всё ещё тот, кого ты любишь

Прежде чем сообщить что-либо отцу, Цукаса прошёл ещё несколько МРТ-тестов и анализов. Весь тот больничный ад пришлось пройти заново, только теперь уже в другой обстановке, с другими врачами и даже на другом языке — всё это вызвало ещё больше тревоги, чем в Америке (радовала только поддержка, которую оказывал ему рыжеволосый). Но это случилось не собственной воле, конечно же. Акито заставил своего мужа сделать это, чтобы точно убедиться в правдивости диагноза перед тем как оформлять инвалидность и приходить к Тамоцу с плохими новостями. Рыжеволосый и сам не знал, на что он вообще рассчитывал. Возможно, на то, что диагноз поменяется или вовсе не подтвердится. Однако даже в другой стране врачи посмотрели на него и его супруга с едва заметным сочувствием и монотонно произнесли: «у Тенмы-сан болезнь Альцгеймера». В двух странах сразу, в двух самых лучших центральных больницах доктора навряд ли могли соврать, не так ли? Значит это всё всё-таки оказалось правдой. Акито смотрел на бумаги с одним и тем же диагнозом, но написанным на разных языках. Неважно, сколько он читал, смысл не менялся — его любимый смертельно болен, и он не может ничего с этим поделать. Однажды, возможно, у него был шанс, однако и тот был упущен. Парень винил только себя самого. Именно он так сильно любил Цукасу, что слепо верил в любую отговорку или ложь, которую исходила из этого рта. Если бы рыжеволосый хотя бы чуть-чуть усомнился в правдивости слов супруга... может быть, был бы какой-нибудь шанс спасти его. Доктора отрицали наличие этого шанса, но Акито было плевать. Виноват был не больной Цукаса, не бедная Саки и её подруги, даже не Тамоцу... ах да, Тамоцу. Как ни крути, всё ещё следовало сообщить о болезни его единственного сына. Блондин долго метался, не позволял сестре даже пытаться затрагивать эту тему дома, останавливал мужа от того, чтобы тот звонил мужчине, переживал и тщательно обдумывал, как вообще начинать этот тяжёлый разговор. В голове без конца крутился образ любимой тёти Соры. А после этого по крупицам стал вспоминаться и отец, который в то время попросту существовал на протяжении нескольких месяцев. Как он вообще оправился? Тенма уже не помнил. То ли из-за того, что плакал и страдал сам, то ли из-за того, что болезнь стёрла эти воспоминания у него из памяти. — Привет... — кое-как выдавил из себя Цукаса, когда увидел мужчину на пороге своего дома. Он никак не ожидал подобного визита, но против не был. — П-пап?.. Имелась лишь одна проблема — блондин почти не узнавал собственного же отца. Этот мужчина выглядел, как какой-то незнакомец, которого до этого Тенма не встречал ни разу в своей жизни. Он сам не особо сообразил, как у него вообще получилось выдавить из себя это тихое «пап», полное сомненией. Потому что парень вправду не мог быть уверен, что это действительно его отец. Сначала он даже гадал, следовало ли впускать этого человека дальше порога своего дома. — Ну же, сынок, чего такой зажатый? Столько не виделись, а ты даже не рад видеть папу? — посмеялся ничего не подозревающий мужчина, а после потрепал сына по голове. Чужие касания вызывали какое-то чувство ностальгии, но крайне отдалённо. Как будто они должны были что-то значить, но... что именно в себе скрывали? Тенма так и не понял. Потому что в этот момент был больше сосредоточен на том, чтобы понять, как этот неизвестный человек мог выглядеть как его отец, но одновременно являться очередным неизвестным. Блондин уже хотел отойти от него подальше, что бы точно огорчило мужчину, но тут, к счастью, появился Акито. — О-о, Тамоцу-сан, рад видеть, — слабо улыбнулся ему парень, а после перевёл взгляд на сомнение и небольшой страх в глазах мужа. «Ясно, — понял он. — Даже его не узнаёт». Наклонившись ближе, рыжеволосый прошептал Цукасе на ухо: — Успокойся, это твой отец. Он просто немного постарел. — А-а, вот как... понял, — также шёпотом ответил ему муж, после чего лучезарно улыбнулся. Так, как будто не он только что чувствовал себя настолько дискомфортно, насколько это вообще было возможно. — Тамоцу-сан, не стесняйтесь, проходите. Мы как раз только собирались заварить чай. Пока счастливый мужчина разувался и с улыбкой осматривал дом, приговаривая: «Давно уже не заглядывал к вам, атмосфера совсем другая. Сразу видно — хозяева в дом приехали, ха-ха!», два парня отчаянно думали, что же им делать. По сути, даже не пришлось идти к Тамоцу, чтобы рассказать ему про диагноз врачей. Он сам сюда явился, словно шестое чувство подсказало ему о чём-то. И всё же он выглядел таким счастливым... портить его хорошее настроение вот так ни с того ни с сего было бы как-то неправильно. Именно поэтому его сын и не хотел ничего говорить. Может, будет лучше, если отец и вовсе ничего не узнает. Но стоило только предложить эту идею, как Акито в момент её отверг, строго заявляя, что «Тамоцу имеет права знать». Блондин нервно потоптался на месте, но, ещё раз обдумав и взвесив всё «за» и «против», в конечном счёте согласился с мужем. — Па-а-ап, — протянул Цукаса, неловко улыбаясь, и прошёл в кухню. — Это, знаешь... у меня есть один небольшой разговор. Только обещай, что ты не будешь нервничать. — Хах, что же у тебя там за разговор такой? Твоего отца ничто не испугает!! — когда мужчина вновь посмеялся, его сын мог только закусить губу. Так не хотелось рассказывать всю правду, ведь предугадать реакцию сейчас было практически нереально. — Тебе, наверное, сначала лучше прочесть кое-что. В-вот документы... Цукаса положил бумаги на стол и практически в момент отошёл как можно дальше. Может быть, он бы и вовсе сбежал в свою комнату, но ладонь Акито крепко