Записки сельского вампира

Все-таки хорошо, что до Старых Мышей не так, чтобы совсем рукой подать: попадись Стаху эта окаянная барышня под горячую руку, и не сносить бы ей головы. Причем в прямом смысле слова – снес бы напрочь, до того был зол. Он представлял себе Петуховичи, вымершие, опустевшие, лес, сплошь изрытый упырьими норами, и в каждой – по выводку упырят, маленьких, но очень зловредных, кучу гнилых бревен на месте старомышинской усадьбы. В Болотных Ялинах именно так все и произошло, и теперь там царят тлен и запустение, а ведь там всего один упырь завелся, безо всяких цариц! И за Веньку, беднягу, злился – это ж надо додуматься пытать вампира серебром, иезуитство какое-то! Но добравшись до имения Заблуд, он все же слегка подуспокоился и начал размышлять трезво. Убить барышню дело нехитрое, тут и вампиром быть не надо. Но этим дела не решить. То есть, упырь, конечно, расстроится (когда найдется), но и Заблуды огорчатся. Гибель барышни Поломацкой так просто не спустят. Тут следствия не миновать, и судейских привлекут, и пристава с полицией. Стаху-то они ничем повредить не смогут, только людей всполошат. Потом найдут какого-нибудь бедолагу, объявят его виноватым и упекут в острог. Что с ним дальше будет, неизвестно, но округу в покое оставят. Но это судейские. Сами-то Заблуды судом и следствием не обойдутся – или Стах не знает их зловредную породу? Огорченные Заблуды – это всему миру страх и разорение, проходили уже, спасибо! Тут и наездов жди, и полей потравы. И какими-то там пожарными монахами дело не обойдется: охотников выпишут, как пить дать, самых матёрых. И кладбище расковырять могут – если припомнятся старые байки про пана Петухова-Вольского… А как им не припомниться, когда он, Стах, сам перед паном Заблудой явился, собственной персоной? Да еще и под пулю подставился? А? То-то и оно! Нет, убивать барышню не годится. От нее надо избавиться другим способом. А как?.. В задумчивости стоял Стах перед усадьбой панов Заблуд-Приблудовских. Вечер уже опустился на занесенные снегом поля, и в доме горел свет – в верхних окнах сплошь, а внизу – кое-где, в двух или трех комнатах. Большая же часть дома оставалась еще темной. Так ни до чего и не додумавшись, Стах переместился в тень и прошел сквозь стену – как к себе домой: утреннее, с помощью кота полученное, приглашение все еще было в силе. *** Пан Заблуда-Приблудовский был расстроен. Ну ладно, молебен – тут уж ничего не попишешь, надо так надо: когда странное творится, куда и бежать, как не в костел? И более того, после крестного хода собирался пан Заблуда приватно с ксендзом поговорить. Обсудить: а что тут у нас происходит-то? Все же ксендз человек ученый и, что немаловажно, разумный. До некоторой степени. Может, и додумаются вместе, что же, собственно, привиделось пану Амброзию под липами у каплицы? КТО ему там примерещился? Но всё же на целый день в компании ксендза, а главное - его сестриц пан Амброзий никак не рассчитывал. А пришлось! Сестрицы, панна Феброня и панна Юстина, уж больно хотели познакомиться ближе с приезжей кузиной и случая не упустили, зазвали на угощение, так что вместо приватной и серьезной беседы с ксендзом вышло длинное, на весь день, чаепитие с пирогами и разговорами – сначала о чудных делах, творящихся в Старых Мышах, следом, разумеется, о всякой небывальщине: ведьмы, упыри, утопленники, домовые, лешие… Прадедушку Ольгерда, само собой, помянули… А уж потом пошли вопросы о родне, ближней и дальней, потом о модах («Ах, панна Ванда, каков на вас шелк!»), в общем, обо всем на свете и ни о чем. Известное дело, бабья болтовня! Слушать ее пан Амброзий не собирался. Но только он открыл рот, чтобы попросить ксендза о приватной беседе, как вбежал посыльный от залесских соседей, Подвыподвертецких: старая пани отдает богу душу. Срочно нужен священник! Старая пани Подвыподвертецка отдавала богу душу раз примерно в пару месяцев, отдавала, да все никак не могла отдать. Вот и теперь наверняка – ложная тревога! Но не поехать к cтраждущей ксендз не