Записки сельского вампира

По самой грани рассвета, старательно глядя вниз, на синеющие тенями сугробы, добрался Стах до родного склепа и успел-таки войти, оставив утро с носом. Заметил мимоходом, что курганчик из дохлых мышей, выросший за последние дни перед входом, кто-то разметал по снегу, но думать об этом не стал – не до того. Первым делом – уложить Веньку. Подушку под голову, вот так. - Вень, как ты? Венька пробурчал что-то неразборчиво и слегка помахал рукой, дескать, в порядке, нежив-здоров. И кстати, за недолгое время дороги он и впрямь успел немного оправиться: щеки снова округлились, нос укоротился и торчал привычной венькиной бульбочкой – прогулка по свежему, не отравленному серебром воздуху сделала свое дело. Интересно, а сам Стах на голодный желудок тоже на молодого упыря похож? Тоже – нос крючком, клыки торчком? А, может, они все такие, когда голодные, и неважно, природный ты упырь или обращенный вампир? Не хотелось бы. Может, оно и хорошо, что сколько в зеркало ни пялься, себя не увидишь – может, то, что там отразилось бы, тебе не понравится? Фу ты, какая лезет в голову чушь – вместо того, чтобы о важном подумать! - Ты, братец, потерпи как-нибудь до заката, а потом уж я что-нибудь пожрать соображу. Венька снова помахал рукой и ответил прерывающимся шепотом: - Ты, Сташек, не волнуйся. Мне уже лучше. Гораздо лучше. Уже почти совсем хорошо. Слабость небольшая еще сохраняется, но я уже вполне… Главное – мы дома. А дома и стены помогают. - Тс-с! – шикнул на него Стах. – Молчи. Береги силы! Успеешь еще наговориться. Доктор прикрыл глаза и помолчал немного, но надолго его не хватило. Не раскрывая глаз, он заговорил снова, уже совершенно обычным своим голосом (не иначе как стены помогли): - А что у тебя с рукой? - А что у меня с рукой? Все нормально у меня с рукой, - ответил Стах, прижав левой ладонью правое плечо, которое что-то и вправду слишком выдавалось вперед, как будто Стах начал выполнять команду «Налево!», но на полпути передумал. Пока он тащил Веньку из Старых Мышей, про руку и думать забыл, а тут она вдруг снова о себе напомнила и то и дело подвисала плетью, не давая толком собой пошевелить. - И кафтан весь в клочья, - по-прежнему не раскрывая глаз, продолжил пан Вениамин. «И когда только заметить успел, черт глазастый?» - мелькнуло у Стаха в голове. – Стах, что произошло? Вот стоит тебя на секунду оставить одного… - Уж кто бы говорил! – с искренним возмущением воскликнул Стах. – Как тебя вообще угораздило – к Заблудам забраться? И ведь упаковали они тебя по первому разряду! Хоть сейчас багажом в Варшаву отправляй! Ну, что приумолк? Давай, рассказывай, раз уж очухался. Очухался ведь? Доктор открыл глаза и сел в гробу: - Сначала разберемся с твоей рукой. Хотя я и отсюда вижу – подвывих плечевого сустава, - и поманил указательным пальцем: - А ну, иди сюда, не заставляй немощного подниматься! - Веня, - Стах подавил нетерпение и ласково, как маленького, попытался урезонить друга, прибегая к тому, перед чем рациональный доктор устоять не мог – к логике. – Веня. Подождет рука. День ждала и второй подождет. Давай, рассказывай, пока силы есть. Ты вон того и гляди отрубишься, рассказывай, что случилось! - Пан Станислав! – доктор все-таки поднялся. – А ну – цыц! Раздевайся, живо! Тьфу ты, заставил-таки восстать! Пока не разберемся с рукой – я не лягу. Да, я слаб. И если я, как ты выражаешься, отрублюсь, это всецело будет на твоей черной совести! Пришлось подчиниться.

