Часть 11
21 июня 2024 г., 17:51
— Я смотрю, Аннет, ты больше не настроена пребывать в унынии, — с улыбкой произнес Петр Иванович, располагаясь в кресле напротив сияющей племянницы, лишь только Штольман скрылся из виду.
— Ах, дядя, ты самый любимый, самый милый дядюшка на свете, — вскочив, прохрипела девушка и, зайдя за кресло, в котором сидел родственник, наклонившись, обвила руками его шею. Ее душа пела, и ей было необходимо выплеснуть на кого-то радость, переполнявшую ее через край. — Я так счастлива, что ты у меня есть!
— Ну, еще бы, кто же, кроме меня, исполнял бы все твои капризы, — с улыбкой произнес он и по-отечески похлопал по руке. — Штольмана — пожалуйста, прогулки по ночам: — будьте любезны, спиритический сеан…
— Ах, дядя, не ворчи, — перебила Анна Викторовна Петра Ивановича и, чмокнув его в щеку, закружилась по террасе. — Он сказал, что меня любит, как я счастлива!
— Аннет, ангел мой, я понимаю, ты увлечена Штольманом, однако советую лишний раз подумать: а нужен ли он тебе? Попробуй без розового флера взглянуть на его персону, — со всей серьезностью, на какую была способна его натура, произнес младший Миронов. Он любил свою юную племянницу и беспокоился за ее жизненный выбор. Ему очень не хотелось, чтобы она ошиблась, а потом весь отпущенный ей век страдала.
— Дядя, как ты можешь такое говорить?! — остановившись, возмущенно воскликнула девушка. — Яков Платонович умный, красивый, смелый!
— Ловкий и умелый, — не выдержал Петр Иванович и со смехом продолжил перечисления, стараясь свести на нет неприятный разговор. Он уже сам был не рад, что влез со своими советами туда, куда его не просили.
— С тобой, дядя, совершенно нельзя говорить серьезно, ты все переводишь в шутку, хотя сам начал, — девушка топнула ногой рассердившись. — Чем, скажи, тебя не устраивает Штольман?
— Да нет, он вполне хорош, однако слишком… — Петр Иванович запнулся, чуть не произнеся, зануден, но вовремя схватил себя за язык и выговорил: — обстоятелен. И я боюсь, Аннет, ты вскоре с ним заскучаешь. Твой сыщик редко когда улыбается, и его почти невозможно встретить в приятной компании, если только по долгу службы, — вынужденно произнес он.
— Дядя, ты необъективен к Якову Платоновичу. Я, например, неоднократно наблюдала его улыбку, а насчет компании — господин Штольман занят мной и своей работой, поэтому ему некогда, — бросилась Анна на защиту любимого. — И вообще, ты не знаешь его так же хорошо, как я, и оттого не тебе о нем судить. Он…
— О, я уже все понял: Штольман самый-самый, — завершил слова девушки Петр Иванович, решив больше не спорить с племянницей, и шутливо добавил, — после меня, конечно.
— Конечно, дядя, — иронично улыбнулась девушка и села в кресло.
— Да, да, однако, как нам быть с письмом: твой Штольман не пожелал мне помочь, а я так надеялся через эту эпистолу узнать, где находится самородок. Ай, ладно, — хлопнул он рукой по столу, вставая, — пойду, подумаю, как быть дальше.
— Только сильно не погружайся в свои мысли, а то маман поймет, отчего так быстро пустеет графинчик в буфете, и перепрячет ключ от него, — хихикнула Анна Викторовна, глядя на удаляющуюся спину любимого родственника.
— Как можно, Аннет, я знаю лимиты своих раздумий, — развернувшись к ней лицом, произнес Петр Иванович и, изобразив глубокий поклон, зашел в дом.
«Как же мне повезло, что у меня есть такой дядюшка», — улыбнувшись, подумала она. Лучик заходящего солнца, упав на оконное стекло, ярко заблестев, ослепил ее. Сощурив глаза, она отклонила голову в сторону, но блик, странным образом сместившись за ней, продолжил слепить ее.