его держала, а слова «всё будет нормально» более-менее успокаивали. Отец, тем временем, с небольшим недоумением вчитывался в текст перед собой. Чем больше он читал, чем ниже опускались его глаза, тем быстрее улыбка сползала с лица. До этого радостные, беззаботные глаза сейчас чётко отражали настоящий страх... и недоверие. Он испугался, причём очень сильно, но не поверил. — Это... ч-что ещё за шутки, вы двое? — нервно посмеявшись (хотя это больше было схоже со звуком, которые издают люди при удушье), прошептал мужчина. — Какая деменция, какой Альцгеймер... Цукаса, тебе же и тридцати ещё нет. Это совсем не смешно. — Мы не шутим, пап!.. Там ещё есть заключение врачей из Америки, — старший Тенма взял в руки бумаги, где были расписаны те же самые вещи, те же самые диагнозы, но только уже на другом языке. — Мы поэтому и приехали в Японию. Цукаса стал слишком много забывать, даже меня. И мы с Саки решили, что ему будет лучше вернуться на родину, чтоб хоть что-нибудь вспомни– — Саки знает?! Так вот почему она приехала жить ко мне? И вы из-за этого все взяли перерывы?!.. О боже, о боже, боже мой... Кажется, до Тамоцу постепенно начало доходить, что всё происходящее — не шутка. И то, что он видел перед собой заключения от сразу нескольких врачей, было тому доказательством. Теперь даже стало понятно, отчего сын на него так странно косился в первую минуту их встречи у порога. Внезапная мысль о том, что собственный ребёнок не узнал его заставила испытать необъяснимую тревогу. И как же он сразу не заметил? Ведь всё было точь-в-точь как двадцать лет назад с Сорой. Сначала она тоже приветливо ему улыбалась, но уже через месяца три еле-еле могла заставить себя вспомнить хотя бы первые буквы имени своего родственника. И взгляд у неё был таким же потерянным, таким же... постепенно пустеющим. — Здравст... п-привет... э, — женщина помолчала, в панике забегала глазами, так как поняла, что в очередной раз забыла имя. — Цука... нет, не то. — Цукаса — это мой сын, Сора. Я Тамоцу, — нисколько не обижаясь на неё, блондин всего лишь грустно улыбнулся ей. — Ах да!.. Верно-верно, да. Тамоцу, Тамоцу, да, Тамоцу... И пока она ещё несколько раз вот так повторяла его имя, будто бы уже не могла остановиться, мужчина ощутил резкую боль в горле. Странный ком чуть ли не душил его, но показать слабость хотя бы на секунду он себе не позволил. Вместо этого буквально заставил свои до этого дрожащие губы замереть в улыбке: — Ты, наверное, очень хочешь увидеть Цукасу, раз так часто его вспоминаешь. Ха-ха, не переживай, он тебя ещё навестит! Неужто с его сыном случится то же самое? Точнее... с ним это уже происходило. А он, отец, даже не заметил, не понял этого. Да, они давно не виделись вживую, но мужчина был более чем уверен, что его это не оправдывало. «Это кошмар. Это самый настоящий кошмар. Может, я сплю? — думал про себя Тамоцу, максимально стараясь не показывать то, как на него накатывала истерика. Он не мог сейчас упасть в грязь лицом прямо перед двумя парнями, которые точно страдали куда больше него. — Сначала болела Саки, потом умерли Сора и Мира... и вот теперь Цукаса. Даже моего бедного Цукасу жизнь не пожалела, — блондин ещё раз, на всякий случай, пробежался глазами по тексту на бумаге, но изменений, как и ожидалось, там не нашёл. — Может, наша семья проклята? Нас точно кто-то проклял. Сначала я думал, что страдают только по женской линии, но теперь болеет и Цукаса... видимо, я следующий. На нас всех точно какое-то проклятье...» — Нет, послушайте, — Тамоцу практически заставил себя перестать только думать. Всё-таки стоило сказать что-то, чтобы сын и зять не переживали. — Наверняка есть какое-то лекарство. Сора умерла двадцать лет назад, за это время должны уже были– — Лечения нет, пап. И не будет... врачи даже не могут точно определить причину болезни, — сразу же блондин разрушил любые надежды и мечты. Акито отвёл взгляд и еле сдержался от того, чтобы не закусить губу от досады – ему эти слова тоже не приносили ничего, кроме боли. — Но... Цукаса, как же... но ведь должно же быть хоть что-то, должно... — Прости меня. Ничего нет. Мне правда жаль... И Акито, и Тамоцу внезапно сообразили, что плечи актёра дрожат как-то слишком неестественно — он из последних сил сдерживал себя от того, чтобы не зарыдать. Отец сорвался со своего места и, подбежав к сыну, принялся тараторить: «всё хорошо, тебе не за что извиняться, ты же ни в чём не виноват», но не было гарантий, что Цукаса действительно его слушал. Скорее всего, он, как и обычно, воспринял ситуацию по-своему, решил, что разочаровал и расстроил всех людей в мире, а также в конец разрушил репутацию звезды. Слушая как муж продолжал извиняться вновь и вновь за то, что даже не мог контролировать, Акито еле смог удержать себя от того, чтобы не ударить кулаком по стене со всей силы. *** У людей, конечно, не выходило жить спокойно, пока они не знали, что происходило в жизни их любимых знаменитостей. Внезапный и одновременный уход сразу шести крайне известных в шоу-бизнесе личностей вызвал прямо-таки животный интерес у папарацци и прессы в целом. Однако Акито было плевать на переживания остальных людей, так как его пока волновало исключительно состояние семьи. Парень, если и попадался под прицелы камеры по собственной неосторожности, не отвечал ни на один из вопросов и старался почти сразу же сбегать. Саки и её подруги делали то же самое. Цукаса и вовсе боялся такого внимания людей к себе — всё-таки он давно уже забыл, что добился каких-то серьёзных высот (ему постоянно приходилось напоминать). Рыжеволосый понимал, что теперь актёра нельзя было выпускать одного на улицу, иначе