***

- Ну вот, совсем другое дело, - доктор отступил на шаг и полюбовался плодами своего труда: вправленное плечо и вправду выглядело куда как лучше. Теперь нужно со всей осторожностью надеть на Стаха рубаху и кафтан. И если с медицинской частью проблемы доктор справился довольно быстро, а учитывая его состояние, так и вовсе стремительно, то на одевание друга ушло гораздо больше времени - полчаса, а то и больше. Кафтан и рубаха у пана Станислава и так были сильно не новы, а дыры, побольше на груди и чуть поменьше, но тоже не маленькие – на спине, дополнительно задачу усложняли – того и гляди, вся одежда вконец расползется. Дело не шло еще и потому, что доктор категорически запретил Стаху двигать пострадавшей рукой, хотя особой необходимости в этом не было – в конце концов, моментально заживающие раны – одна из тех привилегий вампира, которой любой мог бы позавидовать, и как только сустав встал на место, рука у Стаха сразу стала как новенькая. Но доктор знать ничего не хотел. - Нет, вы подумайте, - бурчал пан Вениамин в очередной раз пытаясь надеть на друга кафтан. – Плечо выбил, одежду разодрал… Огнестрельное ранение навылет? Ну да, оно самое. Кто стрелял-то? Ну как можно быть таким безответственным? А? Молчишь? Молчит, посмотрите на него… Да, Стах упорно молчал – раз уж он уступил и дал сначала заняться рукой, то рассказывать первым точно будет Венька – теперь было совершенно ясно, что сил доктору на это хватит. После нескольких безуспешных попыток всунуть руку в рукав, при этом не позволяя Стаху ею шевелить, ему это, как ни странно, удалось. Теперь оставалось лишь подвесить руку на перевязь – под нее пан Вениамин, так и быть, выделил один из своих шейных платков (всего у доктора их было два). - Веня, лишнее это все, - от перевязи Стах попытался отбрыкаться, но тщетно. - Ну вот, - повторил доктор. – Теперь ты выглядишь гораздо лучше. - Теперь я выгляжу как полный дурак! Зато теперь, Веня, ты четко, подробно и обстоятельно расскажешь, за каким чертом тебя занесло в старый сундук Хряка Заблуды. И доктор начал рассказывать. - … «Как долго я тебя искала!», говорит. И тут же хвать! Набрасывает мне на руки серебряные четки, да так ловко, будто всю жизнь только этим и занималась. Тут я еще мог освободиться, но она, знаешь ли, как-то так за них ухватилась, что пришлось бы ее ударить. - Ну так и ударил бы! - проворчал Стах. – Небось, не убил бы. - Ну как же, - расстроенно продолжил пан Вениамин. – Пациентку? Я, поверишь, еще подумал, что у нее горячка. Но потом она достала откуда-то флакон святой воды и окатила меня, представь себе, сначала сверху вниз, а потом – справа налево. Перекрестила святой водой! Тут, признаться, в голове у меня помутилось изрядно, и я уже не очень хорошо помню, как дальше было дело – все путается. Знаю только одно: она настойчиво упрашивала меня ее укусить! - Что? – не поверил Стах своим ушам. – Просила – что? - Укусить ее просила, - повторил доктор. - Так и надо было кусать! - Ну что ты? Я, разумеется, отказался! - Почему??? - сказать, что Стах был удивлен – это значит не сказать ничего. – Ну ты даешь! Можно подумать, тебя так часто об этом просят, да еще молодые и красивые паненки! Ну, Веня, ты даешь! Надо было кусать. Видел я ее – хороша! Упустил ты случай. Зря. - Сташек, она хотела, чтобы я ее не просто укусил. Она хотела, чтобы я ее – обратил! Вот честное слово – не вру! Что ты на это скажешь? А вот это уже было странно… Что сказать, Стах нашел не сразу. - Ну… Ну, обращать вот так вот, с бухты-барахты, конечно, не стоило. Я бы, наверное, тоже растерялся. Но укусить-то мог бы! В транс ее – и домой! Хотя, конечно… - Да не мог я ее кусать, - пан Вениамин повысил голос. – В том-то и дело, что не мог! - Да почему?! - Да потому что я считал, что это ты ее выбрал! – закричал доктор. – Понимаешь? Ты! - Я? – Стах запутался окончательно. – Веня, я видел ее один раз в рассветный час… Да неважно. С чего ты взял-то? - Да с того! Является, понимаешь, весь такой волшебный, с рассказами про косых панночек и разговорами про женитьбу, а я – с чего-то взял! Они стояли посреди склепа, уставившись друг на друга выпученными глазами и молчали. - То есть, ты тогда решил, что я?.. – Стах опомнился первым. - А что еще я мог подумать? – удрученно спросил