— Да что же это такое?! — сердито воскликнула Анна, откидываясь на спинку кресла, надеясь сделаться недосягаемой для солнечных зайчиков, так как белая колонна, украшавшая фасад террасы, полностью скрывала ее от заходящего светила. Но не тут-то было: досадная помеха, невероятным образом изменив угол падения, вновь нашла ее.
— Так, все, хватит! — закрыв лицо от отсвета рукой, прохрипела Анна, уясняя, что с ней кто-то играет, ведь подобная круговерть в природе недопустима. Солнце не может менять свое местоположение так быстро. — Кто здесь?! Покажись! — потребовала девушка.
И тут же перед ней проявилась серо-голубая тень мужчины средних лет расхлябанного вида. Его волосы находились в полном беспорядке, торча короткими прядями в разные стороны, и щетина (такая же проявлялась у дяди, когда он не выходил из комнаты три дня кряду, заболевая после посиделок с друзьями), что не могло скрыть благородство лица. Одежда духа пребывала в плачевном состоянии. На старомодном сюртучном пиджаке не хватало пуговиц и одного рукава. На левой стороне сюртука в области сердца просматривалась небольшого размера дырка, цвет ткани вокруг нее был несколько темней, чем основной. Однако это совершенно не заботило гостя: он, не стесняясь своего внешнего облика, безмятежно парил над столом, хватко одними пальцами правой руки перемешивал видавшую виды, потрепанную временем колоду карт.
— Ну как я вам, Анна Викторовна? — с улыбкой справился он и подбросил вверх колоду. От этого движения борта сюртука, не сдержанные ничем, разошлись, обнаруживая на рубашке расползшееся на груди кровавое пятно.
— Так все же, кто вы и что вам нужно от меня? — проигнорировав вопрос, спросила Анна Викторовна, отводя глаза от неприятного зрелища.
— Не знаю, что даст вам мое имя, но извольте, Аристарх Всеволодович Ребушинский. В одна тысяча восьмисотом году, пятого апреля, в час ночи, сраженный дуэльной пулей, — произнес дух и, кивнув, беззвучно прищелкнул призрачными каблуками. — Эх, если бы тогда поручик Макушин не заметил туза под манжетой моего рукава и не затеял драку, а потом дуэль, — дух горько вздохнул, напомнив завывание ветра в печной трубе. — Смог бы я тогда сорвать крупный выигрыш и спасти от разорения свою семью.
— Вы Ребушинский?! — удивилась девушка и постаралась разглядеть в узком лице призрака схожие черты с газетчиком, мотавшим ей и ее родне нервы. И после краткого осмотра пришла к выводу: единственно, что составляло фамильную схожесть, это глаза. Они были такие же бесстыдные и пронырливые, одновременно смотрящие во все стороны, дабы охватить все сразу. — И давно вы здесь?
— Именно здесь или вообще здесь? — загадочно улыбаясь, уточнил дух и демонстративно начал переметывать игральные карты. Они, словно нанизанные на нитку непрерывной линией, запорхали между его ладонями, сначала влево, а потом, собравшись в полную колоду, вправо.
— В усадьбе Мироновых, — усмехнувшись, конкретизировала Анна Викторовна и, присмотревшись к мелькавшим карточным листам, вдруг признала в них призрачный кокон, который, окружив ее, не дал Розе смутить сознание. — Спасибо.
— Да, пожалуйста, — не удивившись неожиданной благодарности, ответил дух. — Неприятный народ, смею вам доложить, барышня: одной рукой одарят, а второй обворуют. Всегда недолюбливал их, и поэтому я позволил себе вмешаться. А собственно, что вас изумило в моем имени? — без какого-либо перехода задал вопрос он. — Хотя, постойте, я, кажется, сам понял: вы знакомы с моим родственником. Знатный проныра, — удовлетворенно крякнул дух. — Кстати, я наведывался к нему, чтоб попенять на отсутствие уважения к старшим. Я, конечно, виноват, но это не повод оставлять мой склеп в полуразрушенном состоянии и допускать к моему праху сомнительных личностей.
