Укоренение

Поникшие хризантемы сиротливо росли у облезлой лавке. Ветер теребил желтые лепестки, словно котёнок, играющий с веревочкой. Рюзаки обвёл взглядом опустевшее строение. Место не подходило для встреч — сквозняки бродили по помещению и зарывались под одежду, вызывая мурашки. Все же правильно, что они больше не встретятся. Давно следовало прекратить ни к чему не ведущую связь, опасную и горькую. Учиха ходил из угла в угол, складывая слова в предложения. Разумное объяснение он подготовил заранее, но здесь всё вылетело из головы, пришлось сочинять заново. Под ногами шелестел песок со льдом. Порыв ветра занес снежную крошку в глаза, а с пожухлых цветов сорвал лепести. Когда Рюзаки проморгался, проём двери загораживал силуэт Мио. Закатное солнце скупо освещало фигуру. …Слишком красивую и слишком взрослую. Кто видел её обнажённой? — Мио, привет, — сказал он, проглотив острый ком в горле. Куноичи кивнула, но не сказала ни слова в ответ. Рванула к нему, как замёрзший путник к огню, и обняла Учиху. Приникла так близко, что и волос меж ними не прошел бы, хотя многочисленные нашивки и снаряжение впивались в тонкую ткань, причиняли боль. Она ненавидела чужие прикосновения, но гладила его по лицу, молчаливо отчаянно впитывала тепло Рюзаки как в последний раз. Обмен дыхания, взгляд глаза в глаза. И мягкие губы нежно коснулись, завлекая в летнее светлое… Дурман обнял сладкой дремой. Пусть это никогда не заканчивается. Пусть она останется с ним навсегда. Пусть они будут вместе. Тонкую талию обняли руки, созданные обнимать только её. Она дрожала. Холодно? Страшно? Не бойся. Я уничтожу всех монстров. Согрею тебя. Пусть рухнет небо, и горы низвергнутся в море. Только останься со мной. Какой красивый сон. Столь сладкий, что просыпаться не хотелось. Смертельно опасный. Крохи Мадары, инстинкт или опыт взвыли горьким воем. Он не успел… От приторной сладости подкосились ноги, и Учиха рухнул на земляной пол. Благословенное онемение сковало тело. Даже если бы ему вырвали все зубы, он бы ничего не почувствовал. Рука любимой погладила лицо и потянулась к глазам. Шаринган тлел. Томоэ медленно вращались, выжигая в памяти предательство. Алый свет закатного солнца вливался в домик, укрывал кожу куноичи. Из закрытых глаз текли слезы, а сладкие лживые губы были крепко стиснуты. Рука дрожала, но острые ноготочки упрямо тянулись к глазам. Шаринган дарует силу и славу своему обладателю. Как подло, что таким сокровищем владеет только один не самый благородный клан. Раз Учиха столь скромен, она сама заберёт доудзюцу. Мысли расчетливой куноичи проносились перед Рюзаки. Иллюзия Шарингана обманывала зрение и осязание. Мио чувствовала, как вырвала глаза, что смотрели на неё с любовью и нежностью. Теплая кровь обняла перчатками руки, которые приносили удовольствие, но не боль. Она ненавидела это. Она должна была это сделать. Шаринган ощущался в руках, как переспевшее яблоко. Она отвернулась. Открыла глаза. Колени дрожали, но каждый шаг уверенно приближал её к Аме. К новой жизни. Учиха не дышал. Шаринганы тлели. Было так холодно, что обжигало. Он бы кричал, если бы мог, извивался как рак, которого бросили в кипящую воду. Он словно тонул — все глубже и глубже, чувствуя, как тело предательски жаждет вздохнуть. Вздох — это признание боли. Стоит ослабить контроль, как зловонная масса проникнет внутрь — как и осознание, что он снова один, что его снова предали. Нет, держись. Боль напомнит о застенках в Кири, разрушит разум, как встреча с Мадарой. Он лёгок, тих и не жив. Проблема в том, что и без воздуха умрёт — делает глоток. Тело ещё под действием техники, но разум… пытает, анализирует и осознаёт. Тебя предали. Живи с этим, болей этим. В какой-то момент он очнулся в подсознании в том месте на границе тьмы, где обитал отсвет Мадары. Без помощи не всплыть. Рю остался совершенно один. Он потянулся к последнему живому существу — к Мадаре. Обнял шиноби за жесткие пластины доспеха, пропахшего табаком и потом. Влился, надеясь потерять себя и не быть. Но ничего не произошло. Старый Учиха исчез, как осколок сна. Через несколько часов Рюзаки — целый и невредимый, встал на ноги и покинул развалины, ни разу не оглянувшись.