Личная Луна

       Прощание было коротким и тошнотворным, лучше бы его не было вовсе. Прощались ночью и будто крысы, пугливо озирающиеся по сторонам и ожидающие, как из кромешной тьмы выйдет Захаров, напоминающий о висящей над их, а для кого-то и в их головах угрозах.        Парковка была пуста и перекрыта, даже машина, которая должна была увезти двух людей прочь, заглушена, а фары выключены, погружают площадку в полный мрак и укрывают присутствующих от посторонних глаз. Звезды безмолвно и сожалеюще глядят на разбитую четверку, пары стоят напротив друг друга, до невозможности близко, но и настолько же далеко, их разделяют считанные шаги, но взгляды не могут найти друг друга, они будто смотрят в пустоту и игнорируют присутствие рядом.       Никто не желает разрушать обнимавшую их тишину, ласкающую слух, но терзающие разум и душу. Она ласково касалась холодной кожи, проводила пальцем по щеке, смахивая слезнику с украшенного веснушками лица. После настолько же ласково касалась небритой щеки академика, запуская ловкие пальчики в его бороду, скользя ввысь и взлохмачивая русые волосы, заставляя отросшую челку лезть в глаза и нервно и едва уловимо взмахивать головой, чтобы беспомощно попытаться смахнуть преграду, не позволяющую ему видеть дочь.        Штокхаузен стоял смирно в нескольких шагах от Беловой, также поступил и Нечаев, не смея просить кого-то отступить или ускорить свое прощание. Михаэль смотрел на вздрагивающие плечи агента, слышал как та рвано вздыхала, едва всхлипывая. Хотелось подойти ближе, коснуться грудью ее спины, укрывая от ночного и жестокого ветра, ласково провести пальцами по животу и скользя дальше, обнять за талию. Коснуться губами ее виска, оставляя горячий и наполненный заботой поцелуй. Уткнуться носом в шею, туда где начинается ворот ее темной, как само ночное время, рубашки, прошептать нечто нежное и успокаивающее.       Но он не может, "Луна" не позволит, оттолкнет и никогда больше не позволит прикоснуться к себе вновь. Поэтому Шток стоит неподвижно, медленно считает звезды на небе, надеясь, что скоро все пройдет и наладится.        Сеченов шумно выдыхает сквозь плотно сжатые зубы, шагает ближе, обхватывает подрагивающие плечи руками и притягивает ее ближе. Поцелуй в висок, макушку, щеку. Ласковые поглаживания и отчаянные извинения. Он делает все возможное, чтобы не сталкиваться с влажной зеленью глаз. — Я все решу. - Настаивает академик, вздрагивая и пряча взгляд в шершавом асфальте, когда Л неуверенно пытается его от себя отстранить. — Папа, - ласково зовет Белова, касаясь небритой щеки и медленно направляя его лицо, заставляя поднять напуганный и потухший взгляд на нее.        И он повинуется, неохотно поднимает взгляд. Смотрит затравленно и виновато, но стоит только девушке устало улыбнуться, как вина расступается, уступая место безмерной нежности и отцовской любви. Дима вторит ей, намечая на лице улыбку. Прикрывает глаза и ластиться к ее пальцам, что так нежно ерошат жесткие волосы на лице. Старается запомнить каждое касание, движение пальцев и рваный выдох.        Сережа не смеет подойти, отпускает ее так, неохотно и скрипя зубами, доверяет ее Штоку. Позволяет увести ее, усадить в машину и забрать.