только бог знает, чем это всё может позже обернуться. Слухи и так ползли быстрее, чем хотелось бы. Не хватало ещё попасться каким-то назойливым фанатам, жаждущим узнать, что происходило в его семье... Тенма и без того серьёзно стрессовал. Каждый раз, когда больница просто-напросто упоминалась в разговоре, блондин вёл себя не очень адекватно. Ему очень не хотелось туда идти. Это место было связано исключительно с ужасными воспоминаниями о том, как часто его сестра находилась практически в предсмертном состоянии, одиночеством и страхом за жизни Саки и родителей. Цукасе не нравилось навещать это место. Потому неудивительно, почему он всей душой ненавидел прохождение всяких анализов, тестов, обследований и собеседований с докторами. И всё же ему приходилось делать это так или иначе. Сегодняшний день не был исключением. Цукаса вновь сидел у кабинета и ожидал, когда же его примут. Это очень раздражало. Его семья всё не сдавалась, искала хоть какое-то лечение, отправляла к разным докторам, лишь бы блондину стало хоть немного легче. Но облегчения нигде и никогда не было. — Тенма-сан, Вы можете пройти, — рыжеволосый вдруг дрогнул потому, что голос показался ему уж слишком знакомым. Удивлённо поворачивая голову, Акито пересёкся взглядом с коротковолосой девушкой, чьи глаза узнал бы из тысячи. «Асахина-сэнпай» застыло у него на губах. Вслух ничего сказать так и не вышло. Но, кажется, и не требовалась потому, что она уже узнала, кем он является. Сопроводив блондина внутрь кабинета и получив разрешение отлучиться, девушка вскоре вышла в коридор вновь. Теперь, чтобы присесть рядом с Акито и немного побеседовать. Всё-таки они оба так давно не виделись. Последний раз был... лет двенадцать назад? Тенма не пересекался с подругой своей сестры в реальной жизни, да и особо близок с ней никогда не был. Тем не менее, она всё ещё не была ему чужим человеком, поэтому поговорить с ней хотя бы немного хотелось... особенно учитывая, что на похоронах этого сделать не вышло. — ...Вы очень изменились, Асахина-сэнпай, — произнёс рыжеволосый, чтобы начать беседу. Девушка похихикала и сказала, что излишняя вежливость была ни к чему и обычное «Мафую» её вполне устроит. Всё-таки они ведь давно уже не учились в школе, да и разница в возрасте была всего лишь в год. — Да, верно... э, что ж, тогда Мафую-сэнпай. Ты изменилась, правда. Я запомнил тебя только с длинными волосами и в школьной форме, а теперь ты... — Обычная медсестра. Пока опыта у меня немного, всё-таки я выпустилась не так уж и давно... но работа меня вполне устраивает, — с улыбкой ответила ему девушка. — Медсестра? Но ты ведь... хотела быть доктором, разве нет? Взгляд Асахины моментально помрачнел, но, кажется, она не хотела показывать этого слишком явно. Этот парень не приходился ей слишком близким человеком, но всё же... отвечать надо было в любом случае. Помотав головой, дабы отогнать плохие мысли, медсестра вновь слабо улыбнулась: — Того хотела не я, а мои родители. Они желали мне лучшего: большую зарплату, репутацию и статус, но... — на миг улыбка Мафую дрогнула и приобрела вид горькой ухмылки. — Я не оправдала их ожидания. Решила следовать своим желаниям. — Вот как... рад за тебя. Отстаивать своё полезно. Но как родители отреагировали? Я как-то слышал от Эны, что они у тебя не самые, ну, понимающие. — ...что ж, как бы сказать? Реакцию отца я не совсем помню, а вот матери... — Что ты такое говоришь, Мафую? Мы уже обсуждали это с тобой, когда тебе было семнадцать, но, кажется, до тебя не дошло. Ты не понимаешь, сколько сил и денег, и надежд в тебя было вложено. А ради чего? Ради того, чтобы ты в конце концов стала простой медсестрой?!.. — гнев матери пугал, но девушка стояла на своём до последнего. Хотя бы раз ей следовало дать отпор этой женщине. Неважно, чем всё кончится... Асахина просто уже не хотела это терпеть. Не в момент, когда одна её подруга умерла, другая находилась в ужасном состоянии в больнице, а третий друг и вовсе размышлял о том, чтобы наложить на себя руки в скором времени. — Ты же была такой хорошей девочкой... что с тобой стало? Кем ты стала? Моя Мафую бы никогда такого не сделала!.. Это всё твои друзья виноваты. Я знала, знала с самого начала, что общение с ними ни к чему хорошему не приведёт, это они тебя– — Замолчи! Хватит... мама, перестань, просто заткнись!.. Асахина ещё раз помотала головой. Ей эти воспоминания были не к чему, особенно сейчас. И всё же, несмотря на то, что девушка старалась сохранять спокойствие и уверенность на лице из последних сил, рыжеволосый всё равно легко читал её по одним только глазам. — Она отреагировала не очень хорошо. Мы долго ругались, она всё ещё надеялась изменить моё мнение, но... Я давно поняла, что если не давать отпор, то она продолжит до конца дней контролировать мою же жизнь. Мне с самого начала не надо было слушаться мать во всём, — медсестра выдохнула и, немного помолчав, словно раздумывала, какие слова ей выбрать (да и следовало ли вообще делиться проблемами дальше), всё же продолжила: — Меня спас один лишь Мизуки. Если бы не он и его семья, не знаю, где бы я жила... — «и жила ли вообще» хотелось добавить ей, но она вовремя смогла удержать это желание при себе. — Тебя, что... выгнали из дома? — ужаснулся парень. В ответ получил лишь грустный взгляд, который был громче любых слов. Акито быстро понял, что история там была крайне долгой, да и его не касалась. — Это уже не так важно. Это всё в прошлом. Я, в любом случае, больше не общаюсь с матерью. Лишь отец... иногда спрашивает, как у меня идут дела. «Надо же, она почти как я, — подумал про себя рыжеволосый. — Необычно, что наши судьбы немного