Записки сельского вампира

«Пойду пройдусь». Сказалось-то легко. А вот куда – «пройдусь»? Стах понятия не имел. Но все равно, сидеть и ждать в склепе погоды было уж совсем невмоготу. Может, еще раз в Болотные Ялины заглянуть? Может, он там чего не заметил или не придал значения? Может, подскажет что брошенная людьми и забытая богом деревня? Не таясь и не скрываясь, стоял Стах у развилки лесной дороги. Было почти светло: после многих пасмурных дней развиднелось, ветер гнал через черное небо редкие тучи; луна только-только пошла на убыль, и снег блестел под лунным светом. Подмораживало. Церковь за березами виднелась темным пятном – она словно припала к земле, стараясь казаться ниже, меньше и незаметнее. Из Нижних Петуховичей не доносилось ни звука – ни скрипа дверей, ни собачьего брёха, ни мышиного писка. Тишина стояла такая, что, казалось, ее можно нарезать на тонкие ломтики ножом, если, конечно, у кого-нибудь возникло бы такое странное желание. - Ну, что? – спросил Стах непонятно у кого. – Где искать-то его? Хоть гадай! И вправду, хоть снимай с ноги сапог да кидай через плечо, куда носок покажет – там и ищи. Суженого, мать его. Ряженого. Или вот еще можно нечистую силу вызвать. Да вот того же Рокиту. Чёрт, как-никак, должен знать то, что другим неведомо. И место как раз подходящее – перекресток четырех дорог. А как, интересно, это делается? Стах вытянул вперед обе руки и скрестил на обеих пальцы, указательный и средний. Нет, не годится. Чёрт задаром ничего не скажет, на то он и чёрт, ему душу в заклад отдай, а где ее взять? Вот ведь жизнь пошла: и души нет, и сапоги каши просят, сколько ты пальцы ни скрещивай! Стах засмеялся. И тут же сам себя одернул: - А ну, тихо! Звук, почти неслышный, возник вдалеке. Или показалось? Нет, не показалось. В лесу, за Старыми Мышами вроде? Если бы не ночная тишина, и не расслышать бы. Какой-то что ли стон? Или завывает кто?.. Не зверь, точно. И не птица. А кто еще может завывать ночью в лесу? Леший мужик тихий… Неужто упырь проявился? Вот так повезло! Звук оборвался и тут же появился снова и уже не умолкал, и чем дальше, тем явственнее становилось, что природа этого таинственного явления к упырям отношения не имеет. Где-то в лесной дали звенела пила. Что и кому понадобилось пилить в зимней ночи, Стах раздумывать не стал – не его дело. Тут со своими бы делами разобраться. И вообще, хватит торчать тут верстовым столбом. Надо идти, а куда – пусть решит случай. Гадать так гадать. Стах зажмурился и крутанулся на каблуке. На какую дорогу глаза поглядят, туда и отправится. - МЯУ! – сказали рядом громко и нахально. *** Черный кот дядьки Прокопа был знатным забиякой – это хоть кого в Нижних Петуховичах спроси, хоть других котов, хоть собак, хоть кого из людей – да того же старосту дядьку Прокопа. Никому кот спуску не давал. Бывало, и сам драку затевал, не без того - никто бы не назвал его трусом. И пожрать любил, чего греха таить. Сметану вот очень уважал. И за кошками бегал дай бог каждому. За то и пользовался среди местных котов уважением – заслуженным и честно добытым. А вот кем черный кот дядьки Прокопа не был – так это дураком. Ибо знал точно, что есть вещи, с которыми ему, белоусому с недавних пор коту, не справиться, хоть ты тресни, хоть обмяукайся. Нетопырь дрых до самого заката. Временами он вроде бы очухивался, почесывался, сучил коготками и снова утихомиривался, продолжая спать. Кот терпеливо сидел под деревом, не сводя с него глаз. Передние лапы у кота начинали зябнуть, и тогда он