мог. Он быстро собрался, извинился перед гостями и оставил пана Амброзия на растерзание милым дамам. Пан Амброзий терпел долго, старательно мешал в чашечке ложкой, с тоской вспоминая свой послеобеденный кофе на коньяке, время от времени вставлял в разговор то словечко, то два – и, судя по сокрушенному виду жены, все больше невпопад. Зато пани Хонората наслаждалась разговором от души. Пан Амброзий понадеялся было на кузину Ванду, думал, испугает она общество своими разговорами на грани приличия, ан нет! Кузина все больше помалкивала. Пока говорили про упырей да вурдалаков, слушала внимательно, а как ушел разговор в сторону – задумалась о чем-то. Спросят – ответит, не спросят – молчком сидит, как девице и полагается. Знай глаза над чашкой зыркают. Когда подали очередной пирог (с саго), пан Амброзий понял, что больше не выдержит. Поднялся, раскланялся: «Прошу простить, кобыла моя что-то с утра занедужила». И вышел, нарушив все приличия (а по мнению пани Хонораты – просто разбив их вдребезги!). А на дворе-то уже смеркается! В общем, день пропал безвозвратно. Но к жеребой кобыле Фрозе зайти время найдется! Только сначала домой на пять минут. Чай чаем, а организм требовал кофе! Скинув на пол шубу и не дожидаясь свечей, прошагал пан Амброзий к себе в кабинет, пошарил, звякая стеклом, в тумбе стола. Так, сегодня, пожалуй, без наливок. Без полумер! Вытащил початую бутылку с коньяком, ухватив по дороге средних размеров лафитник, тут же наполнил его и опрокинул в рот. Ух! - Курва, - выругался шепотом, сам не зная на кого. Отошел к холодному камину, уперся лбом в мутное зеркало. В голове слегка загудело – коньяк начал оказывать свое благотворное воздействие. Пан Амброзий налил еще стопку и отпил уже не торопясь. Ух, утомили чертовы бабы, аж веки чешутся, не иначе, от саго! Он попытался разглядеть в зеркале, не красны ли глаза. Вроде нет… Пустая комната за спиной дышала тишиной и прохладой. Надо бы кликнуть людей, затопить камин… - Здорово, Заблуда! – сказала темнота за спиной. Пан Амброзий замер и уставился в зеркало. И хотя в полутьме почти ничего видно не было, он смог бы поручиться, что комната пуста. Или нет? По затылку поползли, сбегая за воротник, мурашки. Смутно различались в отражении очертания мебели – стул, диванчик, кресло. Померещилось, что ли? Медленно-медленно пан Амброзий поставил недопитую стопку на каминную полку и потянулся вправо, где на стене, на потертом красном ковре висела фамильная сабля и два турецких пистолета. - Не дури, - раздалось из темноты. – Потолковать надо. Нет, не померещилось. Мурашки топотали по спине, добравшись уже до поясницы. Пан Амброзий встряхнул бутылку, которую так и держал в левой руке, и отхлебнул прямо из горлышка. И повернулся. Сидящий нога на ногу в кресле человек выглядел так, будто сошел с какого-нибудь старинного портрета, вроде пострадавшей персоны пана Ольгерда, отправленной в изгнание на чердак. Древнего вида кафтанец, чуть ли не времен Потопа, прошит был прямо посередине груди изрядной рваной дырой, в которой пан Амброзий без ошибки признал след от ружейного выстрела. Его собственного выстрела. Рука пана Амброзия сама потянулась ко лбу – совершить крестное знамение. - Давай-ка без глупостей, - поморщился незваный гость. Был он очень бледен. - Пану что… То есть, как пан попал… - начал было пан Амброзий, но незнакомец повел рукой, и язык словно прилип к гортани. - Садись, Заблуда, - кивнул на диван. – Я же говорил: я не прощаюсь. На ватных ногах дошел пан Амброзий до диванчика, очень стараясь не приближаться к креслу. Значит, не примерещилось ему ничего тогда у каплицы! Сел. В голове билась одна только мысль: «Но этого быть не может. Просто не может быть». Гость усмехнулся и сказал: - Прошу прощения, я без приглашения. Но дело важное и не терпит отлагательств. - Пан… Пан Вольский, я полагаю? – выдавил наконец хозяин дома. - Правильно полагаешь, - кивнули из кресла. – Станислав Петухов-Вольский. Ваш сосед лет этак уже четыреста с лишком. Перестань трястись. Говорю же – я