всё ещё тот, кого ты любишь

«Неважно, что я делаю, всё ужасно... ненавижу, как же я всё это ненавижу, — думала про себя девушка вновь и вновь, пока усталые глаза разглядывали экран планшета. Стилус чуть ли не треснул в её руке, — вот настолько сильна стала хватка — однако не сломался. К счастью. — Это не пойдёт, надо перерисовывать». Хотя какой был в этом смысл? Даже если она переделает эту работу уже в четвёртый раз, лучше ничего не станет. Может, наоборот, даже хуже. Это злило так, что на глаза чуть ли не наворачивались слёзы. Как же хотелось взять и наконец научиться нормально рисовать. Почему у неё не выходило, как у других художников? Почему она не могла создать шедевр, при этом даже не стараясь и не задумываясь? Почему таким людям, как Футаба или Мафую, или Канаде, или даже Мизуки, везло по жизни больше, чем ей? Вокруг все были такими талантливыми, такими яркими и замечательными. И лишь одна она почти не спала и, заперевшись в комнате, рыдала от собственных способностей. Ну, точнее, от их отсутствия. Дурацкие экзамены. Эна их ненавидела. Они отнимали так много времени, которое можно было бы потратить на совершенствование своих навыков. Из-за подготовки у девушки почти не оставалось возможности рисовать каждый день. Нравилось ли ей это? Абсолютно нет. Стоило только взяться за работу снова спустя дня два или три, как вдруг... ей переставали нравиться всё, что она делает. Отзывы, которых и так было до жгучей обиды мало, также уменьшились. Что она делала не так? В чём ошиблась? Где свернула в своей жизни не туда? Может, когда выбрала быть художницей? Или же когда родилась? Возможно, это всё — просто-напросто её тяжкая судьба, путь, который нужно пройти каждому творцу, чтобы его наконец признало неблагодарное общество. Вот только почему всех остальных творцов давным-давно признали, а её рисунки так и остались никому не нужны? Все творения — всего-то лишь грязные украшения к шедеврам, что друзья создавали без остановки и продыха. Каждый из них был по-настоящему талантлив. Почему не Шинономе? Неужели это какое-то проклятие или же ей просто не повезло родиться на свет такой бесполезной? Думая об этом вновь и вновь, ей казалось, что она попросту сходит с ума. Видать, это её участь — все творцы по-своему безумны: и музыканты, и танцоры, и писатели, и актёры, и режиссёры, и фотографы, и, конечно же, художники. Ох, они, наверное, были главными безумцами среди всех остальных и возможных творческих профессий. И вот ей тоже придётся так или иначе потерять свой разум, но... может, так у неё получится стать талантливой. Может, хотя бы так её кто-то признает. Мысли о похвале грели её грязное, прогнившее изнутри эго. Поэтому, несмотря на то, что рука уже немела, она перерисовывала полноценный арт заново. Плевать, что и сегодня она пойдёт спать в семь утра. Можно и не спать вовсе, но вот сделать обложку, достойную новой песни Канаде, она была просто обязана. «Я попробую другие кисти и, может, на этот раз выйдет лучше, — решила про себя она и в который раз поправила наушники. Мелодия Йоисаки играла там уже... шестой или седьмой час подряд. Это сводило с ума, это было похоже на пытку, но только так можно вдохновиться и нарисовать что-то стоящее. Усталая улыбка мелькнула на лице девушки, склонившейся над планшетом сильнее. — Я обязана сделать всё идеально. У меня тоже есть талант. Я всем докажу, что это так!..» *** Эна понимала, что многим жертвовала, но она всё равно усердно готовилась к своим экзаменам. И было совсем неудивительно, что сдала их хорошо. Конечно же, не так хорошо, как Мафую... результат был выше среднего (этому она искренне порадовалась), но до уровня подруги дотянуться невозможно — это понятно. И всё же это обидно. Асахина страдала из-за подготовки к своим экзаменам, её всё-таки заставили подать документы туда, куда она так не хотела. Даже Кайто не сумел помочь ей за год. Девушка просто избегала вокалоида, как и факт того, насколько же ужасна её мать. Не стоило завидовать кому-то с такой ужасной судьбой. И всё же Шинономе не могла не скрипеть зубами каждый раз, когда сравнивала свои баллы с баллами прилежной ученицы. Даже тут, в чём-то настолько простом — учёбе, ей не хватало таланта. Иногда казалось, что у неё не имелось даже таланта проживать свою жизнь нормально. Это был уже третий университет, где её нагло отвергли. Её документы не приняли и, притворно улыбнувшись, сказали попытаться поступить в другое учреждение. И Эна устроила бы скандал, как и в прошлых двух заведениях, но почему-то на этот раз не решилась. Уж слишком много осуждения крылось в глазах этих людей. «Ну и к чёрту эти элитные вузы! — в мыслях бушевала она. — Подумаешь, не больно-то и хотелось здесь учиться! Я найду место получше, и там все точно оценят мои способности». Однако лето шло. Шинономе всё быстрее и быстрее теряла возможность поступить хотя бы куда-то. Один университет за другим отвергали её, а время всё утекало стремительнее воды. Несправедливо. Это было так несправедливо. Почему даже Канаде со своими не особо хорошими баллами смогла поступить? Айри и Шизуку смогли попасть в нужные и желанные институты с лёгкостью, но это потому что они — айдолы. Тогда почему Футабу — обычную, простую девочка без капли особенности в ней — приняли в престижный вуз искусств? Она рисовала красивее, да, могла показывать в картинах что-то, что у Эны не выходило годами, и всё же почему? Зависть (проклятая, гнилая, мерзкая зависть) практически душила её, но она не сдавалась. Вместо этого слушала песни Канаде вновь и вновь, вновь и вновь, пока сама водила рукой по бумаге. Идей не было, таланта тоже, однако это не повод опускать руки. Пока ещё было нельзя, потому что в будущем у неё просто обязано всё получится. — Как всё прошло? — спросил отец так, словно ему было интересно. Но это, конечно же, лишь притворство. Ему ни капельки не интересно, ему просто хочется в очередной раз вздохнуть и сказать: «я же тебя предупреждал». Он будто считал себя самым умным. Будто только он в этой семье знал всё обо всех, хотя сам-то наверняка даже не назовёт любимые цвета своих детей. Для него Эна навсегда застряла в шестилетнем возрасте, из-за чего все её работы казались детскими каракулями, а Акито, казалось, и вовсе не существовало. По крайней мере общались они так редко, что можно по пальцам рук пересчитать все разы. Сразу почувствовав дикую неприязнь, сравнимую почти что с ненавистью, девушка рыкнула: — Не твоего ума дело. — ...