подвернул под них хвост. Это помогло, лапы согрелись. Но тут начал мерзнуть хвост. Пришлось высвободить и маленько им помахать. Так, грея то хвост, то лапы, сидел кот час за часом, не сводя с нетопыря желтых глаз. Приятная тяжесть в животе сильно полегчала, и кот с сожалением осознал, что сожранная накануне требуха медленно, но верно превращается в воспоминание. Настроение немного испортилось. Долго ли, коротко, но день в конце концов повернул к закату – как раз когда задние лапы и пушистая задница кота, не иначе как сговорившись, решили, что теперь их очередь мерзнуть, а в голову полезли всякие не очень приятные мысли про то, что, может быть, не такое уж это было правильное решение – сидеть тут и ждать невесть чего. Невесть для чего. Непонятно сколько… И вот тут нетопырь вдруг сорвался с ветки, будто и не спал все это время, а сидел в дозоре, дожидаясь подходящей минутки, и полетел, мелькая среди деревьев, так что кот, занятый размышлениями, чуть было его не упустил – вот была бы досада-то! Но нет, успел, собрался, прыгнул с ходу чуть ли не на полторы сажени и поскакал меж сугробов, не выпуская нетопыря из виду – хоть и непросто это было. Вскоре он понял, что нетопырь летит, а он, кот, бежит в самую глухую часть леса, куда без особой нужды ни коты, ни собаки, ни даже люди обычно не хаживали, и не потому, что бродили про этот лес невнятные, но недобрые слухи, а потому, что уж больно дремуч он был, сунешься сдуру – да и сгинешь в чащобе. Ну, по крайней мере, кот не лез туда именно по этой причине. А уж почему люди туда не совались – это их дело. Говорят, водились в лесу не только волки (эка невидаль!), но и медведи, и, не соврать, даже леший. А то и еще кто похуже. Кто может быть хуже лешего, кот не знал. Впрочем, особо раздумывать да опасаться коту было некогда – поди-ка, уследи ночной порой за летучей тварью! Нетопырь летел вроде как и не шибко, но уж больно неровно, то поднимаясь под самые кроны деревьев, и тогда кот следовал за ним едва ли не наугад, каким-то непонятным образом понимая, куда нужно бежать, то опускаясь вниз и чуть не чиркая крылом по нетронутым лесным сугробам – развлекался, видать. Видать, славно выспался. Вот и дуркует. Сосредоточенно и упорно скакал кот среди снегов и оказался вдруг на краю небольшой поляны, посреди которой росло раскидистое дерево. Сам не зная почему, кот остановился. Что-то было не так. Нехорошо было на поляне. Неправильно. Выходить на нее не хотелось – даже на пол-лапы. А вот чего хотелось – так это убежать как можно быстрее и как можно дальше. Но кот, конечно, никуда не побежал, а наоборот, присел пониже, так, чтобы из сугроба торчали только глаза и уши. Ну, и усы. Голова, короче. И где же нетопырь? А его и след простыл. Упустил все-таки? Нет, не упустил. Кот это точно чуял: нетопырь прилетел куда надо. Куда и собирался. Здесь конец пути. Сюда ему, проходимцу, и надо было. А что тут такого, на этой поляне, куда не хочется даже на пол-лапы выходить? Дерево, развесистое, толстое и корявое, стояло одиноко посреди поляны, и в залитой лунным светом ночной темноте ветви его, по-зимнему безлистые, казались совершенно черными. И если что-то и было не так на этой поляне, то именно из-за этого дерева. Точнее, дуба. Да, нетопырь и впрямь прилетел куда надо. И кота привел куда надо. И тут коту пришла на ум одна мысль: а кому – надо? Мысль была очень неприятная. Все это время кот считал, что это он высиживал и выслеживал нетопыря, сначала как мыша у норки, потом скоком по снегу через лес. А