по важному делу. Да что ж такое… Возьми себя в руки! Да хлебни, что ли, что там у тебя? И пан Амброзий послушно хлебнул, но слегка переборщил: коньяк потек, что называется, не в то горло. Откашлявшись же, он как-то вдруг понял, что, пожалуй, готов вести беседу, пусть даже соседу и четыреста с лишком лет. - Чему обязан честью? – спросил пан Амброзий Заблуда-Приблудовский. – У нас с Петуховыми никаких дел нет и быть не может. И если пан по поводу грушевого дерева на старой меже*, то… - Есть, - Станислав Петухов-Вольский хлопнул ладонью по столу. – Есть у нас с тобой дела. И не старой груши касаемо – та груша сгнила давно, и межа быльем заросла. А вот что нам с твоей приезжей родственницей делать – решать надо сейчас, и быстро. Упыря ялинского ты, конечно же, не знаешь. Пан Амброзий помотал головой: не знает. - Ну да, - кивнул Петухов-Вольский. – Знал бы, жив бы не был. На слово поверь, тварь он редкостная. А теперь еще жениться задумал… *** - В общем, нужно кузину твою убрать отсюда к чертовой матери! – закончил пан Станислав. – И как можно быстрее. Рассказ соседа длился недолго, с четверть часа, не больше. За это время пан Амброзий, то и дело прикладывающийся к пустеющей бутылке, как-то свыкся с мыслью, что в кабинете у него, в его собственном кресле сидит самый настоящий живой вампир, а где-то неподалеку обретается не менее настоящий упырь, усвоил, что это не одно и то же, и даже начал вникать в суть истории. - То есть, - осмелился он наконец вставить слово, - кур наших этот упырь и сожрал? И лошадей, что от тетки шли? Ну да, теперь понятно… Нет, такого зятя нам точно не надо – нам его не прокормить… Так пристрелить его, и все дела. Пан Станислав покачал головой: - Ты чем, Заблуда, слушал? Чтобы пристрелить, его сначала разыскать нужно. И потом, стрельбой от него не избавиться. Пан Амброзий покосился на дыру на груди собеседника и кивнул. Действительно, не избавиться. - Да и не твоя это забота, - продолжил сосед. – Твое дело – девку обезвредить. Опасаюсь я, что она упыря быстрее нас разыщет, уж больно проворна! И тогда пиши пропало. - Как же она его разыщет? – пан Амброзий не то, чтобы спрашивал, скорее, рассуждал вслух. – Барышня она, конечно, самостоятельная. Даже чересчур самостоятельная. Но не пойдет же она по погостам шарить? - Хха! – не сдержался пан Станислав. – Эта? Эта пойдет. Да ведомо тебе, Заблуда, будет, что в доме у тебя более недели жил вампир. Ну, как – жил? Бедствовал, конечно. В сундуке твоей кузины. А ты ни сном, ни духом. Он, правда, вампир обращенный, дикому упырю не в пример, да и вообще по натуре не злобный, но дело не в этом. От такой вот самостоятельной барышни чего угодно ожидать можно. А у тебя, между прочим, дети. - А у меня, между прочим, дети… - в бутылке еще что-то плескалось. В темноте не было видно, но по звуку понятно – не больно много. – Убрать кузину к чертовой матери… Но как же я ее уберу? А законы гостеприимства? Она ведь не просто кузина, она же, с позволения сказать, Хрясь! - Придумаешь, - отрезал пан Станислав. – Вы, Заблуды, на выдумку горазды. - А упырь? – не вполне последовательно осведомился пан Амброзий. – У меня, между прочим, дети. И кобыла жеребая, Фрозя. С упырем-то как? - Будем искать, - пан Станислав поднялся. – В общем, Заблуда, думай. Сегодня уже не успеешь, но завтра хорошо бы, чтобы духу ее тут не было. - А пан что, уже уходит? – пан Амброзий на секунду задумался, а потом одним глотком допил то, что еще оставалось в бутылке. - Коли не возражаешь. - Возражаю! – несколько запальчиво ответил пан Амброзий. – Пару вопросов имею, если пан позволит. Пользуясь редким случаем! Гость усмехнулся и снова сел: - Валяй! - Зачем пан разукрасил портрет прадедушки? Это ведь пан его разукрасил? Зачем? Это же фамильная реликвия, понимать надо! А пан ему – пятачок на морду! На лицо, то есть… Прадедушке Ольгерду! - Хряку Ольгерду, - поправил пан Станислав. – Так его звали в округе. И было за что. - А за что? – пан Амброзий с сожалением встряхнул пустую бутылку и отставил ее