тебе снова отказали, да? — ответа не последовало. — Видишь, я же говорил тебе. Мир искусства полон боли. — Замолчи... — предупреждающе прошипела ему дочь. — Если нет таланта, у тебя не получится выжить. Девушка кинула бумаги в его сторону, но, к сожалению, в лицо или по голове не попала. Она сделала свой бросок так резко, что даже заболели руки. Но на них было плевать, раз они не могли хорошо и умело рисовать. Можно было вообще хоть сломать их — разницы не будет. Тяжело дыша, дочь смотрела на своего отца с таким презрением, какое даже нельзя было описать словами. Эна не будет как её подруга. Эна не будет терпеть такого к себе отношения. — И что ты хочешь этим сказать? Меня так никуда и не примут, просто потому что у меня нет таланта?! Мне, что, теперь сдаться из-за этого?!.. — несмотря на крики, Шиней даже не сменился в лице. Ведь уже давным-давно привык к этим истерикам. — Именно я тебе и говорю, Эна. Тебе уже давно пора понять. Но если до тебя не доходит, то, кажется, с тобой надо быть строже. — Иди к чёрту!! Честно, Шинономе уже думала о том, чтобы ударить отца. А что, было бы неплохо. Акито никогда не нападал на неё в ответ, так что и этот придурок не должен. Если попробует, то получит от матери. И всё же кое-что заставило Эну остановиться на одном месте и буквально замереть: — У тебя нет таланта. Нет даже банального стремления. Неважно, сколько будешь стараться, у тебя ничего не выйдет. Рисование — не твоё, — это заставило девушку растеряться на какое-то время. Пару секунд она просто смотрела в серьёзные, холодные глаза отца и тяжело, сдавленно дышала. Сколько бы раз он это ни повторял, всё ещё было больно как в первый. Наверное, Шинею просто нравилось втаптывать свою дочь в факт того, насколько она бесполезна и никчёмна. Особенно на фоне такого-то гениального художника, как он сам. Эна молчала. Однако вдруг сглотнула ком в горле и тут же её шокированное лицо переменилось на озлобленное. Никто не услышал, как входная дверь открылась. Зато вот до Акито, который только зашёл в дом, отчётливо дошёл крик, полный обиды и горечи: — Хватит вести себя так, будто всё обо мне знаешь!! И это, кажется, был конец разговора. Грозно топая по полу, девушка пошла в свою комнату и не забыла хлопнуть дверью со всей силы — было удивительно, как бедная вещь ещё не слетела с петель. Рыжеволосый удивлённо моргнул, а после чуть боязливо поставил кроссовки в угол. Ему, конечно, не привыкать к таким сценам в своём доме, но сегодняшняя ссора словно показалась какой-то особенной. Возможно, всё из-за того, что старшая сестра никак не могла поступить в университет и получала осуждение за это. Каждая стычка с родителями заканчивалась истериками. Художница переживала за своё будущее — это было очевидно. Сейчас ей просто требовалась хотя бы капля поддержки. И её младший брат, пусть не совсем понимая как дать то, что нужно больше всего, всё равно стоял у двери и спрашивал: — ...ой, Эна, ты как? Всё хорошо? — Отстань, Акито! Ты вообще не лезь в это, уйди!! — но в ответ получал всегда только холод и больше криков. В какой-то момент он так привык к такому состоянию сестры, что больше не вздрагивал, когда она повышала голос. — Вы все, просто оставьте меня уже в покое! Младший Шинономе тяжело выдохнул и решил, что не стоит осложнять свою жизнь ещё и проблемами сестры. Он старался помочь, но ничего не вышло. Его дело — предложить, её дело — отказаться. Так в их семье было заведено. Уходя в свою комнату, Акито уже не переживал, плакала ли сестра или опять била подушку кулаками. Так или иначе, к приходу мамы она просто обязана успокоиться. С ней всё будет в порядке. По крайней мере... в это хотелось верить. *** Вскоре, на удивление девушки, ей всё-таки удалось поступить в творческий университет. Потом и слезами она отвоевала себе место там после долгих вступительных экзаменов. Однако в мыслях застрял вопрос: «а стоило ли оно того?». Ведь даже там ей в лицо заявили, что таланта у неё нет. Даже там, в месте, которое элитным среди художников вовсе не считалось, люди осудили её творчество. Приняли её, кажется, только из жалости. Мать Эны молила приёмную комиссию дать её дочери шанс. Говорила, что, возможно, талант появится по мере обучения. Было вполне ясно, что женщине «поверили» только за увеличенную сумму денег — она заплатила больше, чем обычные абитуриенты. Просто за то, чтобы её бездарная дочь находилась в этом университете. Звучало как-то несправедливо. Неужели всё и вправду настолько зависело от таланта? Неужели нельзя было просто рисовать то, что хотелось, всю жизнь и наслаждаться своим делом? Шинономе хотелось жаловаться, возмущаться, но усталость и разочарование в глазах матери заставили её держать язык за зубами. — Никогда бы не подумала, что однажды буду давать людям взятки... — словно стыдясь собственных же слов, рыжеволосая женщина постаралась как можно быстрее спрятать свой взгляд. — Знаешь, Эна, иногда я думаю, что твой отец прав. — П-прав?.. — искренне изумилась дочь, тихо идущая рядом. — Делать то, что любишь, – неплохо, но мы уже столько потратили, чтобы ты поступила. И кажется, нам придётся потратить ещё столько же, чтобы тебя не отчислили... Ещё никогда ранее Шинономе не слышала так много разочарования в голосе матери. Раньше она всегда поддерживала свою дочь, всегда с улыбкой говорила «мои дети занимаются то, что угодно их душам, никто их не заставляет и не принуждает, и это самое главное», но теперь... теперь что-то изменилось. Теперь женщине было стыдно заглянуть в растерянные глаза Эны. Может быть, она считала своего старшего ребёнка позором? — Ты думаешь, что... я – пустая трата денег? — всё же осмелилась спросить Эна. Хотя сама всё понимала без ответа. Она прекрасно знала, что в этой семье не одна. У неё ещё имелся брат, которому тоже совсем скоро надо будет поступать в университет. И за его обучение тоже придётся платить — этого было просто не избежать, учитывая, что они жили в Японии. Но Акито, в отличие от своей никчёмной старшей сестры, имел талант. Эна видела в нём столько таланта, сколько он не мог заметить в себе сам. Или же просто не хотел осознавать, насколько одарённым являлся. Акито бы никогда не разочаровал родителей. Неважно, что он делал, маме и папе было как-то всё равно. Юноша не зависел от их мнения, и в этом сестра очень ему завидовала. Ей тоже очень хотелось наплевать на слова отца и притвориться, что он ничего для неё не значит. Но, к сожалению, каждый раз Эна приходила к выводу, что её состояние очень зависело от собственных матери и отца. Особенно когда никто не кричал на неё, не ругался с ней, а просто безэмоционально или же вообще молча осуждал её. Так же, как и сейчас, когда мать даже не нашла в себе сил ответить на вопрос дочери. — Пойдём скорее домой, ладно? Акито как раз купил чизкейки... поешь их и успокоишься, — вместо этого пробормотала женщина, всё ещё не смотря на Эну. Это выражение лица, эта интонация, этот избегающий взгляд — всё это заставило юную Шинономе усомниться в том, а правильно ли она поступала. Может, не стоило разочаровывать мать? Но тогда бы пришлось стать как Мафую, а этого хотелось меньше всего. Подстроиться под чьи-то желания — не в стиле Эны. Однако делать всё по собственной указке тоже не приносило радости. Наоборот, у неё возникало всё больше самоуничижительных мыслей: «если бы только у меня был талант... я бы не была такой обузой». Этот приглушённый, тихий голос, всё время преследующий где-то сзади, не покинул Эну даже когда она начала учёбу в новом университете. С самых первых занятий ей стало казаться, что делать ей тут просто нечего. Казалось, словно она попала не в свою среду обитания, словно она должна быть ещё ниже, чем все эти люди. Должна быть настолько низко, насколько возможно. Всю жизнь она только там и была — на самом низу, откуда всеми силами старалась выкарабкаться. Ей приходилось прикладывать в тысячи раз больше усилий, чем другим художникам, друзьям, знакомым, одноклассникам, а теперь ещё и одногруппникам. Всё это скорее походило на какую-то пытку. Каждый