Записки сельского вампира

Мусье Жакоб был ужасно занят. Он и всегда-то рано поднимался. Повар, конечно, не волк, его не ноги кормят, но все-таки и они подкармливают изрядно. Чем больше повар бегает, тем хозяин толще. Разумеется, если повар хорош. А мусье Жакоб был очень хорошим поваром! Так, чтобы не соврать, он мог бы потчевать мсье Амбруаза и его милейшую супругу мадам Онорат всевозможными кушаниями полтора месяца по четырежды в день и ни разу при этом не повториться. При этом, заметьте, речь идет только о главном блюде! О закусках, десертах и прочих пустяках мы и упоминать не станем. Да, мог бы! Но повар хорош еще и тогда, когда умеет уловить желание хозяев. Что проку в этих ста восьмидесяти блюдах, если их отсылают на кухню несъеденными? Никакого в этом проку нет. Хороший повар это понимает и готовит так, чтобы подать не то, что господам хочется, а то, что они захотели бы завтра, но еще этого не поняли. Поэтому мусье Жакоб стремился не слишком утомлять супругов СаблюдА (Господь всемогущий, что за язык, как это вообще можно произнести?!) изысками настоящей парижской кухни – все равно не оценят. Вместо этого выучился как следует готовить местные блюда, но всякий раз добавляя им некоторого, так сказать, французского акцента. Должный результат достигался путем экспериментальным, буквально методом проб и, увы, ошибок. Проще говоря, нужно было готовить и пробовать, рискуя каждый раз, что получится какая-нибудь гадость. Для этого мусье Жакобу необходимо было время от времени оставаться на кухне одному. Совсем. То есть, он и так был там полновластным хозяином и мог выгнать прочь любого и двери запереть (что и приходилось проделывать), чтобы под руку не смотрели. Первую пробу, разумеется, он снимал сам. А потом отпирал дверь, хватал под руку первого попавшегося и кормил результатом своего эксперимента. Люди об этом знали и старались в такие дни как можно чаще появляться у запертой на ключ кухни – потому что, как уже было сказано, поваром мусье Жакоб был хорошим и испортить блюдо ему удавалось крайне редко. А уж после того, как ему в порыве вдохновения пришло в голову сдобрить клуски, сиречь лапшу, с маком и сушеным виноградом еще и изрядной толикой померанцевой настойки, отбою от подопытных вообще не стало! Хотя с той первой порции под померанцевой настойкой у подопытного казачка случилось натуральное похмелье. Чем мсье Амбруаз был крайне недоволен... Экспериментировать мусье Жакоб не прекратил. Но старался делать это по возможности рано утром: пока господа проснутся, нежелательные последствия кулинарных опытов уже сходили на нет, ну, или же их можно было тем или иным образом скрыть. Поэтому мусье Жакоб никак не мог упустить такой случай. La procession! Крестный ход! Mon Dieu! Уходят все, буквально все! Няньки и гувернантки не в счет – сидят себе с детьми на антресолях, им до кухни дела нет. А весь остальной дом пуст, и можно обэкспериментироваться хоть до потери чувств! А помолиться мусье Жакоб успеет – на то, во спасенье добрых католиков, и существует воскресенье. А сегодня его ждут фляки. Похлебка из требухи, которую давно пора довести до ума – и пусть весь мир подождет! Он и не услышал бы этот стук, если бы за минуту до того не сел передохнуть, проведя битый час за чисткой коровьего рубца – работа нудная и довольно грязная, хотя один раз рубец почистили еще до того, как он попал на кухню, но недостаточно, совершенно недостаточно! А потому, вооружившись своим верным ножом, мусье Жакоб принялся заново чистить, обрезать и промывать, пока рубец не достиг должного состояния, а сам мусье Жакоб не почувствовал настоятельную необходимость перевести дух. Залив рубец водой и водрузив чугунок на плиту, мусье Жакоб тщательно вытер стол, промыл нож, приоткрыл окно, дабы изгнать из кухни лишние запахи, и уселся на лавку у бокового столика, сжимая в руке стаканчик с травяной настойкой – она, разумеется, носила какое-то местное название, но воспроизвести его мусье Жакоб не смог бы и под страхом лишения ножа. И да, в отличие от кушаний, местные настойки, наливки и прочие ратафии в улучшениях не нуждались. Мусье Жакоб пригубил содержимое стаканчика и прикрыл глаза. Совершенно, просто совершенно! И только он приготовился отхлебнуть как следует, как вдруг: тук-тук-тук! Кто-то стучал в парадную дверь. Кого бы это могло принести в такую рань? Да еще именно в тот момент, когда почти все обитатели покинули усадьбу? Впрочем, неважно — пусть себе стучит. Уж кто-кто, а главный повар открывать двери ну никак не обязан. Кто-то из слуг должен был остаться на хозяйстве, вот пусть они и открывают. Так подумал мусье Жакоб. И в следующую же секунду поставил стаканчик на столик и вышел в коридор. Он и сам не мог бы объяснить, что это вдруг на него нашло, его будто на аркане потянуло. Будто позвали, неслышно, но очень настойчиво — и вот он уже стоит у дверей. А они, представьте себе, даже не закрыты — засов-то отодвинут. И, разумеется, никаких слуг — наверняка дрыхнут где-нибудь в закоулках дома. Удивительная все же беспечность, учитывая последние события! «Ну, что стоишь?» - прозвучало вдруг будто бы прямо у него в голове. - «Отворяй, худоба!». Нет, мусье Жакоб, бывало, и впрямь вел сам с собой мысленные беседы, порою переходившие даже в оживленные диспуты — в основном, касательно рецептуры того или иного блюда, да и с кем же еще он мог бы это тут обсуждать? Но прозвучавший в голове голос был мусье Жакобу не знаком. Да и никогда бы он не назвал никого — худобой. Тем паче — самого себя. «Шевелись!» - приказал ему невидимый собеседник, и мусье Жакоб потянулся к дверной ручке, испытывая странную робость, какую, помнится, испытывал в далеком детстве, заходя вечером в темную комнату — вот сейчас наткнется на что-то... жуткое, но в то же время неотразимо притягательное. Рука мусье коснулась двери, волоски на ней встали дыбом, и тут повара накрыло волной внезапного ужаса — совершенно необъяснимого. “Arrete!” - велел он сам себе. -“N'ouvre pas!”* - и тут же распахнул дверь во всю ширь створки. За дверью никого не было. - Merde! - бранился мусье Жакоб, выбегая на крыльцо и с невероятным (и необъяснимым) облегчением озирая доступные взгляду окрестности. -Badaus! Gredins! Connards!** - и даже, с некоторым усилием: - ЛайдАк! ОбибОк! ПсиакрЭве!*** - А потом вдруг выпалил без малейшей запинки, лишь слегка прикартавливая: - Куррррва мать! На этом запас его ярости иссяк. Мусье погрозил кулаком неведомым шутникам и скрылся в доме, с шумом захлопнув дверь. С лязгом проскрежетал задвинутый засов, и стало тихо.