***

       Вся дорога проходит в молчании. Девушка сидит максимально далеко от немца, настолько, насколько позволяет пространство машины. "Икар" перестает быть пристанищем, они покинули платформу и направлялись в лес, там их ожидает тайный и забытый всеми дом академика. Летом, вернувшись из отпуска, Сеченов и его агенты провели остаток отдыха там, Дмитрий позволил себе игнорировать начальство, проведя все время выделенное ему на отдых со своими детьми.        Ночная прохлада прогоняла сонливость, привлекала внимание к кроне высоких и могучих елей, что огибали и прятали в своих объятиях дом академика. Иголочки подхваченные ветром, красиво разлетелись по темной крыше, показывая, что за коттеджем никто не ухаживал и давно не посещал. Хвойный воздух ласкал каждую альвеолу легкого, проникал в прядки волос, играя с ними и даря уютную небрежность волосам. Лера мрачно двинулась ко входу, выуживая из какого-то тайного уголка ключ. Вспоминать приятные деньки, проведенные здесь, не было времени и настроения. Отворив дверь, она лениво скользнула внутрь, осматриваясь. Михаэль шел следом.        Штокхаузену было немного обидно, он не знал о существовании этого коттеджа, хоть и являлся самым приближенным к академику человеком. Обида тянула скользкие щупальца к ранимой душе, щекотала ее, запуская свой яд в сосуды. Шептала, что стоит припомнить Диме за это, надуться, а может даже и съязвить его "любимчикам", которые занимают всё место в сердце Сеченова, а для них он готов жертвовать сном и даже работой, но Михаэль вовремя приходит в себя, прогоняя черную зависть.        Белова куда-то нажала, яркий свет озарил мглу и взору предстал невероятной красоты коттедж изнутри, едва успев привыкнуть к яркому свету, хирург не сдержал восхищенного вздоха, чувствовался Сеченовский размах, всё говорило и кричало, что дом действительно принадлежит академику и никому больше. — Вы будете жить в комнате "Волшебника", она на втором этаже. - Сухо бросила девушка. Она быстро преодолела просторную гостиную и кухню одновременно, скользнула в маленький коридор, в тишине раздался хлопок двери. Белова выстроила очередную стену, которую Штоку предстоит разрушить. Неважно сколько времени на это уйдет. Если надо он разберет ее по кирпичику, а если потребуется, он разом разобьется об нее, но достучится до "Луны".

***

       В очередную ночь, проведенную в этом доме, чуткий немецкий сон прерывается шумом на первом этаже. Шток зачесал растрепанные волосы назад, поднимаясь и ступая босыми ногами на холодный пол. Ночной мороз неприятно щипал кожу, забирался под ткань домашних штанов, пускал мурашки, что начинались на стройных ногах и быстро бежали вверх. Скреб своими коготками по оголенному торсу, перебирал пальчиками кудрявые прядки и подталкивал мужчину спускаться по ледяным ступеням быстрее.       На кухне было темно, лунный свет едва проникал в окно, озаряя девушку. Лера склонилась над умывальником, дрожащие пальцы нервно зачесывали рыжие и неровно обрезанные пряди, сжимали их. Она крупно дрожала. Резким движением девушка открыла воду и подставив ладони под струю, умыла лицо.        Чаще всего, хирург видел ее такой, напуганной, загнанной и очень одинокой. Практически каждую ночь, он заставал ее здесь, но никогда не решался подойти ближе, коснуться, обнять, знал, что она его прогонит, поэтому скрипя зубами и сердцем уходил прочь, надеясь, что агент его не заметила. — Подкрадываться нехорошо, герр Штокхаузен. - Фыркнула агент, потянувшись к полотенцу, она впрочем не воспользовалась им, а просто накинула на плечи, чтобы не видеть Штока. Капли ледяной воды медленно скатывались по лицу, падали за шиворот, будоража кожу и пуская волны мурашек по телу. — Я не хотел... - Начал хирург, но был перебит агентом. — Возвращайтесь в комнату. - Твердо просила девушка, но Михаэль чувствовал в ее голосе мольбу и неимоверную тоску. Он сделал шаг в ее сторону, половица скрипнула. — Нет. - Она медленно развернулась