Анна подметила, как призрак от охватившего гнева стал более плотным, через него уже почти не просматривалась остальная часть террасы, и в его серо-голубом окрасе проявился багровый оттенок.
— Успокойтесь, пожалуйста, Аристарх Всеволодович, — примирительно проговорила девушка, с опаской следя за краснотой, расползавшейся по дымчатой оболочке духа. С подобным она сталкивалась впервые, и это не на шутку ее взволновало. — Давайте я переговорю с Алексеем Егоровичем, и он все исправит. Разве вы не за этим сюда пожаловали? — лукаво улыбнулась девушка, разгадав нехитрую уловку духа.
— За этим, — не стал отнекиваться Ребушинский, и красный цвет в мгновение оставил его. — Я, знаете ли, сам семь лет назад хотел явиться ему и испугать, когда какой-то цыган, скатившись с лестницы внутрь моей усыпальницы, снес своим телом ветхое ограждение, а затем, зачем-то сдвинув крышку домовины, бросил в меня куском золота. Куда это годится, а?! — сверкнул он сердито глазами. — Правда, потом решетку восстановили, и я сменил гнев на милость, успокоился. А сейчас меня снова начали беспокоить сторонние личности. То один придет, заглянет через решетку, то второй, а третий и вовсе сейчас там у меня сидит под замком. Я решил не тратить время зря, и через вас выказать свое недовольство родственнику. Анна Викторовна, прикажите моему потомку убрать от меня вандала, — тоном человека, умеющего распоряжаться, выговорил дух. — Он, стервец, того гляди мой последний приют разрушит. Лезет прямиком ко мне в домовину, а она старая, вот-вот не выдержит его веса, рассыплется под ним. И мои кости останутся лежать на полу среди обломков.
— А кто он? Можете дать описание этого человека? — попросила Анна, надеясь услышать главную примету: у него не хватает одного уха.
— Молод, щупл, среднего роста, волос имеет русый, волнистый, — подумав, заявил дух. — И еще он из полиции. Я сам слышал, как тот кричал об этом, прося отомкнуть ему дверь.
— Да это же Антон Андреевич! — воскликнула девушка, узнав в описании облик помощника Штольмана. — Боже, как он там оказался?
— Не знаю я, Антон Андреевич это или нет, — повел плечом Ребушинский, — однако в склеп он пришел сам, добровольно. Скорей всего, его заставили спуститься громкие звуки, которые производил безухий цыган, спиливая замок. Diable, — не сдержал призрак крепкое словцо из-за порчи своего имущества. — А уж потом ударил по голове мальчишку и зачем-то закрыл его принесенным с собой замком. Парень почти час провел без сознания, я уже думал, все, не встанет, но нет, оклемался и развел бурную деятельность, просто спасу нет, — ворчливо заметил призрак. — Лазает везде, нос свой сует.
— Боже мой, ему грозит опасность! — прошептала Анна, понимая, что если этот безухий вернется и обнаружит Коробейникова живым, то его ничего не остановит повторить свое злодеяние. — Вы покажите дорогу к вашему склепу?
— С превеликим удовольствием избавлю себя от посторонних.
— Тогда я сейчас, — и она, поспешно встав, почти бегом бросилась в дом, молясь про себя, чтобы не столкнуться с родителями, а то о походе на погост можно будет забыть. Достигла покоев дядюшки и, постучав, открыла дверь. В полутемном от сумерек помещении Анна Викторовна смогла разглядеть на кровати свернувшегося калачиком хозяина комнаты. Он, тонко присвистывая носом, сладко причмокивал губами во сне.
— Дядя, подъем, ты мне нужен, — потрясся родственника за плечо, проговорила девушка.
— Аннет, не тревожь меня, я… — пробормотал Петр Иванович и, отмахнувшись от нее, положил ладони под щеку.
— Дядя, ну же, вставай! — вновь затормошила она его. — Рога трубят, пора!
— Аннет, откуда у тебя подобные фантазии, вроде я не слышал, чтобы ты была увлечена охотой? — приоткрыв один глаз, поинтересовался младший Миронов, зевая. — Сколько времени?
— Десятый час, — наобум ответила девушка. — Пошли скорей, нам нужно выручить Коробейникова из беды! Его могут убить!
