Укоренение

Выступала она босиком. Хорошая обувь не по карману, а носить туфли, которые не пропускали чакру, Мио не рисковала. Ради её на сцене закрепили небольшое ограждение, скрывавшее разбитые пальцы и грязные пятки от зрителей. Но за кулисами нередко попадался острый мусор. Однажды, выходя из гримёрки, Мио напоролась на стекло. Пошатнулась не сколько от боли, сколько от неожиданности. Кто-то из официантов пропустил осколок, и к неудаче Мио, она попалась. По-хорошему рану следовало обработать и замотать, но фуин грелось. Рюзаки ждал её. Моя жизнь словно черная дыра. В моем сердце пули я жива. Я кричала, вторила прибою: «Забери, забери меня с собою». Обрушенная крыша не защищала от дождя, и Рюзаки забился в угол, где было посуше, и наблюдал, как вода медленно превращала дом у моста в пруд. Вырваться удалось впервые за долгое время — Учиха не утерпел. Он надеялся, что она засекла изменения в фуин как в игре «горячо-холодно», но гроза усилилась, а куноичи всё ещё не пришла. Он совсем продрог. Наконец-то снаружи послышались шаги. Кто-то неаккуратно наступал в лужи, слегка прихрамывая. Рюзаки насторожился. Чужак? Скрипнула дверь и, размазывая грязь, открылась шире. Девушка ослабила чакру, показываясь Рю. На красное платье небрежно накинули темное пальто, а ноги защищали грубые сапоги на размер больше. Глубокий капюшон укрывал голову и делал неузнаваемой куноичи. Учиха слегка кашлянул, чтобы девушка заметила его, но она всё равно вздрогнула. Подошла к Рю на расстояние вытянутой руки и сняла капюшон. Ледяной ручеёк залил плечо. В свете сверкнувшей молнии Мио выглядела уставшей и словно бы потухшей. — Привет. — Давно не виделись, я подумала, что… — Далекий раскат грома, она замолчала. Что-то случилось. Мио медлила, хотя ткань намокла и неприятно холодила. Рю аккуратно взял за краешек рукава и потянул на себя, под остатки скатной крыши. Завыл ветер, и стены полуразрушенного домика словно бы задрожали от гнева стихии. Большие сапоги плюхнулись по воде. Мио неуклюже сделала шаг и уткнулась в накидку шиноби. «Он вырос. Когда он стал выше меня?» — отстранённо подумала она. От изломанного болезнью паренька, который пришёл в общину, не осталось и следа. Тогда он не казался опасным. Теперь же… Мне не выбраться Успокой меня Мне не справиться Мио молча плакала, и её слезы разрывали Рюзаки на куски. На её коже отпечатались тысячи взглядов, оставили следы прикосновения — невидимые, словно выжженные. Она ненавидела это. Казалось, тело пропиталось чужой похотью — не смыть ни водой, ни мылом, и с каждым разом слой становится толще и грязнее. Учиха не чуял смрад. Как он мог так спокойно смотреть на неё? Тора и остальные прятали глаза. Люди в общине знали, чем занимались куноичи, но об этом не говорили. В Аме пользоваться чужой добротой не принято, так или иначе ты должен приносить пользу. Мио стала медовой куноичи. Не то, чтобы у неё был выбор. И мой сад меня не узнает, Увядает сквозь грозу и гром. Я бежала, пряталась от боли, Обезумев со своей любовью. Когда дождь закончился, Рюзаки отстранился. — Расскажешь, что случилось? Она мотнула головой, все ещё икая от рыданий. Учиха отдал кусок чистой тряпки, в который Мио тут же громко высморкалась. Она сейчас отнюдь не красавица, но Рюзаки все так же любовался ею, смотря незнакомым мягким взглядом. — Ничего. Ногу поранила. — О, дай посмотреть. Надо обработать рану. Мелким огоньком Учиха просушил лавку и усадил куноичи. Снял сапог, и она почувствовала себя принцессой из сказки, которую когда-то рассказывал Рюзаки малышам. — Из-за такой мелочи ты так рыдала. Ай-ай. Он шутливо покачал головой. Оба знали, что не это причина слез. Учиха промыл и обработал рану. Огрубевшие от оружия пальцы нежно держали ножку, слегка щекоча. Бинт он накладывал привычно, не утягивая и не ослабляя. Мио смотрела на темную макушку, глотая слёзы. Жаль, что они не встретились раньше, жаль, что она… — Я принес новые песни. Посмотришь? Пожалуй, его клыкастую улыбку она любила больше всего на свете. Мой утес прорастет всюду цветами Пыльных роз, превращая душу в камень. Небрежные записи, сделанные разными чернилами, прыгали по листам и изредка прерывались помарками. Мио прочла очередной ломкий стих и нахмурилась. — Почему твои тексты такие мрачные? — Жизнь такая. Учиха пожал плечами. Мио страшно захотелось растормошить его, но она не смела. Пока. — В следующий раз придумай что-нибудь повеселее. Зрители устают от темных баллад. Она попыталась смягчить свои слова улыбкой, хотя и понимала, как мало поводов для радости. Учиха не рассказывал о своей жизни, но она замечала и темные тени под глазами, и рубленые движения. На него давили, загоняли, как верную псину. Ничем хорошим это не закончиться. Могла ли она что-нибудь сделать? Мио наклонилась и ткнула мягкими губами в переносицу, ниже налобной повязки Конохи. Учиха дрогнул — не ожидал нежности. — Пожалуйста, найди себе радость. — Зачем? У меня есть ты. — Без сомнений ответил Учиха. Он любил её. Как может любить четырнадцатилетний мальчишка — наивно, беззаветно, каждым кусочком трепетного сердца. Он любил её как может любить только Учиха — один раз и навсегда. Требовательной, неразбитой страстью, смешанной с эгоистичным желанием обладать. Их встречи имели двойное дно. Может даже тройное или десятое. В мире шиноби по-другому не бывает, но ему БЫЛО все равно. Рюзаки бежал к ней, как измученный жаждой путник, увидевший оазис. Как мотылёк летел на огонь. Мио стала одним из столпов его фальшивого мира. Одной из нитей, вырывающей из вереницы жизни шиноби. Лишь несколько человек напоминали ему, что он живой человек. Итачи, Наруто, Анко, Хидео… И Мио.