к ножке дивана. – Легенду нашего рода – за что? Достойнейший был человек! Или я про собственного прадедушку не знаю? - Ничего ты не знаешь! – помрачнел пан Станислав. – Мерзавец он был изрядный, прадедушка твой. За это и поплатился. - Прадедушка умер в собственной постели, - тщательно выговаривая слова, возразил пан Амброзий. – Остальное – глупые легенды! Ой… Сквозь затянувший сознание коньячный туман пан Амброзий вдруг сообразил, что легенда сидит у него прямо перед носом. - Так что же выходит? – спросил он. – Если пан и есть тот самый Вольский, который Дикая Охота, то и прадедушку тоже он?.. - Что – тоже? - Ну как же, а дырки-то в шее… - тут пан Амброзий спохватился, что, наверное, ляпнул лишнее – для обвинения в убийстве, пусть даже и с истекшим сроком давности, время все же не самое подходящее. Но собеседник неожиданно засмеялся: - Дырки в шее! А сколько их было-то? Не припомнишь, небось? - Ну почему же? – старательно сохраняя достоинство, ответил пан Амброзий. – Три их было. - Именно! – с непонятным пану Амброзию удовлетворением подтвердил тот самый Вольский. – То-то и оно, что три! Так и быть, расскажу, как дело было – история-то не шибко длинная. И не так чтобы сильно давняя, всего-то лет двести с небольшим. Как раз о ту пору многие, кто на Москву ходил, возвращаться стали, а с ними прадед твой, Ольгерд Заблуда, он же Хряк. Хотя Хряком-то его попозже прозвали. После того, как он норов свой явил во всей красе: сколотил ватагу лихую, Подвыподвертецкие, Вздрюхи, Загогульчаки – все окрестные мерзавцы, как на подбор. И начали тешиться – что ни день, то наезд. Гуляют по округе, то поля потопчут, то овин пожгут. Никакого сладу с ними не было, потому как до короля – далеко, а воевода местный Заблудам старый друг, к тому же Ольгерду еще и крестным отцом приходился. И не найти было на них никакой управы. *** В тот день в Петуховичах свадьбу играли. Женил плотник сына Ивана. По любви женились. Иван на свою Павлинку насмотреться не мог, да и она с него глаз не сводила. Все село глядело да радовалось, как пошли они к венцу. Но едва за стол праздничный сели да по первой налили, пожаловал в село сосед Заблуда со товарищи. Что им в тот осенний день в Петуховичах понадобилось – бог весть, только приперлись всей ватагой, человек десять конных, и все с похмелья, видать, не первый день гуляли. Проехали по пустому селу шагом, оглядываясь по-хозяйски, и прямиком направились к невестиной усадьбе – будто знали, куда. Будто черт их вел. Староста, мужик разумный, сообразил быстро. Кивнул сватам, дескать, шевелитесь! Первым на двор вышел, склонился в пояс, сваты следом выскочили, кланяются. А там и жених с невестой вышли гостям поклониться. Небось, не на каждую мужицкую свадьбу паны являются. Невесте в руки блюдо сунули, на блюде – чарка полная. Невеста пану Ольгерду чарку подносит – а руки у нее так и трясутся. Однако ж водку не пролила, полную подала, глаз не поднимая. Пан Ольгерд на невесту зыркнул, усмехнулся, но холопской водкой брезговать не стал, чарку подхватил. «За молодую!» - сказал. И выпил. Тут и остальным подали – плотничиха подсуетилась. Выпили все. И тишина настала. Староста аж дыханье затаил: неужто пронесло? Может, поедут паны дальше по своим панским делам? Может, и поедут. Пан Ольгерд смотрел на невесту. Она же упорно в землю глядела, склонив голову, так что кроме ее венка заезжий Заблуда ничего толком и видеть не мог. Однако ж он уже успел разглядеть довольно: молоденькая совсем, свежая. Почти красавица – по мужицким, конечно, меркам. Но все же… Глядя на такую, поневоле про право господина вспомнишь! И плевать, что не твоя холопка – у Вольских-то пани все равно вдовая, а сыновья малы еще, считай, нет мужчин в семье. И рука пана Ольгерда будто сама потянулась взять невесту за подбородок. Она вздрогнула, отшатнулась, только глазами полыхнула. И такое в них стояло отвращение, будто не пан Ольгерд перед ней стоял, а пупырчатая зеленая жаба в жупане. Тут и жених дернулся, вперед выступает, от наглого панского взгляда