— Аннет, — Петр Иванович от подобного сообщения безотложно сел и, спустив ноги на пол, строго взгляну на племянницу, — тебе было мало сегодняшних неприятностей?
— Дядя, Антону Андреевичу нужна наша помощь, — повторила девушка. — Пошли скорей.
— Нет, — потряс он головой, избавляясь от остатков сновидений, туманивших мысли. — Максимум, что я тебе разрешу сделать, так это послать записку Якову Платоновичу, и все. Из дому ты не выйдешь! — хлопнул Миронов себя ладонью по ноге, тем самым выказывая племяннице свою непреклонность.
— Как ты не поймешь, его с минуты на минуту могут лишить жизни! Ну, хочешь, мы с собой возьмем твоего друга Райского, — жалобно протянула она, присаживаясь на корточки перед кроватью, и доверчиво заглянула дяди в глаза. — Пожалуйста, и, кстати, в этом склепе находится золотой самородок.
— Вадиму Григорьевичу сейчас не до нас, он чемоданы пакует, собирается к себе отбыть, — и зевнул. — Завтра зайдет попрощаться. И потом, что мне с того самородка, коль тот уже в руках Коробейникова? — слегка сожалея об упущенной возможности, заметил Петр Иванович. Для большой печали повода не было, так как он смог забрать свою и долю Райского из саквояжа Мими. — Антон Андреевич же не отдаст его мне.
— Я была лучшего о тебе мнения, дядя, — поджав губы, произнесла Анна, резко поднимаясь. Занятая позиция родственника ее злила, раньше он всегда шел ей на уступки, а сейчас встал в позу. — Дядя, где твои отзывчивость, человеколюбие, наконец, гражданская позиция?! Разве у тебя ничего не екает в груди, оттого что твоему хорошо знакомому человеку грозит смертельная опасность?
— Я не отказываю в помощи, садись, пиши записку, и Герасим отнесет ее Штольману, — указав на стол, стоявший в углу комнаты, произнес Миронов. — А если я поддамся твоим уговорам и пойду за тобой, кстати, куда?
— На кладбище.
— Вот, на кладбище… Куда?! — воскликнул Петр Иванович, не ожидая подобного поворота. — Ты что, с ума сошла! Да меня же твой Штольман сам в порошок сотрет, да за одно только намеренье появиться там в такое время! Нет, нет и еще раз нет! — вскочив, он возбужденно заходил по комнате, искоса поглядывая на племянницу, упрямо закусившую нижнюю губу. «Вот же черт, — пронеслось у него в голове. — Сто к одному, не удержу я ее дома. Выйдя от меня, она прямиком помчится на погост. Если только…»
— Аннет, ангел мой, — решил пуститься на хитрость Петр Иванович. — Предлагаю компромисс: мы с тобой вдвоем поедем в полицейское управление, и ты лично все расскажешь Якову Платоновичу, а заодно поведаешь ему о цыганке, договорились?
— Да как ты не понимаешь, дядя, мы упускаем время! Дорога каждая минута!
— Успокойся, не так уж Коробейников и беспомощен, как тебе кажется, ангел мой. Он полицейский и имеет представление, с какого бока подойти к оружию, и сможет за себя постоять. И вообще, кто тебе принес весть, что Антон Андреевич в опасности?
— Хозяин склепа Ребушинский, где, собственно, и заперт Коробейников, — теряя терпение, буркнула Анна. Ее бурная фантазия уже нарисовала Коробейникова лежащем на полу склепа, истекающего кровью от пулевого ранения. — Дядя, — качнув головой, чтобы избавиться от наваждения, упрямо произнесла она, пытаясь еще раз настоять на своем.
— Нет, Анна Викторовна, в этот раз я не поддамся на ваши уговоры, — строго произнес Петр Иванович, дабы до племянницы дошло, что время шуток кончилось. — Будет так, как я предложил, или никак больше.
— Ладно, — нехотя согласилась девушка, видя, что дядюшка закусил удила и его не переубедить. — Но знай ….
— Теряем время, — оборвал ее младший Миронов.