ну, как это нетопырь дал коту себя засечь? То-то он то и дело то вверх, то вниз лётал – нарочно спускался, чтобы кот его не потерял. Привел сюда на хвосте. Зачем? Кот чуть привстал на лапах, навострил уши и усы. Черное дерево, как есть черное. И пахнет чем-то. Да какое там – просто воняет. На морозе не сразу заметно, но да, пованивает. Падалью. Выходит, и взаправду – водилось-таки в здешних лесах что-то похуже лешего. Сильно похуже. А вот и нетопырь! Откуда ни взялся, а заметался над поляной, туда-сюда. Не его ли, кота, ищет? Вот уж дудки! Кот сжался как мог, нырнув в сугроб по самые кисточки на ушах, и прямо так, под снегом, попятился обратно в лес – какая ни есть чаща, все лучше, чем попасться этому проходимцу на глаза. По шажку, по чуточку убрался кот хвостом вперед прочь с поляны. Выбрался из сугроба и даже не встряхнувшись поскакал по своим следам – обратно, в Нижние Петуховичи, надеясь, что застанет того, кого надо, на месте. Потому что - не ему, коту, с нечистью разбираться! На это другая нечисть есть. А в это же самое время и к той же самой поляне, затерянной в глубинах дремучего леса, принадлежавшего, надо сказать, хозяевам Старых Мышей еще с той поры, когда они были просто Заблудами, никакими не Приблудовскими, направлялась неспешной трусцой невысокая мохноногая лошадка. Везла лошадка дровеньки, а в дровнях – мужиков. Точнее, мужики шли рядом, ведя лошадку в поводу – торили санный путь. Какая нелегкая понесла их в лес - ночью? В мороз? В пору, когда по округе происходит что-то непонятное и неприятное? Занятные, однако, люди обитали в окрестностях Старых Мышей и Нижних Петуховичей! - Вот не сидится тебе, Яким, на жопе ровно, - бурчал на ходу тот мужичок, что был пониже ростом и постарше. – Ночь-полночь, дороги нету… Прешься куда-то! И я, главное, дурак старый, с тобой прусь! Зачем? Неужто до свету не ждет? - Ты, дядю, не бухти, - безо всякого почтения отвечал ему второй, помоложе и повыше. – Нынче – самая пора. Во-первых, свету хоть отбавляй, - он указал кнутовищем на яркий кружок луны, едва-едва потончавший с правой стороны. – Куда тебе больше? Во-вторых, подморозило – ход легче будет. А самое главное – старомышинские как раз лес возить закончили, стало быть, караулить им тута нечего. Все заблудовские лесники отсыпаться будут. Когда и ехать, как не сейчас? Так что не бухти, Прокоп Тарасович. - «Не бухти», - крякнул в сизые усы староста Нижних Петуховичей – а это был именно он. – Нет в тебе, Яким, никакого почтения. Ни к летам, ни к должности. Дерзкий ты, Яким, мужик! Неуважительный! - Ага, - радостно ухмыльнулся Яким. – Зато везучий. - Тьфу-тьфу-тьфу, - Прокоп Тарасович поспешно сплюнул через левое плечо. – Не сглазь! Но, видно, все же запоздал: лошадка вдруг остановилась. - Пошла, пошла! Холера! – Яким дернул поводья раз, другой, но это не помогло – лошадка фыркала, мотала мохнатой головой, пятилась назад, и сколько ее ни уговаривали, идти вперед отказывалась. - Ну и шут с тобой, - Яким сплюнул. – Стой тут. И так добрались уже. Идем, Прокоп Тарасыч. Тут вон рукой подать! - Рукой-то рукой, - сомневался дядька Прокоп, доставая из саней двуручную пилу, - да как мы с тобой его до саней-то докатим? Если она дальше не идет? - А вот как повалим, так и поглядим, - отвечал Яким, и они зашагали, увязая в снегу по колено, через небольшую круглую поляну. Пора признать: староста Нижних Петуховичей дядька Прокоп и везучий мужик Яким пришли воровать соседский лес и нацелились как раз на торчащее посреди круглой поляны