молодую свою жену прикрывает. Пан Ольгерд оглянулся. Ватага в полном составе стояла вокруг – выжидала. Да, не его холопка. Но не пропадать же древнему обычаю? Украсть невесту прямо со свадьбы – дерзость неслыханная. Никому такое и в голову не придет. Никому – кроме Ольгерда Заблуды. Ухмыляясь, подошел он к своему коню, ухмыляясь, на него вскочил. А когда к молодым подъезжал, ухмылка уж совсем нехороша стала – на один бок скосилась, будто не человек это вовсе, а хищный зверь оскалился. Свесился с седла, как если бы поклониться решил, одной рукой подхватил невесту и вздернул вверх, лошади на шею, а другой саблю из ножен выхватил – что ни говори, силен был пан Ольгерд по прозвищу Хряк. Жених только и успел руками воздух ухватить, а Ольгерд уже со двора скачет и ржет во все горло. И ватага за ним. А люди как оцепенели – столбами стоят, глазами хлопают. Не успели оглянуться, а двор уж и опустел. Тут жених с места сорвался и вдогон побежал, да где уж пешему – за конными. Догнать не догнал, но и не вернулся, так и убежал вслед за ватагой по улице вон из села. Ошалелая свадьба долго думала, что делать. Бабы воют, девки скулят. Парни сбились в кучу, за женихом отправились. А мужики на старосту глядят – что тот скажет. А что ему сказать? За такое смертным боем бьют да хаты жгут. И побили бы, и пожгли, кабы кто из своих такое учинил. А на чужого пана с огнем пойти – кто ж решится? Потом самих на вилы вздернут, или мало дворни у Хряка? А без огня если? Пойти в Старые Мыши всем миром, пусть отпускает девку, ну и что, что порченая – то Иванова беда, а все ж без дела оставлять такое не годится. Так ничего и не решили, до самой темноты. Ветер поднялся еще как нарочно, да какой ветер – деревья пополам гнутся. Тут и парни вернулись – ни с чем. Ватага Ольгердова нашлась на мельнице – все до полусмерти пьяные, на дворе спят. Но Ольгерда нет среди них. И Павлинки нет. И Ивана не нашли. - Потому что не там искали, - пан Петухов-Вольский помолчал. Давненько не произносил он таких длинных речей, даже устал с отвычки. А еще – припомнил за рассказом тот день: серые сумерки, бегущие по небу черные тучи и ветер, ветер… - Хряк недалеко уехал. Если бы за ним сразу побежали, увидели бы, как свернул он к петуховичской церковке, и поняли бы, что понесло его на кладбище, потому как больше оттуда никуда ходу нет, дальше только болота. Крикнул своим: «На мельнице сойдемся!», те и поехали, куда сказано. А ему, видать, не терпелось. Но до кладбища дотянул. Там и встретился ему несчастный жених. С камнем в руке. Как он понял, куда бежать надо, мне невдомек, а только успел он вовремя, по всему судя – напрямик через лес пробежал. Ольгерд, конечно, при сабле был, да только на всякую саблю может найтись увесистый булыжник – сабля так в ножнах и осталась. Саму драку я не видел, я когда вышел, все уже кончено было, и застал я их, Ивана и Павлину, обнявшимися над уже остывающим трупом твоего прапрадедушки. Они сидели на земле, вцепившись друг в друга, и ясно им было, что жизнь кончилась, не успев начаться. За убийство – смерть, и хорошо, если только им, а не всему селу. Они даже и не заметили, когда я подошел, а заметив – не испугались. Чего им теперь было бояться? - То есть, - тихо сказал пан Амброзий, - прадедушку пан не убивал? Пусть пан меня простит, но… Откуда же тогда дырки на шее? - Запомни раз и навсегда, - внушительно ответил Вольский. – Ни один вампир не станет кусать мертвого. Если, конечно, он обращенный вампир, а не земляной упырь – от тех добра не жди. «Я и не жду,» - подумал пан Амброзий, а вслух спросил: - Так откуда же, проше пана, дырки-то на шее? - До конца дослушай. Я пожалел их тогда, и Ивана с Павлиной, что поневоле убийцами стали, и всю свою деревню. Не знаю, чем бы дело кончилось, но точно не добром. Убийство пана с рук бы не спустили, а если вспомнить, что воевода Ольгерду крестным отцом доводился – тем более. Ивана повесили бы, Павлину запороли. Да и не их одних. И панам Вольским позор и разорение. А я им, как-никак, родня. В