день Эна, приходя в маленькую съёмную квартирку, существовала исключительно на силе воли. У неё не хватало желания делать какие-либо иллюстрации для своей группы, но чисто из уважения и чувства долга она садилась за стол и заставляла себя рисовать. Однако же ей было стыдно это делать. Было стыдно брать стилус в руки, было стыдно включать планшет, было стыдно двигать бесполезными, бездарными руками, было стыдно «творить» что-то, в чём не находилось и капли жизни, что-то, что даже никому не нужно было. В любом случае каждая её «картина» — не более, чем украшения к песням её друзей. Они были лучше неё. Все в этом мире были лучше, и одна лишь Эна застряла где-то на грани между «плохо» и «ужасно». Стоило только сесть рисовать, как тут же по щекам начинали катиться горькие слёзы. Они разбивались то об экран графического планшета, то о бумагу на столе. Эна ничего не могла с собой поделать. От несправедливости, что у всех, кроме неё одной, имелся талант, её кидало в истерики. Комплекс несовершенности съедал её изнутри. Особенно когда она видела рисунки остальных людей на своём факультете. Стоило только на миг заглядеться, как тут же зависть застилала карие глаза девушки. Каждый её одногруппник рисовал куда лучше неё. Каждый студент справлялся с работой лучше неё, но не только это задевало. Все они делали это без особых усилий. Им даже не надо было стараться, чтобы считаться лучшими. И, замечая это, Эна понимала, что в элитных университетах ей делать точно было нечего — теперь было уже не так удивительно, почему её не принимали. Если даже в таком простом заведении находились столь талантливые люди, то что же творилось в местах, о которых художники всей страны могли только мечтать? В таких местах должны находиться только такие, как Нацуно Футаба. — Ох, отлично вышло, Тачибана-сан, — с улыбкой произнёс профессор, оценивающий работы каждого студента. — Вот сюда стоит добавить ещё немного света, и всё будет просто идеально. Хорошая работа. — П-правда? Спасибо, сэнсэй! — тут же милая низенькая девушка повеселела так, что на неё даже стало противно смотреть. Эна недовольно перевела взгляд на свою работу. Мафую бы точно назвала это «произведение искусства» грязным. И безжизненным. Девушка и сама понимала, что справилась просто ужасно, что не заслуживала даже капли похвалы. И всё же её недовольная гримаса отвращения на лице говорила о том, что она тоже жаждала услышать хотя бы одно хорошее слово. Она ведь тоже старалась. Так почему никто не пытался хотя бы соврать ей? Почему никто никогда не хвалил её труд? Всю жизнь она жила искусством. Это являлось делом, которое она никогда бы даже не подумала бросить. Она заслужила и похвалу, и талант куда больше, чем остальные. Многие одногруппники заявляли, что рисование даже не было их страстью. Людей, которые поступили сюда «просто потому что», нельзя было сосчитать на пальцах обеих рук. Тем не менее, именно они умели рисовать так, как Эна никогда и ни за что бы не смогла. Их приняли сюда незамедлительно. Их могли бы принять и в более хорошие вузы, но у ребят, к сожалению, не имелось столько денег, чтобы обеспечить себе обучение там. Шинономе просто не могла не завидовать им. Всё это было слишком нечестно. Так нечестно, что по вечерам она рыдала, будто капризный ребёнок. Реальный мир, конечно, все всегда звали несправедливым и жестоким, но девушка не ожидала, что ей лично придётся столкнуться со всеми этими трудностями. «Как они могут быть талантливее, чем я? Как профессора могут хвалить их, но не меня? Я ведь занималась рисованием всю жизнь! Я работала всю жизнь, всё, что я знала, – это только рисование... — негодовала про себя художница, не чувствуя ничего, кроме как ненависти презрения ко всем девушкам и парням на своём факультете. — А их... людей, которые даже не хотели никогда этим заниматься, почему-то считают лучше меня?! Как это вообще может быть честно?!..». Несмотря на всю ту поддержку, которую ей старались оказывать вокалоиды и особенно Канаде с Мизуки, девушка всё равно постепенно начала ненавидеть свои рисунки. Похвала от друзей и виртуальных певцов звучала больше как ложь. Верить в неё бесполезно. Однажды Эна уже доверилась, поверила в себя и теперь оказалась в такой ситуации. Университет быстро спустил её с небес на землю и дал понять, что таланта у него никогда не было. И не будет. Никому не нужно её творчество. Никто его не ждёт. Друзья просто нагло врут ей — наверное, хотят так самоутвердиться за счёт несчастной Шинономе. Общаться с ними уже не было смысла. Всё, что они делают, — это только врут ей. На самом деле им всем будет лучше без неё и её жалкого творчества. Кайто пытался связаться и поговорить с ней, пытался вразумить девушку. Появлялся над её телефоном и на экране компьютера день и ночь, чтобы хотя бы сказать ей наконец успокоиться, прийти в себя и понять, что самоненависть к хорошему не приведёт. Целую неделю Эна притворялась, что не слышала, но в один день не выдержала: — Да отстаньте вы уже все от меня! Я знаю, кто я на самом деле!! Никто никогда не сможет поменять то, что я — полная бездарность, — срывая голосовые связки, сквозь злые слёзы кричала девушка на голограмму. — Эна– — Заткнись, заткнись, умри! Умри, я не хочу больше видеть ни тебя, ни кого-либо ещё!.. Не появляйся больше, Кайто, просто исчезни!! Вокалоид, помрачнев, хотел сказать ей что-то резкое и очень грубое, но решил, что игра не стоила свеч. Шинономе была совершенно не готова к каким-либо разговорам, особенно в таком состоянии. Поэтому, тяжко выдохнув, Кайто сдался и, наконец, оставил девушку наедине с собой. В полном одиночестве, в этой квартире, где она продолжала реветь и проклинать саму себя. *** — Нет настроения рисовать сегодня... — кажется, Эна говорила эту фразу чаще, чем дышала. Но это точно не было что-то серьёзное. Обыкновенный творческий застой, с кем не бывает. — Всё равно ничего за это не получаю. Можно и не мучиться, если никакой отдачи нет. Девушка тяжело выдохнула и потянулась за телефоном. В который раз за день она проверила свой аккаунт с рисунками, но, как и ожидалось, там мало чего поменялось. Почти что пустота. Это убивало последние надежды и веру в себя изнутри. Конечно, Шинономе пыталась себя убедить, что важно не чужое признание, а тот труд, который он вложила в иллюстрации. Но чем больше она старалась заверить себя в этом, тем... меньше начинала верить. Протерев глаза и состроив личико помилее, Эна выставила руку вперёд и быстро сделала несколько селфи. После пробежалась взглядом по каждому из них и выбрало то, которое смотрелось лучше всего. Хотя, если так задуматься, все они были ужасны. Потому что на них присутствовала никчёмная девушка, не имеющая таланта. Один только этот факт искажал и без того уродливое фото. Однако, всё в порядке, несколько фильтров поправят даже такую катастрофу. Вот только жаль, что в реальности фильтров не существовало и почти всё время (что дома, что в университете) Шинономе была больше похожа на оживший труп, нежели чем на нормального человека. — Хе-е... селфи собирают много лайков, причём за такое короткое время, — озвучивала в пустоту художница, пока её пустой взгляд был направлен в яркий экран телефона. Цифры росли прямо на глазах, но почему-то это её