одинокое дерево. Высокий Яким шел первым, по его следам пробирался дядька Прокоп, бормоча себе под нос что-то не слишком доброе. - Что говоришь, дядю? – переспросил Яким. - То и говорю! – пропыхтел в ответ дядька Прокоп. – Дался тебе этот дуб… - Не просто дуб, - отвечал Яким, с трудом вытаскивая ногу из сугроба, - а с дуплом дуб. Для лодки – самое то. И долбить не надо, только подровнять… да обтесать… Ах ты ж, дери его!.. - Ты чего это? – дядька Прокоп как-то сразу успел и удивиться, и немого испугаться, потому что Яким вдруг встал как вкопанный, не хуже мохноногой лошадки. - Сам гляди… Поляна, как и весь лес, как и вся округа, была завалена снегом – а возле дерева чернело темное пятно. Чернота расходилась от ствола как круги по воде, обнажая голую землю, и края вытаявших сугробов тоже были угольно-черными. - Снег, что ли, стаял?.. – спросил Яким и сам себе ответил – А как он стаять мог? - Слышь, Яким, - сказал дядька Прокоп, оглядевшись по сторонам. – Идем-ка отсюда. Что-то неладно тут. Чуешь? Будто воняет чем… - Ну вот еще, - ответил Яким, хотя по спине пополз неприятный холодок. – Где там пила-то у тебя? - Брось, говорю, - дядька Прокоп попробовал было сложить кукиш, но в рукавицах это не так-то просто сделать. – По свету вернемся. - Ну вот еще! – повторил Яким. – Стаял снег – да и хрен с ним. Пилить легче будет! Чтобы я попусту полночи по лесу шарился да ни с чем назад пошел? Не бойсь, Прокоп Тарасыч! Кабы тут чего дурное было, лошадка моя за версту б почуяла. - Так она и почуяла! – не сдавался дядька Прокоп. - Так ведь не за версту! – ответил Яким немного невпопад. – Дольше болтаем. К делу давай! На это дядька Прокоп не нашел, что ответить, и через пару минут в морозной тишине завела свою скрипучую песню пила. - Что-то тяжеловато идет, - проворчал Яким. – Будто вязнет в чем. И впрямь воняет! Птица, что ли, сдохла? - Да уж чего говорить, - дядьке Прокопу было страшно, и от этого он рассердился. – Воняет, не воняет. Пили уже! - Ну все, Прокоп Тарасыч, - отдуваясь, сказал Яким. – Фу, аж смердит! Ну да ладно, считай, дело сделано. Навались! Подпиленный ствол издал громкий гулкий звук, будто выдохнул, и с треском рухнул наземь, разбросав по всей поляне черные сухие ветки. - Матерь божья… - пробормотал Яким. – Это чего ж такое? - Храни нас крестная сила, - только и смог сказать дядька Прокоп и перекрестился, не сняв рукавицы. Старый дуб и вправду был с дуплом, и оно занимало почти весь его ствол, сверху донизу - дерево доживало последние свои года, и если бы не нынешняя ночная потрава, простояло бы еще года два, не больше. Но не во всяком дупле, пусть даже и очень большом, можно найти такое… Чья-то голова, лысая, с почерневшими губами и длинным крючковатым носом, явно мертвая, лежала внутри полого пня, и шея, какая-то длинная, обрывалась неровными рваными ошметками – как раз такими, какие остаются, если по шее пройтись хорошо разведенной пилой. - Матерь божья, - повторил Яким. – То-то оно и воняло! Теперь и пила вонять будет… Это что же, теперь ее освятить придется?.. Это чья ж такая башка? А все остальное где? Дядьку Прокопа больше заботил совсем другой вопрос: - Это мы чего… Это мы его? Не, не может быть… Он, поди, уж месяц как помер? - Гораздо больше, - глухо раздалось в лесной тишине. Дядька Прокоп аж подпрыгнул с перепугу: - Это ктой-то? Это ты сказал? - Нет, - Яким усмехнулся недобро. – Не я. Вона, стоит, из-под ёлки пялится. Видать, все ж не спят заблудовские лесники… Попались мы! Дядька Прокоп, где топор-то мой?..