***

Стах стоял за углом, едва прикрытый тенью и костерил себя на чем свет стоит. Вот ведь дурень старый! Открыть-то тебе открыли, а вот в дом никто бы не пустил. Да ты бы и сам себя не пустил — в таком-то виде. Он представил себя со стороны: сапоги перепачканы, сбиты, один так и вовсе каши просит (не пережил столкновения с упырьей костлявой спиной), на кафтане дыра во всю грудь, на спине другая, да еще рука плетью висит. В таком виде порядочные люди не ходят, только лайдаки и шастают. Хорошо еще, успел сообразить и в тень спрятаться. А то бы загубил все дело. Хотя, похоже, он и так его загубил. Как следует заморочить голову этому французику, так, чтобы подчинился и войти позволил, без разговоров, да еще и с радостью — на это время нужно. Ночь, другая, а по-хорошему неделя, да разговаривать с ним постоянно, своим стать, да тему верную найти, чтобы соблазнился человек, безропотно на зов откликался. У Влада, Его Сиятельства, это знатно получается. Любого уговорить может. Ключ верный найти. Но и Сиятельство за час не справился был. А Стах, говоря по чести, на подобные штуки не мастер. К тому же уже рассвело, вот-вот солнце встанет. И как быть? Следующей ночи ждать? А Венька там внутри из последних сил держится? Что делать-то? Эх... Из ближайшего сугроба раздалось немного хриплое, но вполне уверенное: - Мяу!