совсем не радовало. — Неужели я только на это и гожусь? Неужели меня не за что больше любить? Может быть, это был её удел по жизни? Может быть, никто и никогда не сможет полюбить её за что-то кроме тела и лица. Она не спорила, что удалась внешностью, ведь социальные сети и популярность в интернете подтверждали это практически каждый день. Однако, если быть по-настоящему откровенной, лучше уж быть уродливой или хотя бы неприглядной, как Футаба, чем знать то, каким ничтожеством ты на самом деле являешься. Эна бы всё отдала за то, чтобы выглядеть как её давняя подруга из художественной школы, чтобы... Чтобы быть ею. Ведь тогда у неё появится всё: и талант, и страсть к рисованию, и хорошая семья, и обучение в элитном университете, и юность без ментальных проблем, и друзья, которые никогда ей не врали и не обманывали. Всё это звучало как идеальная жизнь. Та жизнь, которую Эне не суждено было получить, как бы она ни страдала. Кто-то однажды сказал ей, что однажды вся боль окупится, но почему-то этого всё не происходило. Почему-то она всё ещё мучилась, пока светлое будущее было уже настолько далеко, что его невозможно увидеть. Или хотя бы притвориться, что видишь. Интересно, сколько ей ещё придётся страдать? Сколько её ещё будут держать в тюрьме под названием «существование»? Сколько ей ещё задыхаться от зависти к другим, а после винить себя за то, что подобные чувства вообще появились? Волосы Эны уже достаточно отросли, что позволило ей заплетать их в две низкие косы. Но этого было недостаточно. Длины всё равно не хватало, чтобы стать копией Футабы. Цвет волос был другим, как и цвет глаз... ох, именно в этот момент Шинономе начала завидовать уже своему брату. А точнее тому, что именно ему достались красивые зелёные глаза. Почему-то именно он сиял, пестрил цветами и страстью, в то время как его старшая сестра теряла все краски и увядала от апатии ко всему. Это было так несправедливо. Она тоже хотела иметь зелёные глаза. Может, не такие яркие, как у самой Футабы, но... так она хотя бы стала чуть более похожа на талантливую девушку. Что касалось гардероба... Нацуно одевалась почти так же, как Асахина. Эну эту бесило, но одновременно и радовало. Купив себе длинную юбку и зелёную кофту, — вещи, которые бы она ни за что не подумала заиметь в своём гардеробе ранее — художница почему-то вдруг ощутила, как внутри впервые за такое долгое время стало теплее. Так она смогла пародировать сразу двух людей, которым завидовала до дрожи в коленках. Разве не чудесно? Разве она некрасива? Разве она не самый гениальный и талантливый человек на свете? Кружась вокруг зеркала, при этом придерживая юбку, чтобы всё-таки сделать её хотя бы немного короче (так было комфортнее и привычнее), Эна улыбалась впервые за три месяца. Теперь она выглядит точь-в-точь как талантливые люди. Кто знает, может, если она сейчас сядет рисовать, то и рисунки у неё получатся в сто раз лучше? Но в последний момент Шинономе обратила на одну крайне важную деталь: чего-то не хватало. Чего-то попросту недоставало. Сначала у девушки началась лёгкая паника, пока она старалась отыскать, что же было не так, где же она свернула не туда. Спустя минуту поисков художница получше приглянулась к собственному лицу, и вдруг до неё дошло. Точно. Как же можно было не осознать всё сразу? Её глаза всё ещё имели этот противный карий оттенок. Они всё ещё были грязны, они всё ещё не искрились жизнью так же, как у брата и Футабы. Они всё ещё не были зелёными. «Нечестно! — подумала девушка, почему-то не решившись сорваться на крик. В последнее время она почти не говорила, словно вовсе разучилась. Когда вообще был последний раз, когда из её губ выходил хоть какой-то звук? — Нечестно! Нечестно!! — продолжила она кричать в мыслях, пока гневно прожигала взглядом собственное отражение. — Почему всегда он, а не я?! Почему родители никогда не осуждают его, а только меня?! Почему даже в этом... он лучше меня?! Почему всегда страдаю одна только я?». Её мысли прервал стук в дверь и громкое «Эна-а, ты дома? Открывай, я пришёл тебя проведать». Чем только чёрт не шутит... стоило только подумать о брате, вспомнить его, как он тут же решил появиться у порога её дома. Видимо, специально. Видимо, хотел поиздеваться над ней только больше, хотел в очередной раз похвастаться, что его глаза лучше. Что он сам по себе лучше. Раньше казалось, что Акито — не более, чем почти призрачная тень, но сейчас... сейчас пришло осознание, что он подобен яркой Луне на абсолютно чёрном небе. Если честно, девушке не хотелось открывать ему дверь, но пришлось — совесть заставила это сделать. — ...что с тобой, Эна? Ты когда в последний раз вообще спала? — немного странный и даже грубый способ начать диалог, особенно прямо у порога, но жаловаться художница уже не стала. Младший брат никогда не блистал вежливостью в её присутствии. — Тебя не касается, — сказала как отрезала она, лишь бы не говорить правду. На самом деле спать нормально она не могла уже третий день подряд. — Зачем пришёл? — Сказал же, проведать тебя. Я же знаю, что ты к конце осени всегда еле живая, вот и пришёл поддержать. «Поддержать», значит? Эне не нужна была его поддержка. В их семье нечто подобное не было принято, в этом не было какой-либо необходимости. Поэтому слова брата девушка восприняла почти что во штыки. Не для поддержки он пришёл сюда, а чтобы позлорадствовать над ней, над её никчёмностью — всё указывало на это. Он, разувшись, прошёл внутрь и, быстро оглядев квартиру глазами, выдохнул: — Да уж, ну и хлама тут у тебя, конечно... помочь убрать? — Без тебя справлюсь, — зашипела сестра, чувствуя себя отчего-то крайне раздражённо. — Всё? Проведал меня? Теперь уходи. Обернувшись, юноша получше осмотрел то, в что была одета его сестра. Длинная неприметная юбка, кофта... это совсем не её стиль. Она бы в жизни такое на себя бы не надела, даже под прицелом пистолета. И наверное, знание этого доставало Акито дискомфорт. Он не мог понять, что именно, но что-то было не так с Эной. С ней очевидно что-то творилось — это было слишком легко заметить, а уж тем более понять. Однако она почему-то вовсю старалась скрыть это. На самом деле младшему Шинономе было даже некомфортно находиться в этой квартире. Всё это место было пропитано негативом его сестры, словно она научилась перевоплощать эмоции и чувства в запахи. — Ты неважно выглядишь, Эна... ты ведь ешь что-то, да? — ответа не последовало. У девушки не было ни желания, ни сил разговаривать с братом, из-за чего ему с каждой секундой становилось всё более тесно и душно в этой квартире. Почему-то один только пустой взгляд старшей Шинономе заставлял ужаснуться. — Слушай, может, тебе... хоть волосы подрезать, что ли? А то даже уже не похожа на себя. В этом и был весь смысл, но Акито, живший иной, более радостной и насыщенной, жизнью, этого не понимал. — Не говори, что я должна делать. Ты мне не указ, — фыркнула девушка. Рыжеволосый, выдохнув, постарался убедить её в чём-то, успокоить словами или хотя бы дать знать, что в случае чего он будет рядом. Однако Эна уже смирилась с тем, что помочь ей не сможет никто и никогда. Особенно кто-то вроде её собственного брата, которому самому бы не помешало пронаблюдаться у какого-нибудь врача. — Я сказала