общем, отволок я прадедушку твоего домой. Рана у него на затылке небольшая была, под волосами не слишком видно. Крови совсем малость натекло. Отволок и в постель уложил, вроде как он своим ходом домой попал и спать спокойно лег. Коня Иван довел – меня-то лошади не шибко любят. А уже в горнице мне на глаза попалась вилка. Серебряная, красивая такая. На столе у кровати валялась. Там еще чарка была той же работы – не иначе, Ольгерд из похода приволок. У нас-то в округе в ту пору таких вещиц еще не водилось. И пришло мне в голову. Взял я вилку – руку, помню, еще пожег, нет чтобы через тряпку ухватить - да и ткнул ему в шею разок. Как следует ткнул. От разбитой башки внимание отвлечет. Пусть думают, что хотят. Даже и на меня – мне-то от этого не жарко, не холодно. Потому там и было три дырки! У меня-то клыки триплетом не растут, - и пан Вольский улыбнулся, показав, как именно растут у него клыки. Пан Амброзий икнул. Зрелище было вполне наглядным. - Ну вот. А потом вышел я из дому, - продолжал меж тем Стах, - а на воле такой ветер, что грех не погулять. К тому же ватагу Ольгердову нужно было как следует вразумить. Чтобы не болтали, чего не следует, к беде Петуховичей. Вот так и завелась у нас Дикая Охота. Ну, а дальше ты и сам все знаешь. В общем, сам придумай, что делать, - Вольский хлопнул ладонью по колену и поднялся, - а кузину свою малахольную гони из дому. Пока беды не вышло. - Погодите-погодите, - пан Амброзий тоже привстал и почувствовал, как обитые штофом в мелкий цветочек стены кабинета наклонились и поплыли куда-то в сторону юга. – Нет, я лучше сяду. Нет, я встану! Вот так. Так что же выходит? Выходит, что прадедушка Ольгерд… Как бы это сказать?.. Был не вполне безупречен? Что? Почему пан смеется? - Ох, и ловок ты, - ответил собеседник. – «Не вполне безупречен»! - Нет, - возразил пан Амброзий с уверенностью. – Помилуйте! Пан называет моего предка мерзавцем и ждет, что я соглашусь безропотно? Хотя, конечно, если посмотреть на эту историю с иной точки зрения, то я вынужден признать, что поведение прадедушки сложно счесть подобающим. Пан опять смеется… - Мастера вы, Заблуды, языком молоть, вот что я скажу, - сказал пан Вольский. – Считай своего прадеда хоть святым, хоть папой римским, прошлое от этого не поменяется. А вот настоящее напрямую от нас с тобой зависит. Так вышло, что пути наши сошлись, и дело нам двоим распутывать: за мной упырь, за тобой – кузина! Пан Амброзий кивнул, соглашаясь – а что ему оставалось? Видно, он начинал потихоньку трезветь, потому что в голову полезли мысли, от которых стало сильно не по себе. - Кузина… Я подумаю, что можно сделать, но… - Что еще? – Вольский явно начинал раздражаться. – Мне идти пора. Думаешь, других дел нет, как лясы с тобой точить, про то, что было, что будет, чем сердце успокоится? - Пусть пан сосед не гневается, - трезвея, пан Амброзий становился довольно велеречивым, знал за собой такую слабость, но поделать с этим ничего не мог. – Но вправду ли должен я поверить, что пан не единственный вампир в округе? Сколько же вас всего, не считая, прошу прощения, упыря? И почему пана соседа вообще заботит, что с нами со всеми будет, ведь, ежели верить преданиям, подобные пану создания суть враги рода человеческого? - Ну, это ты хватанул! Враг рода человеческого – это Сатана, а мне до него еще далеко, - ухмыльнулся пан сосед. – Сколько нас тут бродит, тебе дела нет. До сих пор ты про нас и слыхом не слыхивал и впредь не услышишь. И монахов за нами присылать не надо. Упырь – дело другое. С ним надобно решать, и чем быстрее, тем лучше. А заботит это меня… ну, считай, что от скуки. И хватит на этом! Пан Амброзий понял, что, сколько бы ни осталось у него вопросов, а разговор окончен, и, не желая прослыть невежей, поклонился коротко и щелкнул каблуками. А когда поднял голову, в комнате уже никого не было, только хлопала на ночном ветру створка французского окна. __________________ * Видимо, из-за грушевого дерева на меже и рассорились в свое время два славных шляхетских рода.