к ученому лицом, тот повиновался, но неохотно, медленно, сделал еще один неуверенный шаг, а после девушка повторила просьбу. — Ты кричала. - Тихо, почти шепотом и как самую большую тайну, произнес немец. Белова вздрогнула, будто отходя ото сна и впивая в Штокхаузена такой взгляд, который он никогда не забудет. Она будто впервые его видит, внутри кипит такое отвращение и ненависть к стоящему перед ней немцу, что Шток жалеет о сказанном, а душа рвется наружу, лишь бы забыть этот затравленный и ненавидящий взгляд. — Герр Штокхаузен, вернитесь в комнату. - Игнорируя слова Михаэля, произнесла "Луна", оперевшись бедром о столешницу. Хирург скуксился, отрицательно мотнул головой, наступая. Л вскинула руку, отступать было некуда, а Михаэль был близко. — Герр... - Беспомощно начала девушка. Он не мог оставить ее, она сама не замечает, как ее глаза и голос молят о том, чтобы хирург был с ней, чтобы усмирил характер, прикоснулся, убаюкал, но не оставлял одну. Не дал сломаться снова и сорваться, не дал попытаться сбежать. — Лера, - позвал хирург, останавливаясь в шаге от Л. Белова сжалась под глубиной карих глаз. Она хочет коснуться его, провести подушечкой пальцев по небритой щеке, погладить. Позволить Михаэлю оставить на ее ладони, где был самый центр шрама, поцелуй. Дать возможность притянуть себя ближе и почувствовать тепло его тела, вдохнуть аромат табака и вишни. Подняться на носочки, чтобы коснуться губами его подбородка, призвав Штока опустить голову и оставить на ее губах поцелуй, а небритой щекой поцарапать кожу на щеке Л, после уткнуться носом в ее шею. Но Белова не может. Тогда это делает Михаэль.        Едва ощутимо притрагивается к ее подбородку, поднимая чужое личико вверх и заставляя смотреть ему в глаза, пресекает попытку отстраниться. Проводит большим пальцем по девичьей нижней губе. Очерчивает линию скул, медленно запускает пальцы в рыжие локоны, бросая взгляд на неровную прядку. Перед глазами вспыхивает момент, когда Л хладнокровно перерезает свои волосы и бросается прочь. В груди становится больно, сердце обливается кровью, сожалея. Хирург несколько раз моргает, пытаясь прогнать наваждение. — Отрастут. - Нерешительно шепчет Лера, боясь, что Михаэль лишь очередной бред ее уставшего организма, стоит только ей произнести что-то, как немец растворится дымкой, оставляя ее одну. Шток задумчиво кивнул, отпуская прядку и возвращая все внимание к манящему лицу напротив. — Мне и так нравится, - выдыхает в чужие губы, хирург. Он замирает в нескольких сантиметрах от губ Л, ожидая действий от агента, но та лишь беспомощно скользит по обнаженному торсу руками, пытаясь отодвинуть Михаэля от себя. — Герр... - Едва слышно, шепчет Белова, но Шток прерывает ее, заглушая протест поцелуем. Тягучим, нежным. Он ловко ловит момент, когда может скользнуть языком между едва приоткрытых губ, углубляя поцелуй и улавливает ее едва слышный стон. Девушка перестает сопротивляться, когда Шток касается ее между лопаток, ласково скользя пальцами, поглаживая. Он смещает руки на девичью талию, подхватывает ее и усаживает на столешницу, а сам пристраивается между ее ног, мучая в медлительном поцелуе. — Ты можешь пойти в комнату Сеченова, я знаю, что там тебе становится лучше. - Шепчет Михаэль, едва уловимо проводя носом по линии скул агента, оставляет поцелуй за ушком, спускается к шее. Белова льнет к нему, скучавшая, изгнанная, теперь она пыталась упиться его губами, кожей, запахом. Целовала, кусала чужие и уже распухшие губы, зарывалась в кудрявые волосы, пальцы путались в них, принося немцу боль, тогда тот срывался на рык и прикусывал нежную кожу на ее теле. — Если не пойдешь сама, я сейчас же подхвачу тебя на руки и отнесу самостоятельно. - Томно "угрожал" Штокхаузен, пробираясь пальцами под ткань чужого лонгслива. — П-Пойду, гер-р-р Шток-кхаузен. - Стонала "Луна", льнув к рукам и губам немца, позволяя проигнорировать свои слова и подхватить ее на руки, унося на второй этаж.