уже, отстань от меня. — Эна, но ты, что, сама не видишь? Сама не можешь понять, что ты– — Я сказала тебе отстать! Зачем ты вообще пришёл?! Зачем пытаешься лезть в мою личную жизнь?!.. — девушка начала кричать так резко и внезапно, что её младший брат даже не сразу понял из-за чего именно это случилось. И вдруг с губ сорвалось то, о чём девушка пожалела в ту же секунду, как произнесла. Она и сама не поняла, что заставило её сказать нечто подобное, — как вообще язык-то повернулся? — но она это сделала. — Ты прямо как отец!! Эти слова резанули по Акито больнее любого ножа. Парень резко дрогнул и, моментально заткнувшись, уставился на сестру в ужасе. Зелёные глаза больше не казались такими яркими и живыми. Возможно, из-за того, что в них теперь искрилась ярость. Шинономе ощутил себя так, словно его предали. Все знали, что Эна не любит своего отца. Можно даже сказать, что ненавидит. И вот резко сравнивая младшего брата с этим ужасным человеком, неужели она плавно хотела намекнуть, что ненавидит ещё и его? — Погоди, нет, это не то, что я– — Завались, — перебил её подросток, чей взгляд, да и весь внешний вид, вмиг помрачнел. Он закрывал глаза на многое, что делала сестра – даже царапины, которые она оставляла на его лице. Но такое... оскорбление терпеть рыжеволосый не был намерен. Шинономе и сам недолюбливал отца, поэтому слышать такое было вдвойне больнее. — Понятия не имею, зачем с тобой вожусь. Ты же прекрасно справляешься сама. — Акито, стой, погоди... я правда не хотела!.. Девушка в панике пыталась как-то остановить его, но младший Шинономе её уже не слышал. Закинув на плечо рюкзак и взяв в руки куртку, он даже не обулся нормально. Было плевать. Ничего с ним не случится, он всегда успеет поправить тёплые кроссовки, но уже в не в этой квартире. Всё желание говорить с сестрой, как-то помогать ей отпало сразу же. Обида, парализовавшая изнутри и не дававшая даже объяснить, что было не так, почему его так задел какой-то поступок или слово, не давала дышать. Более-менее хорошее настроение, с которым подросток сюда сегодня, тоже в момент исчезло. Несмотря на то, что Эна говорила про себя, талант у неё всё-таки был. И этот талант назывался: «умение портить всё и всегда». У самого выхода, когда младший Шинономе уже почти выбрался наружу, у художницы удалось за него зацепиться. Она хотела начать извиняться, но не успела потому, что брат грубо отпихнул её руку от себя. — Ты всегда себя так ведёшь. Я пытался помогать тебе всю жизнь, но ты... — он хотел сказать что-то обидное, но в самый последний момент решил, что не стоит. В его голове явно творилось нечто ужасное, однако до конца портить отношения с сестрой он не хотел. — Тц... плевать. Я ухожу. — Нет, Акито, подожди! Мне правда жаль, прости, я не хотела!! — однако в ту же секунду дверь, заставив дрогнуть от неожиданности, с грохотом закрылась прямо перед её носом. Постояв вот так у захлопнутой двери несколько секунд, Эна вдруг постепенно осела на пол прямо на пороге. Ей было плевать, что она пачкала колени уличной грязью, которую брат принёс своей обувью. На самом деле так даже лучше. Тут, среди тусклой грязи, ей было самое место. Она идеально сюда вписывалась, особенно после того, что посмела сказать в лицо Акито. Они оба не питали к отцу любви. Старшая ненавидела, презирала и чувствовала себя ужасно от одного присутствия мужчины в своей жизни, пока младший, ведя себя максимально отстранённо, просто старался не общаться или даже связываться. Но в любом случае факт оставался фактом: сравнение с Шинеем среди них двоих считалось самым страшным оскорблением — чем-то похуже любых ругательств, любых криков, любых драк. Ещё никогда Эна не говорила парню, что он похож на отца в поведении. Это был первый и точно последний раз, но вина и стыд съедали девушку изнутри. Она и сама не поняла, что такого нашло на неё. Она ведь не ненавидела рыжеволосого. Акито... Акито ведь был попросту её чуть грубым, но всё равно хорошим младшим братом. Некий Шиней, разрушивший своей критикой и «помощью» жизнь дочери, и рядом не стоял с таким человеком, как Акито. Так какой чёрт вообще её дёрнул так обидеть брата? Это ведь было... ненормально. — ...ти, прости, прости... — шептала себе под нос девушка, пока безжизненным взглядом смотрела в одну точку. Её телефон гудел и играл один и тот же рингтон уже в которой раз, но она не обращала внимание. Плевать. Всё потому что ей снова звонят друзья. Друзья, которые только и умели, что врать о несуществующем таланте Шинономе. С ними говорить уже не было смысла. Зато вот объяснить всю ситуацию Акито бы не помешало. Он совсем-совсем всё не так. Эна ведь не специально. Эна не хотела. Эна... ненавидела саму себя за то, что вообще позволила себе произнести нечто такое. Теперь из-за её слов Акито наверняка думает, что собственная же сестра ненавидит его, хотя это было не так. Совершенно не так. — Прости... *** Время шло, но Шинономе было откровенно уже плевать. Она совсем перестала посещать занятия из-за того, что зависть душила её. Девушка не могла продержаться и часа, когда слышала похвалу в чью угодно сторону, но только не в свою. Ей нельзя было найти места среди этих людей. Да и принимать они её тоже не спешили. Даже загнанных, стеснительных ребят приняли в коллектив очень быстро, и только Эна... была лишней. Даже её творчество доказывало ей это. В рисунках не было уже ничего, кроме боли и ненависти к этой жизни. Её старались заставить рисовать что-то хорошее, что-то радостное, что хотя бы пыталось соответствовать программе, но девушка не подчинялась. Выделяться и быть ненормальной — прекрасно. Все остальные были идиотами, раз этого не понимали. И Эна, зовя одногруппников «нормальными» идиотами, насмехалась над всеми за это. Её самооценка за день могла несколько раз то взлететь до небес, то отпуститься так, что пробивалось очередное дно. Это всё было настолько неадекватно, что даже смешно в какой-то степени. Становилось интересно, сколько ей ещё понадобится времени, дабы окончательно сойти с ума. Домашние задания Шинономе не делала, занятия не посещала, да и вообще вела себя так, словно не являлась студенткой художественного института. Вполне понятно, что с ней пытались связаться и выяснить, в чём крылась причина ежедневных прогулов, но девушка перестала брать трубки и отвечать в сообщениях. Тогда решили сообщить уже её семье. Конечно, мама была совершенно не рада подобным новостям. Ругалась и интересовалась, почему её дочь не посещает институт, за который вся семья заплатила уже достаточно приличную сумму денег. Эне нечего было на это ответить. Она и сама не знала, почему не могла поднять себя с утра с кровати. Наверное, всё дело в том, что у неё пропало желание рисовать. А вместе с ним и смысл существования. Шинономе винила себя за всё: начиная с того, что не рисовала, и заканчивая тем, что она всё ещё дышит. Для всех вокруг она лишняя. Она — ошибка, трата денег, надоедливая обуза без таланта. Так можно было продолжать до бесконечности, Эна и сама это понимала. Но стоило начать думать об этом, как тут же бросало в слёзы. Это было жалко. Слишком жалко. И чтобы хоть как-то справиться с болью, мучавшей изнутри, девушка решила, что самое время заставить болеть не душу, а тело. Поначалу она пыталась