похожи в этом плане, — однако после он чуть получше обдумал предыдущие слова девушки. — Она жила с Акиямой... хах. Акияма и слова об этом не проронил. Вот же скрытный чёрт, ни одного секрета из него не вытащишь». Желая побольше узнать про школьного друга, Акито попросил Мафую продолжать свой рассказ. — Ну... как я и сказала, Мизуки мне помогал. Эна и Канаде исчезли из моей жизни, родители разочаровались во мне, идти некуда. Я была, как... — на момент юная медсестра прервалась, чтобы еле скрыть свою улыбку. Казалось, словно она вспомнила о чём-то из далёкого прошлого. — Котёнок. Да, как брошенный котёнок. Но Мизуки нашёл меня и разрешил жить у себя. Конечно, потом я нашла подработку и старалась за многое отплатить, но... поначалу я была настоящей обузой для Мизуки и его семьи. — Не говори так, Мафую-сэнпай, никакая ты не обуза. Ты — подруга, которой Акияма искренне хотел помочь. Уверен, что он только и делал, что ломал голову над тем, как это сделать, — на это девушка согласно покивала потому, что это была чистейшая правда. — Мизуки действительно много думал о решениях моих проблем. Наверное, из-за того, что стал ходить к психотерапевту. Э, ну, точнее... по сути, твой муж заставил его туда ходить. «Ах да, точно... — словно вспоминая этот момент прошлого только сейчас, подумал про себя Акито и вмиг улыбнулся. — Я совсем забыл, что Акияма тоже ходил к психотерапевту, как и я». — ...это уж точно. Цукаса буквально закинул нас в кабинет врача и сказал, что выходить нельзя, пока не вылечим свои проблемы с головой. — Фу-фу, вот как, — тихо хихикнув, произнесла девушка. — Но, знаешь, я даже рада, что он так поступил. Он ведь и мне помог, — Мафую опустила взгляд вниз и чуть прикрыла глаза, как будто готовилась о чём-то задуматься. — Мизуки помогал мне советами и упражнениями от своего психотерапевта. И, что ж... думаю, мне правда стало легче спустя какое-то время, — внезапно ни с того ни с сего она выдохнула и тон её голоса с весёлого сменился более меланхоличным. — Тенма-сан всегда всем помогал, даже если и не напрямую. Мне он помог дважды. Ведь, знаешь, один раз, когда я смотрела его шоу, мне... на пару секунд стало очень спокойно и радостно. — Д-да, он всегда... был человеком, который никого в беде не оставит, — рыжеволосый, изо всех сил стараясь игнорировать то, как резко намокли глаза и затряслись губы, всё ещё старался улыбаться. Нельзя было дать себе слабину. Асахина ведь терпела. Значит и он был вполне себе в состоянии это сделать. Девушка, замечая резкую смену эмоций своего кохая, и сама нахмурилась. Но только из-за того, что поняла, что наговорила лишнего. — Акито-кун, ты прости, что я так резко это сказала. Я знаю твою ситуацию, так что... — она обдумала, что бы такого ей сказать ещё, но ничего особо значимого в голову не пришло. — Прости. Но не переживай, мы будем делать всё, чтобы он страдал как можно меньше, — после этого Асахина вновь показала ту слабую, еле заметную, но всё же улыбку. — Если что-то случится или Тенме-сану понадобятся дополнительные проверки, я постараюсь быть рядом с ним. Если нужно будет, я объясню что-то, что ты не понял со слов доктора и приду в любой момент, когда буду нужна. Всё-таки пациенты с деменцией... непредсказуемы. Без помощи специалиста придётся тяжело. — А, э, эм... с-спасибо, Мафую-сэнпай. Правда, я признателен, — шок и удивление даже заставили парня забыть о том, как ещё минуту назад щипали его глаза. — Ну что ты, я не делаю ничего сверхъестественного. Помогать людям — моя работа. — И ты с ней справляешься на все сто. Ты хорошая медсестра, Мафую-сэнпай... твои родители придурки, если не хотят этого понимать. Помотав головой, девушка в очередной раз сказала, что это уже не имеет значение. Даже несмотря на то, что ей до сих пор было стыдно перед мамой, которая «всего лишь желала ей только самого лучшего», всё уже давным-давно в прошлом. Она сама выбрала такую жизнь, никто не заставлял её ругаться с мамой и навсегда уходить из дома, не оглядываясь назад. Родители не виноваты... возможно. Асахина не знала точно, но винить этих двоих смысла не видела. Точно так же, как Эну, которая умерла, и Канаде, которая не сумела выполнить своё обещание. — Самое главное — это то, что я не жалею, что стала медсестрой. Ведь я этого и хотела с самого начала. Просто я... просто... — девушка уже была готова отвернуться хоть всем телом, лишь бы не наблюдать за тем, как свет в глазах Тенмы постепенно гас. — Хотелось бы вернуться назад во времени и написать хотя бы ещё одну песню вместе с Канаде и остальными. — Ох, точно, Йоисаки-сан... Мафую-сэнпай, а что с ней сейчас? Она ведь... жива, да? — с опаской спросил Акито. Хотя было заметно, как что-то в его взгляде уже заметно менялось. При одной только фразе «Канаде и остальные» он, кажется, моментально вспомнил о своей мёртвой сестре. — Смерть Эны для Канаде, видимо, была последней каплей. После этого она пережила такой стресс, что в организме произошёл серьёзный сбой. Канаде жива, да, но останется больной до конца жизни. Чем больше Мафую рассказывала о состоянии своей подруги, тем ярче ужас отражался на лице рыжеволосого. Ещё хуже стало, когда девушка спокойно, словно смирилась с судьбой, говорила: «Сейчас за лечение Канаде платит её бабушка, но... как только её не станет, я сделаю всё, чтобы забрать Канаде к себе. Я давно уже являюсь её медсестрой, так что ухаживать за ней и дальше мне проблем не составит». Слушать это всё было крайне мучительно. В основном, из-за осознания, что не одному ему было тяжело все эти годы, после смерти Эны. Не найдя слов получше, Акито решил, что просто обязан извиниться за смерть сестры. Однако сэнпай лишь одарила его удивлённым взглядом: — К чему извинения? Ничего из того, что произошло, не является твоей виной. — ...