пан Вениамин. – Я уже и в Краков написал, коллеге Упыревичу, насчет вакантного места на университетском погосте. Потому что тут у нас, конечно, тесновато. Да и вообще, в подобных обстоятельствах третий – лишний… Стах не знал, смеяться ему или плакать: - Что ж ты меня прямо не спросил-то? Ай да Венька! Все за всех решил. - Так тебя еще засветло из дому унесло! – сердито ответил доктор. – А потом все как-то завертелось… В общем, вот. И не за всех решил, а просто проверил возможности. Как я понимаю, я неверно расценил обстоятельства? Стах кивнул: неверно! - И обращать паненку Заблуду, чтобы нежить с ней в горе и радости, ты не собираешься? Стах помотал головой: - Не собираюсь! - Точно? - Точнее не бывает! - Значит, - доктор заметно повеселел, - я ошибся! За что, собственно, и поплатился. Но это пустяки. А вот другое… Вот тут - он постучал пальцем по обложке своего дневника, – я, сидя в сундуке, кое-что записал, как мог, по свежей памяти – из того, что барышня мне говорила. Там есть нюанс, ты почитай… Так или иначе, обращать или кусать ее я не считал для себя возможным. Но после того, как она меня окатила святой водой, я вообще несколько потерял ориентиры и очнулся уже в сундуке. Ну, а дальше ты знаешь… - Дальше я знаю, - подтвердил Стах. – Сам ты выбраться не мог – там пелена поверх сундука лежала, шитая серебром. Вся комната утыкана серебряными же булавками. Без шансов! - Да, без шансов. И очень выматывающе! Особенно если учесть, что она меня каждую ночь отпирала и уговаривала. А говорить она умеет! Сулила вечную любовь сквозь века – ну, это ерунда. Обещала ввести в лучшие научные круги, представить светилам медицины и естествознания в Лондоне и Варшаве – соблазнительно, конечно, но… В общем, она не сдавалась. - А ты – не поддавался. Кремень ты, Венька. Я бы, наверное, так не смог. - А я не поддавался. А потом услышал, как ты меня зовешь, и как-то получилось тебе ответить. Вот, собственно, и всё. А теперь, друг мой, твоя очередь. Быстро отвечай: где ты так покалечился? И Стах рассказал о своей встрече с молодым ялинским упырем. Пан доктор помрачнел в самом начале рассказа, слушал внимательно, часто прерывая друга вопросами: - Так и сказал: «женюсь»? И невеста хорошенькая, из хорошей семьи? Ты подумай… И без свежатины он не восстановится? Ну ты подумай… - и записывал что-то карандашиком в свою книжицу, чтобы поразмыслить над этим позже. – Плохо дело, друг мой. Он ведь теперь не уймется! - Не уймется, - подтвердил Стах. – И с ним надо будет решать. Но пока – вот вторая ночь идет – я его не нашел. Так что немного времени на поиски у нас есть. Если бы он появился, мы бы узнали. Мельничный дядька обещал вестовую мышь прислать. - Ну, а коли так, - сказал пан Вениамин, - я бы сейчас все-таки прилег. До утра еще есть время, а я, как ни крути, немного не форме. Ты почитай, почитай, - протянул он другу свою записную книжку. - Она, кстати, и не Заблуда вовсе, а Поломацкая, причем – Хрясь. Я, правда, таких не знаю, видно, родство по женской линии. Почитай, там есть кое-что любопытное. А я – на боковую. Улегшись в гроб, Стах принялся за чтение. Почерк у доктора был неразборчив, да и писать, сидя в сундуке, наверное, не так-то просто. Но все же удалось разобрать почти все записи, хотя, судя по всему, путались у доктора не только строчки, но и мысли. «Пользуясь этой краткой передышкой, тороплюсь записать, дабы не забыть важное. (NB: избыток серебра в воздухе пагубно влияет на зрение: даже сейчас, в благодатной темноте, я с трудом разбираю то, что пишу. Кроме того, меня преследует резкий запах перекисшей капусты – я его с детства терпеть не мог, запах всецело фантомный, потому что взяться здесь кислой капусте просто неоткуда. Очевидно, серебро способно заставить нас галлюцинировать? Обдумать!) Панна Ванда Хрясь-Поломацкая полностью обозначила свои намерения: она хочет, чтобы я ее обратил полностью и безвозвратно. При этом не выказывает ни страха, ни сомнения. И слушать ничего не хочет! Ну я, разумеется, отказал. Еще не хватало, чтобы я (зачеркнуто). Необходимо придумать способ отсюда убраться, но дело непростое – кругом серебро. Спросил, зачем ей это. Ответ не удивил, но озадачил, если можно так сказать, мелочностью цели: она ищет вечной жизни и вечной молодости. Мои