делать это ножом, но ослабшая от голодовок рука еле могла держать рукоять холодного оружия. Да и сильного вреда Эна не смогла себе причинить. Максимум лишь поводила двадцать пять раза по одному и тому же месту так, словно пыталась нарезать свою кожу, но не более. Ничего серьёзного в свой первый раз у неё не вышло. В первый раз было страшно по-настоящему причинять себе вред. Но вскоре мысль о том, что руки, не способные ни на что, заслуживают наказания, засела настолько плотно, что... Шинономе уже более охотно подносила к своей коже что-то острое. Резала она исключительно руки — начиная от ключиц и заканчивая кончиками пальцев. Какое-то время Эна привыкала к боли тем, что водила лезвием для бритья себе по плечам. Волос там особо и не было, поэтому девушка, по сути, срезала именно кожу. На удивление не было ни страшно, ни больно, ни плохо. Было замечательно. Кто бы мог подумать, что наблюдать за тем, как вниз по белой коже бегут тончайшие струйки крови, будет так здорово. Иногда, чтобы почувствовать хоть немного боли, Эна обливала изрезанные места настолько горячей водой, что она казалась кипятком. Белая раковина ежедневно алела, а на руках медленно, но верно, появлялись всё более глубокие шрамы. В какой-то момент Шинономе даже стала заставлять себя есть, дабы иметь силы держать огромный нож. Стоило только наточить его под правильным углом, и он становился лучшим другом на все времена. Вид собственной крови и открытых ран успокаивал. Любая истерика, неважно насколько сильная, быстро сходила на нет — это было почти то же самое, как внезапно окунуться в холодном водоёме и протрезветь. У нормальных людей бы уже давно началась истерика, но только не у Эны. Она уже давно стала неадекватной, ненормальной. И, кажется, институт тоже это заметил. Им не нужны были студенты-прогульщики, которые не сделали ни одной работы. Да и у которых не имелось таланта, чтобы вообще начинать что-либо делать. Когда Эна не сдала экзамены (просто не пришла на них, ведь так и не смогла подняться с кровати в тот день), её всё-таки отчислили. Кажется, терпение каждого лопнуло, но, в целом, винить их было крайне тяжело. Шинономе, если так подумать, была даже счастлива. Теперь её хотя бы не гложило чувство вины и мысли о том, что нужно быть на занятиях, а не дома в кровати, в окружении гниющих бинтов и тёплого-претёплого одеяла. Теперь было спокойно от осознания того, что больше ей не придётся слушать, как некоторые студенты шептались за её спиной или хихикали, когда у профессоров не находилось слов похвалы, а только критики. Зато придётся слушать то, что на это скажут её родители, не оставившие всё так просто. Вместо этого они заставили Эну прийти в её старый дом, который она так мечтала забыть, и серьёзно поговорить по поводу её отчисления. Хотела ли она объяснять хоть что-то? Абсолютно нет, но её мнение не учитывалось. — ...где Акито? — было первым, что спросила девушка, вместо того, чтобы поприветствовать родителей. Ей так-то было плевать на них двоих, но вот встретиться с братом лично очень хотелось. На сообщения он ей практически не отвечал. А если что-то и было, то всё звучало так сухо, насколько возможно. Это ранило Эну, хоть она прекрасно понимала, что виновата сама. — Он гуляет с друзьями, — кратко ответила мать так, словно старалась скрыть факт того, что она сама внушила сыну уйти сегодня из дома несмотря ни на что. — Ему не надо всё это слушать. И не надо недолюбливать отца ещё больше из-за тебя. — Из-за меня? Так это, что, теперь моя вина? Я практически воспитала его и дала ему больше, чем отец когда-либ– — Речь сейчас идёт не об Акито, — строго перебил её Шиней. Но в ответ девушка лишь одарила его взглядом, полным презрения. — Ах ну да, конечно. Речь никогда не будет идти об Акито, — с сарказмом, который рекой лился из её рта, практически прошипела юная художница. — Вы двое не заботитесь о своём сыне... вы вообще хоть помните, что он у вас есть? — Хватит, Эна. Мы позвали тебя, чтобы обсудить твоё отчисление. Девушке очень хотелось съязвить или сказать хотя бы ещё какое-то слово, но строгие взгляды родителей остановили её. Выдохнув и, наконец, сев за стол, Шинономе решилась их выслушать. Пусть и понимала, что именно сейчас услышит. Да, она — полное разочарование, но это можно понять и без слов мамы и папы. Особенно в таком-то возрасте. — Я уже говорила тебе это, Эна, но твой отец действительно был прав, — художница недовольно поморщилась и, чуть надув щёки, как обиженный ребёнок, отвела взгляд. — У тебя нет таланта. Даже твой университет сказал то же самое. — Ну и что? Мне, что, теперь бросать всё только из-за отсутствия таланта? — Именно это тебе и стоит сделать. Таланта к рисованию нет, поэтому выбирай что-то другое, — лицо Шинея не выглядело злорадственно. Нет, у него попросту был взгляд человека, который убедился в том, что предвещал ещё годы назад. Счастья в этом мало, но зато он хотя бы смог доказать, что был прав. — Я не умею ничего, кроме как рисовать... — тихо-претихо шепнула в ответ Эна, чем вдруг разозлила маму. — Ты и рисовать не умеешь, но это не должно быть нашей проблемой!.. Дёрнувшись от такого резкого и внезапного вскрика, юная Шинономе сначала удивлённо смотрела вниз. Но после всё же осмелилась поднять взгляд на лицо матери. Особой злости найти там было нельзя, зато вот разочарование... его было так много, что девушка вдруг поперхнулась им. Какое-то время было тяжело дышать — пришлось помогать себе, при этом изо всех сил стараясь не показаться странной, не потерять последние крупицы своей репутации перед родителями. Ей нельзя сейчас ударить в грязь лицом. Она же не Мафую. Она может дать им отпор. Ей вообще плевать на то, что мама с папой думают. — Ох, я просто должна была послушать твоего отца, когда ты ещё была в средней школе... — добавила мать так, как будто хотела этим добить дочь. — У Эны никогда не было даже задатков, чтобы стать хорошим художником, — теперь Шиней, словно окончательно разочаровавшись, и вовсе принялся говорить о дочери в третьем лице. Даже несмотря на то, что она сидела прямо напротив него и всё слышала. — И никогда не будет. Поэтому её и отчислили. — Но я могу... всё ещё могу пойти в другой университет... Шинономе сжимала и мяла ткань своей юбки изо всех сил, чтобы не втыкать собственные ногти в кожу. Увы, это не помогало. Теперь только боль и кровь — её успокоительные. Однако прямо тут резать себя было нельзя. Родители начали бы отчитывать и ругать её только сильнее, и ничего более. Так что не надо даже пытаться показать, что что-то было не так. Сейчас надо было держаться до последнего. Мама и папа обязаны понять, что Эна прекрасно справляется без их указки и мнения. — Нет, не можешь. Эна, пойми ты это уже, — выдохнула отец и, только после того как потёр нос, продолжил: — Ты не умеешь рисовать. Я хочу, чтобы ты приняла реальность. Если не можешь делать что-то, просто сдайся. — Но я не хочу сдаваться!.. Рисование – это моё всё! Я не буду сдаваться только потому, что ты мне так сказал, — недовольно закричала на него в ответ художница. Она вдруг ощутила, как слёзы будто бы обожгли её глаза, но всё было в порядке. Самое главное – стоять на своём до конца. — Эна, это должно прекратиться. Найди себе другое направление. Пой