***

— Шеф, это издевательство, Вам нужен сон. - Хмуро бурчал Нечаев, расхаживая перед столом начальника, но тот его будто не видел, глаза судорожно бегали по записям, снимкам каких-то шкал и непонятных Сереже кривых. Не отрывая взгляда от бумаг, академик потянулся за сигаретами, закуривая. — Сереж... - Шепнул Дмитрий, откидываясь на спинку стула, прикрыв глаза, он хорошо затянулся, майору в какой-то момент показалось, что "Волшебник" обязательно подавится дымом, который активно вытеснял воздух из легких.        П-3 сочувственно смотрел на Сеченова, он не мог и не знал, как помочь, где подсказать и к кому обратиться, чтобы облегчить работу Дмитрия Сергеевича. Академик выглядел уставшим, под глазами залегли мешки, он практически не ел, посвящая все время изучению "Восход", тысячи раз перечитывал заметки Захарова, отменял встречи. Кабинет давно перестал быть идеально чистым. Под ногами валялись чертежи, заметки, клочки бумаги, пустые пачки от сигарет, пепельница давно была заполнена. П-3 пытался своевременно, опустошать урну и пепельницу, но давно перестал пытаться избавиться от летающих по кабинету бумаг, ведь Дмитрий ругался, говоря, что все это важно и он почти нашел решение проблемы. Бывало, что изнеможденный организм отключался прямо за рабочим столом. Сереже ничего не оставалось, как осторожно укрыть ученого пледом, позволяя отдохнуть, а сам тихо сторожил его покой и настолько же тихо убирался. Иногда во сне, он звал Белову, извинялся или шептал, что очень любит ее и гордиться, тогда майор выходил из кабинета и сползая вниз на пол, опираясь спиной о дверь кабинета, взвывал, пряча лицо в ладонях.        Сеченов поднял тусклые глаза на агента, перед ними все плыло, он едва мог сфокусировать взгляд на сыне. То, что он нашел, ему не нравилось, он не мог решиться на это. — Не смотри с таким укором, я не для себя стараюсь. - Он стал раздражительным и грубым. П-3 знал, что шеф злится не на него, а на себя, да даже сейчас эта фраза звучала для Сеченова, а не Сережи. Нечаев покорно склонил голову, медленно коснулся руками заваленного бумагами стола, наклонился к академику, касаясь сухими губами его лба, едва задерживаясь в таком положении, он уловил его шумный вздох. От него пахло сигаретным дымом, пылью и потом. Перехватив сигарету и оставив ее тлеть в пепельнице. Сережа вздохнул, прижимаясь своим лбом к его. — Ты всегда был сильным, оберегал нас, но позволь теперь мне быть сильным для тебя и Леры, ты можешь быть слабым. - Шептал "Плутоний", позволяя себе чуть ли не впервые в жизни перейти на неформальное общение с шефом. Он прикрыл глаза, уловив удивленный вздох ученого. — Ты не должен взваливать все на себя. - Он не унимался, майор говорил и говорил, желая достучаться до академика, понимая, что он не сможет держаться вечно. Он не жалел его, Сеченов никогда не позволял себя жалеть, даже Л, она говорила, что заботиться, он позволял, но знал, что та его жалеет, просто иначе. Он говорил с большими паузами, подбирал слова, а Дима слушал, кажется даже не дышал. — Папа, будь слабым, позволь мне быть сильным и взвалить весь груз вины на себя. Я не уберег ее, не смог защитить. - П-3 рвано выдохнул, распахивая глаза, когда услышал, как Дмитрий всхлипнул, дрожащая рука сжала ткань комбинезона.        Нечаев сжался, напуганный эффектом, который произвел на Сеченова своими словами. Он никогда не видел его таким. "Волшебник" походил на маленького ребенка. Он был мечтателем, идеалистом, верил в лучшее, что есть в людях, но никогда не мог найти хорошего в себе. Окружающим приходилось доказывать ему, что он достоин своей должности и людей, которые считают шефа своей семьей. Дима был трудоголиком, отдавался делу с головой, вникал в него с какой-то одержимостью и достигал совершенного результата. Дима был любим и зависим от этой любви, он не мог позволить забрать своих детей, они были его единственной опорой, он жил ради них, делал все, чтобы они не разочаровались в нем. — С-Сынок... - Взмолил мужчина, потянувшись ближе и пряча лицо в плече майора. Он гордится Сережей, гордится Лерой, Михаэлем и его смелостью. Он не может потерять их. Не может подвергнуть опасности, но почему-то только это и делает. Болгария, сбой, а теперь и Харитон, он постоянно подставляет их под удар, теперь Дима не позволит никому из них пострадать, не позволит забрать их у него.        Клубившееся в его груди ненависть разрасталась, поглощала все самое светлое и обесценивала все самое грандиозное, шептало, что он всему виной он, все самое ужасное в жизни его семьи происходит из-за него. Всем было бы лучше, если бы Захаров задушил академика на полигоне, бросил бы гнить в канаве, тогда они могли бы спастись, сбежать, все бы обошлось.        Когтистые и противные лапы пошло водили по волосам, запуская в мысли идею о том, что Диме нужно сдаться полимеру, предварительно отправив детей в самый далекий уголок СССР, чтобы Харитон не мог до них добраться. Лапы гладили его грудь, сжимали сердце, намекая, что его смерть тоже прекрасный исход события. — Я горжусь тобой. - Надломлено произнес Сеченов, когда П-3 так повзрослел? Он снова все пропустил, не был рядом, когда Сережа нуждался в нем, заставляя искать выход самостоятельно и страдать. — Папа. Ты не должен решать все это один. - Настойчиво сказал майор, успокаивающе гладя академика по руке, позволяя тому выплакаться, почувствовать поддержку Нечаева и наконец-то побыть слабым, побыть обычным человеком, а не надеждой СССР и супергероем для его детей.        Это "папа", которое так ласково и тепло произносит Сережа, заставляют ненависть, зависть и вину сбегать, растворяться в любви и гордости за его детей, коллег и наконец-то принять себя, как простого смертного, который может устать, дать волю эмоциям и потерять контроль над ситуацией. — Заблокировать сигнал Харитона может только другой сигнал. - Нерешительно и тихо, произнес Сеченов.