является, — грустно улыбнулся ей парень. — Я оставил сестру одну, не был рядом с ней, когда она нуждалась во мне. Наверное, она никогда меня не простит за это. Асахина, сохраняя на лице холодное, мрачное выражение, молчала и хорошо обдумывала, стоило ли ей открывать рот или нет. Её слова звучали жестоко даже у неё в голове. И всё же промолчать она не могла. Выдохнув, медсестра сказала: — Да, не простит, — это заставило рыжеволосого заметно измениться в лице. Улыбка дрогнула, а в глазах мелькнула боль. — Потому что она никогда и не обижалась на тебя, — когда он захотел возразить и поспорить, Асахина прервала практически за секунды: — Думаю, Акито-кун, что это ты не можешь простить сам себя. Ты, как и Мизуки, лечился, но в глубине души... вы оба до конца жизни будете думать, что это ваша вина, — молчание являлось согласием. Наверное, поэтому кохай молчал, не смея даже поднимать вверх взгляд зелёных глаз. — Синдром выжившего ужасен. Мне он хорошо знаком. — Мафую-сэнпай, ты, что, тож– — Но я научилась принимать его, ведь моё чувство вины ничего не изменит. У меня не получится оживить Эну, излечить Канаде и вернуть любовь родителей... что сделано, то сделано. Тенме очень хотелось сказать что-то, хотя бы немного поддержать девушку, но она сама отвергла это предложение. Помотав головой, прямо так и заявила: «Не надо меня утешать. Я потеряла подруг, а ты сестру». Что-либо про Цукасу она говорить не стала, так как понимала, что это явно очень острая тема сейчас. Что ж, за это парень был ей по-настоящему благодарен. — В любом случае, Акито-кун, надеюсь, что ты уже отпустил всё это. Ведь, знаешь, мы просто люди. Мы ничего не можем поменять в наших жизнях, — поднявшись с места, медсестра выдохнула и быстрым движением ладони поправила свою одежду. — Так что ты сильно не переживай и не расстраивайся. Просто живи своей жизнью. — Э-эм, да, верно... спасибо. Тебе тоже всего хорошего, Мафую-сэнпай, — в ответ ему последовала уже привычная улыбка. *** — Му-му, этот суп какой-то странный... — пробормотал Тенма, пока сам с недовольным лицом пытался изо всех сил стерпеть вкус еды. Сестра такому поведению, правда, очень удивилась. — Э, правда? Но он ведь такой вкусный... — Сюда добавили перец. Я его чувствую... неприятно. Саки в ещё большем изумлении уставилась на брата. Буквально минут десять назад она сама ела этот суп, но ни кусочка перца там не обнаружила. Все знали, что Цукаса буквально-таки ненавидел этот овощ. Именно поэтому Хонами бы в жизни не посмела его добавить в еду для актёра. Однако хмурящийся парень, кажется, был другого мнения. Ему точно врали, причём все в этом доме сразу. — Я не голоден, спасибо, — продолжил он, отодвигая от себя тарелку. — Братик, ты же ничего не ел с самого утра! На одном только омлете долго не проживёшь, — в момент запротестовала младшая сестра. — Клянусь тебе, перца тут нет. Давай, съешь хотя бы половину, а остальное мы отдадим Шихо-тян. — Саки, не говори обо мне так, будто я какая-то собака... — Э-э?! У меня и в мыслях такого не было, Шихо-тян! — А собакам можно есть перец? Шихо, скажи, тебе можно есть перец? — Брат!! Пока Акито извинялся перед Ичикой за этот происходящий на кухне спектакль одного актёра, Хонами оправдывалась и заверяла, что точно не добавляла в суп ничего подозрительного. Но этого всё равно не хватало — парень попросту никому не верил и на всех смотрел с подозрением. Даже слова собственной сестры не воспринимал всерьёз. Его мозг кричал ему, что в супе точно находился перец, а это означало только одно: есть он это не намерен. Как бы аппетитно ни выглядело, как бы голоден он ни был, желание съесть «хотя бы половину» отпало быстро. Никто не понимал, почему Цукасе померещились именно перцы. Особенно учитывая, что их действительно не было в супе. — Правда, я не голоден, можете за меня не переживать. У звезды всё в порядке! — блондин как можно скорее попытался выйти из-за стола и, по возможности, убегать во двор. Всё-таки дом Хошино он не знал вообще (несмотря на то, что часто бывал тут в детстве), поэтому места для укрытия вряд ли смог бы найти. — Спасибо за еду, было очень вкусн– — Брат, сядь туда, где сидел! Ты не съел даже двух ложек!.. — Для вас, что, слова звезды ничего не значат?! Сказал же! Не голоде-е-ен!! — Цукаса-сан, я не знаю, чем ещё поклясться, но в супе правда-правда нет зелёных перцев. Пожалуйста, просто поверь мне...! Ичика, наблюдая за всем этим со стороны, не знала, стоило ли вмешиваться. Хотя, даже если бы она попробовала, навряд ли бы это помогло. Только шум прибавится, да и на этом всё... однако Акито почему-то захотел пойти и решить проблему. Но у девушки вышло вовремя его остановить и, слабо улыбнувшись, произнести: — Всё в порядке, мы разберёмся сами, — рыжеволосый, ещё раз глянув на то, что творилось на кухне, был не очень-то и уверен в её словах. — Нас четверо, а он один. Думаю, минут через пять всё же получится уговорить его поесть. — Ну, раз ты так говоришь... и всё же, аргх, Цукаса уже и чувствует то, чего нет. А только недавно казалось, что хуже быть не может. — Э, что ж... в каком-то смысле понимаю тебя. Это правда тяжело, — Хошино чуть помялась, будто думала, что бы такого ей ещё сказать. — Но всё будет хорошо, можешь на нас положиться. Не переживай и навести Тамоцу-сан, как хотел. Акито кивнул ей и, на всякий случай ещё раз оценив обстановку, всё же пошёл своей дорогой. Идти ему, правда, не очень хотелось, ведь было страшно даже подумать, что происходило с мужчиной. Однако оставлять его