песни, займись танцами или стань учительницей. Но пойми, что рисование не для тебя. Оно никогда не было для тебя. На языке девушки так и вертелось это язвительное «тогда для кого оно вообще?», но произнести его вслух она почему-то так и не осмелилась. Странное чувство внутри съедало последние остатки её уверенности в себе... если нечто такое у неё вообще когда-то было. И мать, и отец убивали её последние надежды на то, что, возможно, жизнь ещё не так плоха. Возможно, если просто кто-то поможет ей, то получится как-то выбраться из этого ужаса. Но родители и даже брат отказывались от неё. Они больше не собирались помогать ей, спасать её. Да, это её вина и ничья больше. Однако неужели было так тяжело принять её такой, какая она есть, и решить её проблемы? Хотя бы раз. — Мы делали на тебя такие ставки, — говорила рыжеволосая женщина так, словно обсуждала какую-то вещь, а не собственную дочь. Почему её голос вдруг стал таким безразличным? Почему она теперь казалась хуже матери Асахины? И почему Эна наконец в полную меру понимала, как тяжело было её подруге всё это время? — Так в тебя верили, думали, что у тебя и вправду что-то получится, но ты... ты всё разрушила. — Я... я... «И ты, что, просто позволишь им решать за тебя? — недовольно интересовался у неё голос в голове. — Хочешь стать как Мафую? Хочешь, чтоб тобой попрекали, чтоб указывали тебе как жить? — казалось, словно с ней говорил Кайто, но нет... это были уже не более, чем галлюцинации. Что ж, отчаяние и не до такого доводит, не правда ли? — Если не поставишь их на место и не докажешь свою правоту, тебя сломают. Тебя лишат единственного смысла жизни». — Я... гх... вы ничего обо мне не знаете!! — резко соскочив со стула и ударив обеими руками по столу, закричала девушка. Мать шикнула на неё и сказала успокоиться, но этот приказ был проигнорирован. — Заткнись, заткнись, заткнитесь вы оба!! Вы ничего не знаете ни про меня, ни про Акито! — вновь вспоминая брата и то, как сильно она его обидела, художница ощутила себя ещё хуже, чем до этого. — Вы думаете я этого хотела?! Думаете, я хотела быть обычной пустышкой?!.. Это ваша вина! Вы родители меня такой!! — Эна, хватит. Просто прими, что ты бесполезна в рисовании, и успокойся, — холодной, отстранённый, как будто совсем незаинтересованный тон отца только сильнее разозлил Шинономе. — Заткнись, я ненавижу тебя! Никогда не хочу вас больше видеть!! И с этими словами Эна, игнорируя крики родителей, скорее побежала к коридору. Там она наспех обулась и оделась, после чего, не оглянувшись даже раз, выбежала из дома. Было так иронично, что она вела себя точь-в-точь как Акито, который также сбегал из её квартиры после ссоры. Всё-таки, пусть и не похожи внешне совершенно ничем, ментально они были настоящими близнецами. Почти что зеркальными отражениями. Шинономе было плевать на родителей и их мнение. Оно не волновало её. Вовсе нет. И ей совсем не было обидно и больно слышать это всё. Нет, сейчас ей хотелось только нормально поговорить с младшим братом и заслужить его прощения. Вот только навряд ли это случится. Наверняка мама с папой теперь будут запрещать Акито общаться с «позором семьи». Да, для них она стала разочарованием. Но всё в порядке. Больше позорить она никого уже не будет. Да и появляться в их жизни тоже, ведь это был последний разговор между Эной и её родителями. *** — Это невозможно. Как же надоело. Я просто хочу нормально поспать...! — после этих слов Эна гневно кинула подушку куда-то в стену. Сей ужас продолжался уже вторую неделю. И Шинономе, честно, ощущала, что ещё немного — и она действительно сойдёт с ума. Раны на руках не давали ей нормально спать из-за боли, которую приносили. Да ещё и постоянно приходилось мучиться со стиркой постельного белья, которое всё словно пропиталось собственной же кровью. И всё же это всё было только частью проблем. Куда тяжелее было с ночными кошмарами, которые стали преследовать её. Казалось бы причин для этого не имелось. У неё не было никакого стресса: ни учёбы, ни родителей, ни друзей, ни рисования. Она была свободна, как ветер, от абсолютно любых обязанностей порядочных граждан. И, если говорить откровенно, находилась на волоске от жизни хикикомори. Однако, конечно, навряд ли родители одобрят это и станут содержать «разочарование». Тогда... вариантов лишь два: опуститься на самое дно или же не морочить никому (особенно себе самой) голову и просто умереть. Второе звучало вполне даже неплохо, особенно в последнее время. Эна купила себе набор лезвий, чтобы делать более искусные и глубокие порезы, при этом ничего не боясь. Нож, как ни крути, всё ещё заставлял её чуть-чуть нервничать. А вот аккуратное, маленькое лезвие было прямо-таки в самый раз. Да и оставлять себе раны, схожие со штрихкодом, по всей поверхности рук стало гораздо проще. Осталось только набраться побольше храбрости и, наконец, запустить острие настолько глубоко, что оно сможет задеть вену. Каждый час каждого дня Шинономе только и молилась об этом. Жить было тяжело. Размытый голос в голове, звавший её по имени, быстрые образы, которые она видела краем глаза, воспоминания о словах родителей не давали ей даже спокойно пребывать в своей квартире. Ей нужно было присутствие хотя бы одного человека. Но Эна понимала: если её сейчас кто-то увидит, то точно сдаст в психиатрическую больницу. И так она лишится возможности покончить с собой и облегчить жизнь всем. Быть обузой, разочарованием, позором больше не хотелось. Всё, о чём она мечтала — это попросить у брата прощения и восстановить с ним нормальное общение. Но он совсем перестал заглядывать к ней даже на две-три минуты, почти не писал ей, а уж тем более не звонил. Беспокоиться, конечно, не стоило. Скорее всего, он, будучи третьегодкой, был невероятно занят в школе или наслаждался жизнью с друзьями, но... Эна, чей разум стал страдать от едкой и мерзкой паранойи, думала, что всё было иначе. Брат её ненавидел. Да, наверное, так оно всё и есть — иначе просто быть не может. Акито теперь во сто лет ни за что не захочет говорить с такой, как она. Возможно, мама с папой уже рассказали ему о том, какая же его сестра разочарование. С позором семьи водиться — грех, поэтому нельзя было винить младшего за то, что он даже не появлялся на пороге этой квартиры. — У меня больше ничего не осталось, — шептала Эна, листая свою ленту в социальных сетях. Её основной аккаунт был всё ещё в несколько раз популярнее того, в котором она выкладывала свои рисунки. Так несправедливо. Хотелось даже помучить всех этих людей за то, что они больше ценили в ней тело и внешность, нежели личность. — Хотя, хах... какая у меня личность? Я сама не знаю, — с губ сорвался горький смех, быстро переросший в истерический. — Боже, кем я стала!.. Я же веду себя ещё хуже, чем Мафую! Ха-ха-ха, ну и докатилась!! Я уже не знаю, кто я, это же надо было довести себя до такого, ха-ха!.. Впервые Эна решила написать на основном аккаунте что-то, что отличалось от её обычного контента. А почему бы и нет? Никто ведь ей не запретит немного повеселиться. Поэтому несколько раз в день, в зависимости от того, насколько плохо себя ощущала, девушка стала публиковать посты со странным и крайне сомнительным содержанием: «так хочется умереть...» «интересно, а