Укоренение

Зная как выглядит личная печать Кацураги, несложно подделать приглашение в знаменитый салон. Рюзаки перевоплотился с помощью Хенге в Нанами и сопроводил Фудзивару Мамору на очередной концерт. Самураи без вопросов пропустили их, а уверенно играющий Мамору влился в шумную публику, как рыбка в океан. Он рассыпал улыбки и лёгкие разговорчики, прямо держа спину, как и во время нападения, как и в борделях. Для опытного дипломата такие ситуации воспринимались одинаково, лишь блеск в глазах выдавал его нетерпение. Араи близко, наконец-то они подобрались к нему, практически дыша в затылок. Если шантажист будет среди зрителей, его удастся поймать Шаринганом. Рюзаки опасался, что представитель Дайме отдаст приказ убить Араи до того, как Учиха его расспросит. Не всех союзников Араи раскрыли. Даже после его убийства история может не закончиться. К тому же Рюзаки хотел отомстить за Мио и продлить истязания игравшего в злодея ничтожества. По воспоминаниям куноичи Араи прятался на четвертом этаже, в номере под постоянной охраной, куда не влезть незаметно. Но, возможно, он выглянет из скорлупы полюбоваться на актёров или ради встречи с Фудзиварой. В этот вечер на сцене ставили отрывок из знаменитой поэмы. Учиха совершенно не разбирался в местной литературе, Мамору же нетерпеливо ерзал на месте. По секрету он сообщил, что это его любимое произведение. Они заняли один из дальних столиков, куда практически не падал свет со сцены. Хрупкую лампу погасили. — Видишь Араи? — прикрывшись веером, спросил Фудзивара. Рюзаки прищурился. В слабом освещении даже Шаринган едва различал людей между собой. Сложно было вычленить определенного человека, которого он видел только чужими глазами. Учиха покачал головой. — Не уходи. Подожди до поединка, — попросил Фудзивара. Возмутиться Учиха не успел — зрители встали со своих мест и аплодисментами приветствовали начало действия. Свет на сцене упал на коленопреклоненную женщину, которая молилась статуи Ашуры. Длинные черные волосы заслоняли её от зрителей. Сгорбленный силуэт запел низким рокочущим голосом. — Настоящее наслаждение — Приходит с пыткой. Рюзаки только отметил, что женскую роль играл мужчина, и отвлёкся, продолжив рассматривать зрителей. — Сложи оружие. — Пролей слёзы. Уйти из зала незаметно не получится — свет из коридора сразу привлечет внимание. Рюзаки расслабился на месте и сложил руки в печать захвата разума. На три стола впереди мужчина лишь поморщился и отпил из бокала. Голова что-то разболелась. Рю повел глазами, вычёркивая незнакомцев. Араи и самураев не видно. — В душу вонзился нож. — Рана пересекает сердце… На сцену вышли двое, один грубо поднял на ноги молящуюся женщину. Они громко запели, почти крича друг на друга, но тут один из игравших самурая вынул меч, явно бутафорский — сияющий, словно намазанный солнечным светом. — Чувствую и радость, и боль, — И упиваюсь этим ядом. Второй самурай тоже обнажил меч. Они скрестили клинки — по зрительскому залу прокатился гром. От неожиданности Рюзаки потерял концентрацию и вернулся в своё тело. Мамору тихо засмеялся. С каждым ударом клинков зрителей ослеплял свет и оглушал шум. В такой суете заметить сбежавшего невозможно. — Теряю рассудок*… — услышал Рюзаки, когда с очередными громом и молнией вышел из зала. На его месте остался теневой клон. Рюзаки собирался пойти на второй этаж, когда услышал шаги. Быстро юркнув под лестницу, Учиха прислушался. Доспехи почти не бренчали, лишь шелест, который издавали ножны, трущиеся о ткань, выдали самураев. Легкому шагу двух людей вторило тяжелое дыхание. Рюзаки выглянул, когда люди отошли от лестницы. В сопровождении самураев неохотно плелся Кацураги. Здоровяк страдал одышкой, а его кожа приобрела землистый оттенок — хотя Рю подтёр вмешательство, на уровне подсознания Кацураги догадывался о чём-то, но не мог оформить собственные ощущения в слова. Значит, Араи оставил при себе только шиноби. Как и было сказано в записке.