совсем одного, особенно в такой момент, было бы преступлением. Рыжеволосый хотел хотя бы немного поддержать этого человека, который был ему совсем не чужим. Своего собственного отца он, наверное, не стал бы проведывать, но вот Тамоцу... был другим. За него очень болело сердце, да и переживать о его состоянии было попросту невозможно. Страхи Акито вполне подтвердились, когда он прошёл в дом и его первым делом встретил оглушающий звук телевизора — сигнал о том, что блондин включил его вот так на всю громкость, дабы заглушить свои собственные мысли. Разувшись, парень прошёл в гостиную и убавил звук. И стоило это сделать, как с кухни послышался шорох и вскрик: «тут кто-то есть?!». — Это я, Тамоцу-сан, не переживайте, — показываясь уже в самой кухне, произнёс рыжеволосый. Он, честно, хотел улыбнуться в качестве приветствия, но не смог, так как увидел несколько бутылок сакэ на столе. — А... э, Акито, ты здесь... какими судьбами? — еле спросил мужчина, пока пытался сообразить, что происходило. — Да навестить пришёл. Всё-таки я и за Ваше состояние тоже переживаю. — Хех, — на это светловолосый лишь горько ухмыльнулся. — Зачем за меня-то переживать? Я в полном порядке, в отличие от моего сына... Не найдя, что ответить, рыжеволосый мог лишь сжать губы вместе и виновато потупить взгляд вниз. Ничего более сделать он не мог. Всё-таки весь алкоголь из Тамоцу выкачать нельзя. Оставалось лишь одно: аккуратно присесть на стул рядом и выслушать пьяного человека, побыть с ним немного рядом. У парня редко выходило вот так посидеть с этим мужчиной. С Мирой всегда всё выходило чуть проще и легче. Может, из-за того, что она больше напоминала Цукасу, а Тамоцу каждый день показывал качества и черты точь-в-точь как у Акито. Вести диалог практически с самим собой, только более взрослым, было тяжело, но... он хотя бы старался. — Да и моя дочь... вечно болела. Не было и дня, когда я бы не переживал за неё... — рыжеволосый лишь кивал и, не сводя внимательных глаз с Тамоцу, слушал каждое слово. — Сора умерла, Мира умерла, а теперь я потеряю ещё и Цукасу? Бедный, мой бедный Цукаса... — мужчина хотел потянуться к стакану с сакэ, но, кажется, его самого уже тошнило от всего того, что он выпил. Именно поэтому в самый последний момент он покачал головой и опустил взгляд на стол. — Я даже не могу ему помочь. Я никогда ничем не помогал... — Это не так, Тамоцу-сан, Вы же так много сделали для них всех. Даже для меня– — Но я никогда не делал самого важного. Никогда не был рядом. Это всё, видать, наказание... недостаточно любил, недостаточно заботился — и вот теряю одного за другим. Прежде чем позволить дать себе слабину, мужчина будто вспомнил, что в доме не один. Поэтому, быстро извинившись, повернул лицо в другую сторону: наверное, не хотел показать, что глаза уже стояли на мокром месте. Акито поначалу не знал, что ему говорить, но, как только начал, уже не мог остановить слова поддержки и пустых обещаний, что всё обязательно наладится и будет хорошо. Тамоцу слушал его лишь отчасти, но всё равно улыбался. — Знаешь, Акито, с самого начала ты мне не очень нравился, — ни с того ни с сего вдруг произнёс мужчина, чем заставил юношу искренне удивиться. Скорее, даже не из-за смысла слов, а из-за того, насколько внезапно и чуть неуместно они были произнесены. — Я не молодею, да и устои у меня совсем другие. Но даже так я понял, что ты действительно любишь моего сына, что ты хороший человек. Ты... очень добрый, Акито, даже сейчас, даже к такому человеку, как я. Прости, что не сразу это осознал. — Э, н-нет, что Вы... всё в порядке, Тамоцу-сан, правда, не надо так из-за этого переживать, — всё ещё старался успокоить и подбодрить его рыжеволосый. — Когда Цукаса умрёт, у меня останешься только ты и Саки... поэтому, прошу, не оставляй нас. Пожалуйста, когда мой сын, мой сын, когда он...! Акито всего лишь на мгновение представил, что случится, если Цукаса и вправду умрёт. Такая перспектива была как минимум ужасна. Да что говорить, от неё сразу шли мурашки по всему телу. Если с блондином случится то же самое, что и с Эной и Мирой, а уж тем более с Сорой... рыжеволосый даже не хотел гадать, какова будет его реакция на это. Он попросту не переживёт это. Вспоминая, как Ан страдала из-за смерти Наги-сан, юноша почему-то подумал о Саки. Наверняка она тоже будет так плакать, если не ещё хуже. А что касалось остальных... все (особенно близкие, родственники и друзья) уже давно заподозрили, что в такой, казалось бы, идеальной семье происходит что-то ужасное. И если известный актёр вот так внезапно умрёт– — Нет, этого не будет! — перебил собственные мысли Акито, чем испугал мужчину рядом. — Он не умрёт, Цукаса не умрёт!.. Мы что-то придумаем, что-нибудь сделаем... я поговорю с врачами ещё, поговорю с Мафую-сэнпай, с кем угодно, но... обещаю, я как-нибудь помогу Цукасе, — хоть ему и твердили, что лечения нет, это не значило, что надо опускать руки. — Столько раз в жизни мне говорили сдаться, но я всё равно шёл до последнего. И в этот раз свою тактику не поменяю. Всё... обязательно будет хорошо — как-то, я не знаю как, но как-то — и мы все вернёмся к своей работе. Я и Саки продолжим петь, а Цукаса снова будет актёром. Я обещаю. — Обещаешь... значит. Ты правда это обещаешь? Рыжеволосый с грустью взглянул на мужчину, но после, сразу меняясь в лице (даже взгляд стал более серьёзным), согласно кивнул. *** Однако, как бы Акито ни клялся, что обязательно придумает, как помочь, по-настоящему ничего сделать он не мог. Каждый день возился с альбомами, фотографиями, пытался заставить Цукасу перечитать дневник хотя бы один раз, хотя бы пару страниц, но всё