***

Последние два дня белоусый кот дядьки Прокопа пробездельничал на лавке у печи. Он твердо решил, что пока по округе шляется неведомое и злое нечто, из хаты — ни ногой, ни лапой! А что долг за ним образуется, это ничего. Он потом и отцу Силантию, и благодетелю воздаст — за каждый пропущенный день принесет им по две мыши. Так будет честно. А сейчас лучше переждать. И выходил за эти дни из хаты не дальше сеней, да и то — на короткое время. Хозяева удивлялись даже — не заболел ли? Но нет, не заболел. Сметану из крынки слизал за милую душу, стоило хозяйке зазеваться. За такое коту обычно доставалось, если успевали поймать. Не успели и в этот раз — кот очень удачно спрятался в погребе, укрывшись за мешком с репой, а потом на этом мешке и задрых беззастенчиво. А как проснулся, понял вдруг, что — можно на улицу. Неведомое злое ушло куда-то, может, и не далеко и не навовсе, но сейчас его рядом нет. Самое время прогуляться: по правде сказать, от двухдневного сиденья в хате лапы у кота немного затекли. И соседи, наверное, гадают, куда это он пропал. Скучают, наверное... С соседями из Старых Мышей у черного кота были сложные отношения: если у себя в деревне он слыл и был самым сильным и уважаемым котом (о чем неоспоримо свидетельствовало ежегодно возрастающее в Нижних Петуховичах поголовье черных котят разной степени пушистости), то в Старых Мышах это признавали далеко не все, и время от времени нужно было свою добрую славу укреплять. Порой даже людям приходилось вмешиваться, разнимая кошачьи драки ведром-другим холодной воды. А когда, кстати, в последний раз он был в Старых Мышах? Еще и снег не лежал. Ну да. И тефтонцы еще не приезжали. Ну да. Давненько... Уже, поди, и подзабыли про него. Непорядок! Кот почувствовал настоятельную потребность прогуляться к соседям. Пора, пора посбить с этих старомышинцев спеси — небось, поднакопили уже! Однако посещение Старых Мышей с самого начала пошло каким-то необычным путем. Несмотря на ранний час, улица была полна народу. Кот решил немного отложить разговор с местными и поглазеть на происходящее. Но ничего особо занимательного не происходило: люди шли откуда-то куда-то. Но вскоре стало ясно, что людской поток течет от панской усадьбы, прирастая по пути жителями села, через все Старые Мыши прямиком к костелу. Кот тут же потерял к происходящему интерес. Понятно, очередные человеческие причуды. Люди ведь такой народ, нет-нет, да и отчебучат что-нибудь эдакое, что здесь, что дома, в Нижних Петуховичах. Тут кот сообразил, что если люди идут из усадьбы, то, значит, в усадьбе сейчас никого нет. Верно ведь? А значит, можно проведать одну кошечку, совсем еще молоденькую, весеннего помета, беленькую такую, с пятнышком на спинке. Очень пригожую! То есть, проведать-то ее можно было в любое время, но сейчас гораздо меньше вероятности, что кто-нибудь швырнет в тебя сапогом, а то и поленом или окатит холодной водой. Кто-нибудь из людей, разумеется. А с местными котами он так и так разберется. И кот поскакал к панскому дому напрямик через огороды, лихо прыгая через сугробы и лишь иногда застревая в них животом. Беленькая кошечка жила при овчарне, по другую сторону большого панского дома. Самая короткая дорога туда лежала через главный двор. Обычно кот обходил двор стороной, чтобы не дразнить лишний раз местных жителей, то есть людей, собак и котов. Но сейчас, вдоволь напрыгавшись по снегу, решил пройти напрямик, раз уж люди все ушли в село, а значит, одной заботой стало меньше. Но, видно, младший купидон, ответственный за кошачий род, нынче проспал: добраться до овчарни и юной кошечки белоусому коту в это утро было не суждено. Прямо перед крыльцом увидел кот странную призрачную фигуру. Высокий темный силуэт стоял прямо на границе яви, то проваливаясь в тень, то вываливаясь обратно на божий свет. Кот слегка озадачился и на всякий случай притаился за занесенной снегом почти доверху садовой вазой, понаблюдать. Призраков в округе вроде бы не водилось — кот бы знал. Но мало ли... И лишь приглядевшись пристальнее понял: да это же Благодетель! Но в каком виде... Будто черти его неделю по болотам таскали... И что он тут делает? Хотя кто бы спрашивал (тут кот припомнил мечтательный взгляд беленькой кошечки и встопорщил хвост)... И так понятно! Но дальше дело пошло совсем непонятным путем. На стук Благодетеля из дома выглянула вовсе не прекрасная панна, а чернявый мелкий господин, опоясанный белым полотенцем, а Благодетель вдруг шасть! - и спрятался. Сразу за угол дома и в тень. Зачем, спрашивается, стучал? А, ну да! Он же из тех, кому требуется особое приглашение! А от мелкого господина в полотенце приглашения не дождешься. Ишь, как разорался! А Благодетелю-то, видно, очень надо в дом попасть... Помочь? Тем более, что мышей-то кот ему задолжал... И не укусит же он, в конце концов, кота?.. Помочь! Кот вспушил белые усы: - Мяу!

