебе свою власть. Однако она тебе более не нужна, ибо ты – первый из новых Высших богов, избранный самой Первородной богиней Велиаль. Поэтому я передам её тому, кто лишён своего наставника...       Берит сделала шаг в сторону, приблизившись к Викери, который стоял рядом с Леоном.       – Титулованный Гастионом, значит? – с насмешкой произнёс Рэйден, бросив на Леона едва заметный взгляд.       – Предположу, что «Высший бог Леон» звучит не столь апофеозно, не находишь? – ответил шёпотом Самаэлис.       Кассерген усмехнулся.       – В таком случае, я бы посоветовал сменить имя.       – Кхе-кхе...       Берит демонстративно откашлялась, привлекая к себе внимание. Когда оба пристыжённо замолчали, она сняла с пальца одно из своих колец и вложила его в руку Викери.       – Викери Реймонд-Квиз, принимаешь ли ты титул Высшего бога? Обязуешься ли ты хранить верность небесам и жить во имя порядка во всех трёх мирах Энрии?       – Я, Викери Персиваль Реймонд-Квиз, титулованный Роновери, принимаю титул Высшего бога и обязуюсь хранить верность небесам и поддерживать порядок по всех трёх мирах Энрии. – С этими словами юноша обернулся и с улыбкой подмигнул Леону, который был удивлён его выбором именного титула.       – Правом данным мне Создателем и Небесной матерью, я, Берит Ксальталь, передаю тебе своё кольцо –символ моей власти, ибо отныне ты – хранитель небес. Викери надел кольцо на мизинец – на другие пальцы оно просто не налезло, слишком маленьким оказалось. Берит, отступив на шаг назад, поклонилась ему.       – Рэйден Кассерген, – Заган подошёл к своему сыну. – Принимаешь ли ты титул Высшего бога? Обязуешься ли ты хранить верность небесам и жить во имя порядка во всех трёх мирах Энрии?       – А у меня есть шанс отказаться? – Ирония в вопросе Загану не понравилась. Он осадил Рэйдена хмурым взглядом. Кассерген цыкнул и без энтузиазма произнёс: – Я, Рэйден Юэн Кассерген, титулованный Данталионом, принимаю титул Высшего бога и обязуюсь хранить верность небесам и поддерживать порядок по всех трёх мирах Энрии.       – Святость прародителей, – Берит хлопнула себя по лицу ладонью. – И кому мы оставляем небеса...       – Остроумному, обаятельному, привлекательному, добросердечному, милосердному... Мне продолжать? У меня богатый лексический запас! – с улыбкой подытожил Рэйден. – Данталион! Серьёзнее! – одёрнул его Заган. – Правом данным мне Создателем и Небесной матерью, я, Заган Дааргон, передаю тебе венец – символ моей власти, ибо отныне ты – хранитель небес. Стянув перчатку, Мастер Валюты отстегнул с очернённой клеймом руки золотой браслет, и тот, оказавшись в его ладонях, вмиг увеличился, став походить на корону из сплетённых лоз и ветвей. Несмотря на то что Рэйден всем своим видом демонстрировал пренебрежение к этому символу власти, Заган все равно надел его на голову сына и, отступив, поклонился.       Николь с нетерпением ожидала своей очереди. Когда Вепар подошел к ней, она важно распрямила спину и широко заулыбалась.       – Николь Аверлин, когда я впервые встретил тебя, я увидел юную деву, еще не знавшую о тех трудностях, которые ей предстоит преодолеть. Теперь же я вижу перед собой молодую женщину, уверенную в себе и своих способностях, готовую рисковать ради тех, кто ей дорог, и защищать тех, кто нуждается в помощи. Поэтому я без всяких сомнений желаю передать тебе свою власть. Готова ли ты принять титул Высшего божества? Обязуешься ли хранить верность небесам и жить во имя порядка во всех трёх мирах Энрии?       – Я, Николетта Амелия Аверлин, титулованная Кроцелл, принимаю титул Высшей богини и обязуюсь хранить верность небесам и поддерживать порядок по всех трёх мирах Энрии.       Вепар одобрительно улыбнулся ей в ответ и, сняв с себя ожерелье с большим синим камнем, надел его на тонкую шею девушки.       – В таком случае, дитя, правом данным мне Создателем и Небесной матерью, я, Вепар Сепарис, передаю тебе своё ожерелье – символ моей власти, ибо отныне ты – хранительница небес.       Он встал рядом с ней и протянул руку, помогая девушке устроиться на своём троне. Присев, Николь неловко поёрзала – трон казался ей до невозможности большим. Подобные чувства испытывали и юноши: усевшись на свои места, каждый ощутил невидимое давление, легшее на их плечи.       – Слуги и гости небес! – громко провозгласила Берит. – Поприветствуйте новых Высших богов!