сводилось к тому, что муж больше раздражался, нежели действительно пытался вспомнить какие-то вещи. Блондин, к сожалению, уже совсем забыл английский, но показывать этого и казаться совсем уж жалким не желал. Поэтому ему проще было на миг вспылить, придумать любую причину не открывать дневник и закрыться в комнате, где никто не мешал белому шуму и писку в ушах медленно сводить его с ума. Мафую советовала (хотя, скорее, прямо-таки настаивала), что пусть пытаться восстанавить чужую память — это хорошо, нельзя делать это насильно и нетерпеливо. В дни, когда рыжеволосый совсем не терялся и чувствовал, что ещё чуть-чуть и точно сорвётся, приходилось просить добрую медсестру прийти хотя бы на полчаса. То ли по старой «дружбе», то ли из чувства долга, то ли по доброте душевной девушка всегда соглашалась. Она помогала как Акито с его нервозностью, так и Цукасе с тем, чтобы он успокоился и попытался прочесть хотя бы пару важных предложений о свадьбе или о том, что уже давно являлся знаменитостью. Так как Асахина знала английский, ей было легко и успокаивать своего пациента, и одновременно заново обучать его основам этого языка. Благодаря её терпению, Тенма запомнил пару слов (некоторые даже были достаточно сложными). Конечно, не было гарантии, что он не забудет их все через неделю или две, или вообще через три дня, но всё же... даже такой временной мелочи стоило радоваться. Мафую, на самом деле, очень восхищалась способностям Цукасы оставаться в более-менее здравом рассудке даже на таких стадиях Альцгеймера. У неё, конечно, имелась теория, почему так вышло: всё дело в мечте и работе блондина. Всё-таки он учил различного рода сценарии, стихотворения и тексты песен с самого детства, а ещё мог запомнить какую-нибудь теорию или тему за несколько минут до школьного теста, а это всё неплохо развивало память. Не будь Тенма актёром и не занимайся он всем этим с ранних лет, то стал бы замечать ухудшения — куда более ужаснее, чем сейчас — гораздо раньше. Акито тоже не мог не восхищаться. Но при этом не знал, следовало ли ему радоваться, что актёрство помогало Цукаса продерживаться в адеквате настолько долго, насколько было возможно, или же грустить из-за того, что не вышло раньше заметить, что с блондином творилось что-то ужасное. — Не могу взять, — с заметной досадой и разочарованием в самом себе произнёс блондин, пока сверлил взглядом палочки для еды. Как бы он ни пытался, нормально уложить их в ладони попросту не получалось: они падали, давили на пальцы, тряслись, а потом и вовсе сломались, так как Тенма от злости сломал их напополам. Тогда его мужу, тяжело выдыхая, пришлось взять новые и вновь протянуть вперёд в надежде, что хоть с миллионной по счёту попытки что-то всё же получится. — Знаю, Цукаса, но попробуй ещё раз. Я помогу тебе в этот раз. — Не могу взять, — всё равно запротестовал Тенма, будто понимая, что и с этими палочками повторится та же история. — Не могу, не могу, не могу взять. — Цукаса... — Не могу. Не голоден. Не могу взять, не могу– — Да-да, я услышал тебя с первого раза, дорогой. Нахмурив брови, актёр словно хотел что-то сказать, словно с его языка вот-вот уже готово было сорваться «говори «да» только один раз», но он потерял эту мысль за считанные секунды и потому промолчал. Однако вновь обращая внимания на палочки, поспешил запротестовать в очередной раз. Его желудок недовольно урчал, прося еды, но голода Тенма не чувствовал уже второй день. Есть не хотелось, да и не получалось. Чтобы не слышать, как Цукаса в очередной раз говорит, что «не может взять» палочки для еды, Акито просто решил кормить его сам. Понравилось ли это блондину? Конечно же, нет. Однако выбора уже не было: он ел просто потому, что не хотел видеть, как из-за его голодовок рыжеволосый расстраивался всё сильнее и сильнее. Отчего-то не хотелось видеть этого человека, которого он совсем перестал узнавать и ничего о нём не помнил, грустным. Несмотря на собственное состояние, Тенма больше всего хотел, чтобы этот такой с виду несчастный и, кажется, замученный улыбнулся хотя бы раз. Всё-таки звезда обязана приносить радость всем, особенно таким людям. Но получалось не всегда. Иногда — причины могло и не быть — злился из-за того, что у него плохо получалось справляться с обязанностями звезды. До этого, стоя у зеркала, называл себя бесполезным и никуда не годным, после перешёл на оскорбления, а потом и вовсе начал использовать в речи нецензурные выражения. Причём складывалось ощущение, что Цукаса сам не понимал значение половины из сказанных им самим слов. Он просто выкрикивал их в критику самого себя, будто потерял «фильтр» в речи. Слушать подобное было не то, что неприятно или страшно, а просто... необычно. Ведь актёр крайне редко использовал подобные выражения в речи, всегда придерживаясь какой-то аристократичности в своём поведении. То, что болезнь вынудила его отказаться от всего этого, совершенно не веселило. Брань от Тенмы ощущалась как нечто чудаковатое. Бывали и моменты, когда блондин мог вспылить по абсолютно малейшей причине. Конечно, все уже привыкли к его громкого голосу, но вот к гневному выражению лица нет... и всё же Акито, выдыхая и пытаясь заверить сначала самого себя, что всё в порядке, каждый раз успокаивал Цукасу. Каким-то образом у него попросту выходило это делать. Нельзя было сказать, что муж ему доверял. Всё-таки он его уже не помнил — мог называть другими именами, даже если рыжеволосый лишь пять минут назад уже уточнял, как его зовут. Более того, Тенма с сомнением слушал, как практически каждый день юноша пересказывал ему то или иное событие, а также объяснял, что они оба вообще-то уже давно