— Хорошо, тогда жди меня у крыльца, а я на террасу к Аристарху Всеволодовичу. Спрошу у него, где находится его склеп, — произнесла девушка и вернулась. — Господин Ребушинский, планы немного поменялись, — объявила Анна Викторовна призраку, едва разглядев его эфемерную фигуру в сгущавшейся темноте, пытавшуюся зарыться носом в корзину с фиалками. — Дядя не желает ехать на погост и настаивает на обращении в полицию, поэтому вы не могли бы озвучить координаты вашего склепа? — и девушка, взяв в руки карандаш, открыла чистый лист в альбоме.
— Все бы отдал, дабы вновь почувствовать запах цветов, — оторвавшись от корзины, грустно проговорил дух и повернулся к Анне. — Старая часть погоста. Место девятьсот сорок первое, по третьей аллее, справа. Хотя едва ли вы его отыщете без меня, там сейчас все заросло, осело и осыпалось. Как это ни печально, но время берет свое. Ничего себе, мои старые знакомцы уже и сюда добрались?! Интересно, что им здесь понадобилось? — воскликнул Аристарх Всеволодович, указывая призрачным пальцем куда-то ей за спину.
Анна Викторовна не успела обернуться, как некто, схватив ее сзади, прижал к лицу платок, смоченной вонючей жидкостью, и она потеряла сознания, даже не успев оказать сопротивление.
***
— Яков Платонович, Ушанкин очнулся и опять буянит, — услышал Штольман возбужденный доклад Меркулова, появившегося в его кабинете. — За доктором посылать? — Не медля, — приказал Яков Платонович, отложив ответ на запрос из Петербурга, и достал из ящика стола письмо, адресованное Розе. Три часа назад, получив сообщение, что пришел ответ из столицы, он покинул усадьбу Мироновых и, прибыв в управление полиции, зашел внутрь и застал там весьма странную картину. Городовые, которые должны были находиться на своих местах, отсутствовали, а посетители в зале общей работы, застыв солеными столбами, как один смотрели в сторону крыла, где содержались задержанные. Они негромко перешептывались, едва нарушая звуки драки, доносившиеся оттуда. Штольман уже хотел поинтересоваться у кого-нибудь из присутствующих, что, собственно, происходит и где весь персонал, как услышал глас Трегубова: «Держи его, ребятушки, держите! Не выпускайте! Евграшин, сзади заходи!». Обеспокоившись, Яков Платонович, растолкав любопытствующих, стоявших на его пути, ринулся вперед и оказался перед решеткой камеры, за которой развернулось настоящее побоище. Несколько городовых под руководством Трегубова, забравшегося на топчан и возбужденно машущего руками, пытались усмирить Ушанкина, скопом навалившись на него. Тот же рассерженно пыхтел и рычал, почти погребенный под телами коллег, будто взбесившийся. Яков Платонович уже думал: дело кончено и сейчас его закуют в наручники, но не тут-то было. Ушанкин, как зверь, встряхнувшись всем телом, раскидал городовых, как котят, в разные стороны и стремглав кинулся на выход. — Штольман, дверь! Держите дверь, не выпускайте его! — возбужденно прыгая на топчане и брызгая слюной, прокричал Трегубов. Сыщик грудью налег на приоткрывшуюся часть решетки, не дав Ушанкину покинуть камеру. — Пусти, мне нужно к мамане, — дурным голосом взвыл городовой и с нечеловеческой силой толкнул решеточную дверь вперед. — Она ждет меня с посланием. Слышишь меня? Пусти! — С каким посланием, у тебя же его нет? — прилагая все силы, чтобы противостоять городовому, пропыхтел от натуги Штольман. — Письмо, нужное тебе, у меня, — крикнул он в остекленные глаза мужчины. — Отдай, — сиюминутно потребовал Ушанкин и, перестав налегать на дверь, потянулся руками к сыщику, — или я вырву его…. Договорить он не успел: поднявшийся на ноги Евграшин со всей силой ударил коллегу медной кружкой, подобранной им с пола, по затылку, и тот, закатив глаза, без сознания рухнул. — Ну и силен же, брат, — утерев платком лицо, протянул