прыгать с крыши больно? мне бы хотелось научиться летать. ну знаете, прямо как бабочки»* «сегодня я снова не сплю и не ем» «мне так весело мне так весело мнетаквесело» «Футаба такая красивая и талантливая. меня душит зависть» «я опять порезалась. кстати, как вам сегодня погода? холодновато, не так ли?» «я ничего не чувствую» «мне вовсе не грустно. я самый счастливый человек на планете. никогда в своей жизни даже не плакала» «начала грызть ногти от зависти» «Акито, пожалуйста, прости меня, прочитай мои сообщения, не игнорируй меня, пожалуйста...» «почему все ненавидят меня? я — позор? я просто хотела быть хорошей художницей. кто я?» «я ничего не чувствую. я просто хочу что-то почувствовать. мне уже неважно что» «я хочу умереть» Шинономе заблокировала всех своих друзей, кроме Момой, которая, естественно, заметила все эти публикации (пусть и не сразу, так как была занята работой). Айдол изо всех сил старалась достучаться до своей подруги, но толку было мало. Эна отвечала, что это шутка такая, что с ней всё в порядке. А если подруга не верила, то просто забрасывала трубку и выключала телефон. Ей не нужна была помощь. У неё уже ничего и никого не осталось. Даже любимого и ненавистного одновременно рисования. Как там однажды говорил её отец? «Если нет таланта, не выживешь?» — что ж... надо отдать ему должное. Сквозь сжатые зубы Шинономе пришлось признать, что он был прав. Ей больше не хотелось жить. Если она не могла рисовать, смысла в такой жизни уже не имелось. Больше ей ничего не нужно было. — Если у меня нет таланта, — пробормотала девушка, глядя на своё уставшее, замученное и совсем-совсем не милое лицо в зеркало. — Мне стоит просто умереть. Она изучала саму себя в зеркале так, словно видела там уже какую-то иную девушку. Шинономе анализировала каждую деталь этой незнакомки и всё больше понимала: там внутри сидел кто-то иной. Кто-то другой, ненормальный. Кто-то, кто готов был её выслушать и дать совет, который вокалоиды не озвучат ей никогда. — Неважно, куда я иду, я только всё рушу. И я... ничего больше не умею. У меня не получится поступить в другой университет, я ничего не добьюсь, я... я – ничто, — после этого художница с крайне задумчивым взглядом стала изучать свои глаза. Такие пустые, что ей самой немного становилось страшно. У обычных, нормальных людей так глаза не выглядят – это уж точно. — Тогда почему я всё ещё жива? Почему я родилась, хах? Ответь мне. Она, дотронувшись до зеркала, стала давить на него, а после слабо бить ладонью. Будто бы и вправду требовала ответа от собственного отражения, но оно так ничего ей и не сказало. — Ах да, не можешь. Ты же просто зеркало, — вдруг ни с того ни с сего девушка громко всхлипнула. — Я никому не нужна. Тогда, может, мне прекратить всё это?.. Меня ведь ничего не ждёт, — казалось, что зеркало соглашалось с ней. — Я должна просто... сдаться и умереть. «Если не можешь делать что-то, просто сдайся». Вдруг девушка, ухмыльнувшись так, что заболели щёки, залилась истерическим смехом. Точно, смысла продолжать у неё уже больше не было, так что надо поскорее окончить свои страдания. Эна взяла с раковины лезвие, которое даже не чистила, мыла и убирала куда-то далеко — всё-таки это был прибор для ежедневных истязаний своих рук. Однако художница не успела поднести к запястью самый кончик, так как услышала звук уведомлений на своём телефоне. Фыркнув, Шинономе сначала хотела проигнорировать, но после вспомнила: скорее всего, ей написал либо Акито, либо Айри — эти двое были единственными людьми, ещё не находящиеся в чёрном списке. Ради них можно было отложить самоубийство на какое-то время, не так ли? Кое-как взяв телефон дрожащими руками, Эна прочитала сообщение от подруги: «Эна, ты как? У тебя всё в порядке?» и вдруг поняла кое-что страшное. Если она сейчас умрёт, она причинит боль многим людям. Даже своим друзьям, с которыми резко прервалось общение по её собственной инициативе. Все будут очень переживать и страдать, всем будет грустно. И Эна, испугавшись за то, что станет с её близкими, даже уже была в шаге от того, чтобы одуматься и остановиться. Чтобы не убивать себя и продолжить жить. Но... от этой мысли ей стало только хуже — даже стало тошнить. Она ведь бесполезна, ей следует умереть. Однако если умрёт, сделает всем вокруг больно. Странная смесь из эмоций и чувств, а также огромных противоречий, сводила девушку с ума. И привела к тому, что, трясясь от истерики, Эна сквозь бегущие вниз слёзы писала записку на первом попавшемся листке и первым попавшимся карандашом. Там она извинялась перед близкими, хотя прекрасно понимала, что никто ни за что не простит ей этого. Напоследок Шинономе кое-как заставила себя ответить подруге, чтобы та не переживала, на что моментально получила вопрос: «ты уверена, что всё хорошо?», но... печатать что-то дальше не стала. Всё нормально и так. Момой всё поймёт и точно не будет себя винить. Она, как хорошая подруга, сделала всё, что могла. Эна сама понимала, что сейчас её уже ничто не остановит. Ей не хотелось ничего, кроме как умереть. Она устроилась поудобнее, чтобы наконец сделать то, на что не хватало смелости столько дней. Слёзы мешали, поэтому пришлось включить воду на слабую мощность, дабы умывать собственное лицо. Пусть и умирая в ванне, девушка всё равно обязана была выглядеть более-менее красивой. Всё-таки... все ценили её лишь за внешность. Сначала шло всё не очень. Эна, полностью потеряв контроль и начав воспринимать всё уже как увлекательную игру, изрезала всю левую руку до неузнаваемости. И пусть кровь стала выходить крайне быстро, это всё равно было не то. Так она будет мучиться очень и очень долго... если, конечно, вообще сможет умереть. Поэтому, недовольно нахмурившись, художница со всей злости резанула по правой руке так сильно, как только смогла. И наконец удача — она задела артерию. Тут же ей стало тяжело дышать. Вся рука пульсировала, а сердце бешено колотилось внутри, из-за чего Эна принялась болезненно хватать воздух ртом. Левой рукой, покрытой собственной кровью, она пыталась хоть немного утереть с щёк слёзы. Также стоило приложить огромные усилия, чтобы не дрожать и не паниковать. Даже если она сейчас попытается позвонить в скорую, будет уже бесполезно. Поэтому оставалось только расслабиться, несмотря на боль, и принять то, какой ненормальной она стала. Зато... хотя бы не подчинилась указаниям родителей. Эна осталась верна себе и своему творчеству до самого конца, хоть это и стоило ей жизни. Что ж, искусство требует жертв, не так ли? Когда получилось успокоиться (в основном из-за того, что она уже начала терять сознание), девушка вдруг вспомнила брата. И почему-то стало страшно. Что с ним случится, когда он узнает? Сможет ли он смириться с её смертью? Будет ли скучать или скорбить? «Я была не очень хорошей сестрой. Если подумать, то... самой ужасной, — думала Эна, чьи губы дрожали в подобии нервной улыбки. — Но я всё равно не хочу, чтобы он страдал. Надеюсь, Акито не найдёт меня. Лучше будет, если никто никогда не найдёт меня, — напоследок вспоминая ту ссору, после которой Шинономе так нормально и не помирились, художница всё-таки не удержалась и всхлипнула на исходе сил. — Надеюсь, ты сможешь меня простить... мне правда за всё жаль, Акит–».