резоны, что состояние наше не так уж безмятежно, как может показаться со стороны, и сопряжено со множеством условностей и сложностей быта, не были ею услышаны. Отпросился в сундук, обещал подумать. Снова спросил. Зачем нужна вечная жизнь и вечная молодость? Понятно ее стремление сохранить свою красоту, но не такой же ценой? Не ценой же – души? Не ответила. Что-то в ней меня настораживает. Заявил, что пока не откроет без утайки своих целей, делать ничего не буду. Сам захлопнул за собою крышку сундука. В положении моём сложно сохранять достоинство, но стараюсь по мере возможностей не выходить из себя. Спал два дня. Сундук открывали, сделал вид, что не слышу. Плеснула в лицо святой водой – не поддался, сделал вид, что продолжаю спать. Выругалась как конюх и захлопнула крышку. Удивляет необычная для дам образованность панны Ванды. Она знает из латинского (ругалась на латыни), из греческого, говорит по-французски и по-английски, хуже - по-немецки и по-русски. Изучала историю и искусства. Этнографию. Фольклор. Изучила все, что касается вампиров. Искала их (то есть, нас) по разным местам, но до сих пор ей не везло. Она знает такие вещи, о которых смертные и понятия не имеют! Прошла множество практических курсов по самым разнообразным наукам и ремеслам, не всегда даже приличным для дамы, в частности, сама отливает пули для своего пистолета (у нее есть свой пистолет!). Занималась естествознанием. Практиковала таксидермию, но, как сама говорит, без особого успеха. Тут какая-то история с летучей мышью, которую она хотела препарировать, но та вдруг исчезла безвозвратно из-под тяжелого ведра – признаться, не очень понял. Откуда в наших краях зимой – летучие мыши? Неважно. Удивительно другое. Дама таких достоинств – и с такими банальными стремлениями. Сохранить молодость и красоту. Зачем? Не постигаю. Это настораживает. Буду сопротивляться, покуда есть силы. (Дальше неразборчиво). Шантажом добился ответа. Пригрозил, что покончу с собой, наглотавшись серебряных булавок (хорошо, что ей не пришло в голову снова связать мне руки серебряными четками). Ничего интересного: мечтает, обратившись, стать владычицею мира, ну или хотя бы одной губернии, и управлять ею сообразно своим вкусам. Новоявленная Царица Ночи. (Любопытно, училась ли она оперному пенью? Нет, совсем не любопытно.) Итак, резоны мне понятны. Но это совершенно неприемлемо. Как для мира, так и для нашей скромной губернии. Мне даже представить страшно, во что она, обратившись, разовьется… Этого я ей, разумеется, не сказал, заявил, что должен еще раз подумать, ибо обращение – шаг серьезный, и склеп мой (она почему-то уверена, что он – мой, похоже, считает меня паном Вольским; не стал ее разубеждать – просто нет сил) не готов к тому, чтобы принять такую важную особу. Не знаю, сколь долго еще продержусь. Держаться нету больше сил. Запах кислой капусты невыносим и всеобъемлющ. Серебро продолжает медленно разъедать меня, но я все еще сопротивляюсь. Мне показалось, я слышал зов Стаха – но не знаю, было ли это на самом деле, или только показалось. Ответил, как мог. На всякий случай: прощай, друг мой, и если рассудок и жизнь дороги тебе, держись подальше от дома Заблуд. (Дальше неразборчиво).» Бедный Венька! А барышня-то почище иного фельдфебеля будет. Редкостная целеустремленность, даже странно для девицы из дома Заблуд-Приблудовских. Хотя она и не Заблуда вовсе. Погодите-ка… Стах перечитал: «…Она хотела препарировать, но та вдруг исчезла безвозвратно из-под тяжелого ведра – признаться, не очень понял. Откуда в наших краях зимой – летучие мыши?». Словно задел засевшую в памяти занозу… Совсем вот недавно что-то он слышал про летучих мышей. От Мельничного дядьки? Да вроде нет. А от кого? И тут он вспомнил. «Мышь мою сторожевую заграбастала…» Это же ялинский упырь сказал! Как раз про ту панну из хорошей семьи, на которой он собрался жениться! Это что же будет? Если эти двое сойдутся? Один как есть упырь, а вторая – со страстным желанием обратиться и стать царицей ночи? При полном взаимном согласии? В памяти всплыл гнусавый голос: «Упырята плодятся быстро…». Ну уж нет! Стах резко встал. Вечер еще не наступил, но солнце уже садилось. Ничего, проскочим. Если упыря пока найти не получается, то уж барышню-то ясно где искать!