***

Экие мерзавцы! Стучат и убегают! Отрывают от важного дела! Merde! Мусье Жакоб снял пену с закипевшей требухи и снова взялся за стаканчик с наливкой: ему просто необходимо было привести нервы в порядок. - Тук-тук-тук! - раздалось в тиши пустого дома. - Espèce de con! СволОшь! - возопил мусье Жакоб. - Штоб ти умирай! Он отшвырнул прочь стаканчик, расплескав наливку по полу, и ринулся к дверям, намереваясь порвать в клочки любого, кто попадется под руку. На крыльце сидел черный кот. Обернув лапы хвостом, он смотрел на мусье Жакоба снизу вверх, и глаза его источали скорбь и отчаяние. - Мяу! - сказал кот, разом лишая повара воинственного духа и воли к сопротивлению: кошек мусье Жакоб любил, но, увы, не мог себе позволить, но все усадебные кошки числились в его личных друзьях. - Oh, mon petit chat, - мусье Жакоб склонился над пришельцем. - Qu'est-ce qui s'est passé?**** Он протянул руку и погладил кота по носу. Тот не уклонился, но жалобно и коротко мявкнул. Кот был явно домашний, упитанный, но незнакомый. Может быть, это кот мсье священника? Во всяком случае, нужно его придержать. Чтобы выяснить, чей он. Мусье Жакоб отступил в дом и распахнул дверь пошире: - Viens! Veins la!***** А дальше произошло что-то ужасное: кот вдруг подскочил, выгнулся взъерошенной дугой, превратившись в один миг в обычного деревенского бродягу, и порскнул с крыльца, исчезнув в сугробе. А в дом мимо мусье Жакоба словно бы ворвался порыв ледяного ветра, от которого повар шлепнулся на пол, больно зацепившись за дверь коленом. —-———- *«Остановись! Не открывай!» (фр.) ** Мусье ругается по-французски, обзывая неведомых хулиганов мерзавцами и бездельниками. *** Мусье ругается по-польски (как может), обзывая неведомых хулиганов мерзавцами и бездельниками. **** «Ой, котик! Что случилось?» (фр.) ***** «Проходи. Проходи сюда». (фр).