женаты. Верить незнакомцу, пусть и такому располагающему к себе, казалось опасной затеей. И всё же актёр никогда не уходил посреди диалога, не отворачивался от Акито, не перебивал и не говорил, что устал слушать. Вместо этого он внимательно изучал каждую черту лица, пытаясь то ли вспомнить, то ли запомнить, иногда кивал или, если какая-то история увлекала его, задавал как можно больше вопросов. Отношения у них были странные. Особенно учитывая, что теперь Акито не спал вместе с Цукасой — боялся повторения того утра в Америке. Впрочем, особо юноша не жаловался. На футоне было не так уж плохо, хоть и непривычно. Да и к тому же, постелен он был чуть ли не возле кровати, где лежал муж. Блондин, на удивление, не раздражался от присутствия «незнакомого» человека в комнате, да и в целом в его жизни. Наоборот, бывало даже такое, что... Тенма словно хотел во второй раз познакомиться и подружиться с неизвестным соседом, которого все вокруг звали его мужем. В одну из ночей Акито проснулся от чувства, словно чего-то или кого-то не хватало. Шестого чувства у него явно не было, но каким-то образом он сумел даже во сне почувствовать, что воздух в комнате стал куда холоднее и грустнее, словно из неё ушёл последний источник тепла и света. Потерев глаза и оглядевшись, рыжеволосый вдруг понял, что Цукасы на кровати не было. Хватило буквально пару секунд, чтобы сообразить это, переварить, а после вскочить с футона и выбежать из комнаты. «Он же никуда не ушёл посреди ночи, да? — спросил сам себя Тенма, отчаянно пытаясь на сонную голову вспомнить, где в доме находились выключатели. — Хотя Мафую-сэнпай говорила, что больные деменцией часто сами не понимают, что творят... чёрт, он ведь мог и уйти! Да твою же, где тут включается этот проклятый свет–». Однако все тревоги рыжеволосого вмиг испарились, когда он заметил, что муж сидел на диване в гостиной. Сразу же юноша облегчённо выдохнул и одновременно обругал себя за излишнюю паранойю — кажется, он постепенно превращался в пятнадцатилетнего Цукасу, который переживал за каждый вдох и выдох младшей сестры. И всё же на смену облегчению быстро пришло недоумение. Актёр всё это время сидел в практически кромешной тьме и, как только свет был включён, стал недовольно щуриться. Именно из-за этого и не заметил, в какой момент Акито уже успел подойти к нему. — Ты чего тут делаешь и не спишь? Время-то хоть видел? — на самом деле, рыжеволосый сам не знал, который час уже был на часах. Впрочем, с этим можно разобраться позже. Сначала надо было задать куда более важный вопрос: — И ты... почему в такой одежде? Куда-то собрался, что ли? — Э? Мне надо было надеть что-то более официальное? — Цукаса, как и всегда, улавливал лишь последние вопросы. Первые два и вовсе не помнил – они вылетели из памяти практически за миллисекунды. — Нет-нет, я не про это... почему ты не в домашней одежде? И зачем тут сидишь? Отчего-то грустно опустив взгляд, Тенма выглядел так, словно его серьёзно обидели. Его сонный муж, правда, не совсем понимал, что сделал не так. Потеребив рукава отглаженной рубашки, через какое-то время актёр всё же начал говорить: — Ты мне обещал. Сказал... сводишь в кафе. Поесть эти, как же их, му-му... — Панкейки? — уточнил Акито, и супруг, вмиг поднимая голову вверх, активно закивал. — Э, но когда я обещал это теб...? Погоди. Задумавшись об этом получше, рыжеволосый попытался восстановить последовательность многих своих действий и слов. И, к счастью, даже сонный мозг смог вспомнить, что ещё в Америке, ещё до похода в больницу, Акито действительно пообещал сэнпаю, что они обязательно сходят в местное кафе и поедят панкейков — так сказать, отдохнут и просто проведут время вместе. Но почему Цукаса вдруг об этом вспомнил? Да ещё и в... (юноша повернулся, чтобы взглянуть на часы) четыре утра. С одной стороны следовало бы уложить блондина спать, чтобы он не мучился днём от сонного состояния. Да, это было бы самым разумным решением. Но с другой стороны Акито поверить своим ушам не мог, что его муж всё-таки вспомнил что-то о нём, причём сам. Пусть и такую мелочь, как обещание провести время вместе в кафе, но это уже было каким-то прогрессом. Может быть, советы Мафую и таблетки правда помогали. Может быть, какой-то шанс всё-таки был. Загоревшись счастьем от одной только этой мысли, рыжеволосый совершенно позабыл про свою усталость и сонливость. Акито даже не подумал о возможной реакции мужа, а просто наклонился над ним и, проведя рукой по щеке, легко поцеловал его в лоб. Когда никакой отрицательной реакции или даже шока не последовало, юноша позволил себе остановить лёгкий поцелуй ещё и на губах — что ж, куда деваться, он был искренне рад и очень хотел хоть как-то выразить свою любовь. — Прости, что пообещал, а сам забыл, — произнёс отстранившийся Акито, улыбаясь так счастливо, словно у него сбылось какое-то давнее и очень заветное желание. — Я быстро соберусь, и мы пойдём с тобой кушать панкейки. Найду тебе такое место несмотря ни на что, даже в четыре утра, хех. Тенма, хлопая глазами, внимательно изучал юношу возле себя. «Какой красивый... так сияет. И улыбается, — подумал про себя он. — Ха, вот как!! Будущая звезда всё же подарила ему улыбку!». Вмиг лицо актёра тоже расплылось в довольной улыбке, а глаза, до этого такие потерянные, задорно заблестели. Накрыв ладонь Акито сверху своей, блондин оживлённо ответил ему: — Всё в порядке! Я могу подождать. Звезде не тяжело, — Цукаса улыбался так широко, что уже начинал напоминать привычного себя в прошлом. — Ведь я всё-таки дождался... твоей улыбки! Сжав губы и немного поразмышляв, Акито, в итоге, всё же сдался и поцеловал блондина снова.