городовой с осуждающим восхищением. — А ведь по нему и не скажешь, — и взглянул на жертву своего удара, отмечая, что его сложение ну никак не предполагало наличие той силы, которую обнаружил. Невелик ростом, жидковат в теле, но тем не менее смог противостоять четырем мужчинам выше среднего роста и нормальной комплекции. — Уф. — Благодарю за службу, ребятушки, — спрыгнув на пол, подал чуть дрожавший от перенапряжения голос Николай Васильевич и, обойдя бесчувственное тело, похлопал Евграшина по плечу. — Уложите Ушанкина на топчан и бдите за ним. А вас, господин Штольман, прошу в мой кабинет. Что вообще, черт возьми, происходит?! — не сдерживаясь, заорал полицмейстер, как только за ними захлопнулась дверь кабинета. — Объясните мне, что творится у нас, отчего вы не рапортуете мне о каждом вашем шаге? Почему посылаете запрос в Санкт-Петербург, не проконсультировавшись со мной, можно или нет трогать чины из министерства? Зачем хотите арестовать мадам Кашитову? И, наконец, почему городовые теряют разум и впадают в буйство? — В ходе расследования стало известно, — Яков Платонович, зная характер начальника, специально заговорил сухим, казенным языком: так было выгодней всего подавать факты, которые Трегубов пожелает оставить без дальнейших упоминаний и перестанет требовать отчетов и самоустранится, испугавшись огласки. — Мадам Кашитова и убитый профессор Лужин, по паспорту Борис Ефимович Суржиков, в сговоре с Митрохиным Андреем Павловичем, чиновником из министерства, вели в Затонске поиск, целью которого являлся золотой слиток, числившийся в реестрах как «Баранья голова», спрятанный на территории городского кладбища. К нам в разработку попали их бумаги, как-то: инструкция с полным указанием, что надлежит произвести. А именно: заручиться поддержкой полицмейстера Затонска, вручив тому взятку суммой… — Что вы себе позволяете, господин Штольман? — истерично зашипев, Трегубов прервал речь сыщика и метнулся к приоткрытой двери, захлопнул ее. — Какая взятка, я отродясь мзды не брал, и поэтому не сметь, не сметь порочить мое имя! — нервно затряс он указательным пальцем перед носом сыщика. — И не забывайте: не я, а вы помогали Кашитовой в ее темных делишках! А меня вообще здесь нет, официально из отпуска я должен выйти только через три дня. Вы поняли меня, господин Штольман? — с угрозой в голосе протянул Трегубов, внимательно глядя в глаза сыщика. — Всенепременно, Ваше Высокоблагородие, — ответил Яков Платонович, радуясь достигнутому результату. Теперь он волен вести дело, как пожелает, и впредь ему никто не станет мешать. — Я могу быть свободен? — Да, идите. Хотя, держите. Нет, — оборвал сам себя Николай Васильевич, приняв решение, что в этом деле неведение — самый лучший оберег от неприятностей, — знать ничего не хочу. Свободны, но помните: вся ответственность теперь лежит на вас. Штольман, вернувшись в кабинет, засел за бумаги и не вставал с места, пока дежурный не вызвал его. И когда это случилось, он, неспешно миновав зал общей работы, завернул в левое крыло и замер перед камерой, в которой вновь бесновался Ушанкин. Иного слова к происходящему в ней подобрать было сложно, так как городовой рыча, в исступлении кидался на решетку, стараясь своим весом проломить железные прутья. — Ушанкин, — Штольман, подойдя ближе, позвал обезумившего мужчину. — Вы знаете, кто я? — поинтересовался он, когда городовой на зов повернул взлохмаченную голову и уставился на него немигающим взглядом. Сыщик почувствовал холодок, зародившийся где-то в области затылка. «Неужели гипноз может превратить адекватного человека в такое…?» — подумал он, разглядывая лицо Ушанкина и отмечая совершенно пустые, ничего не выражающие глаза, открытый рот и тонкую бесцветную нитку слюны, спускавшуюся из уголка сухих губ до подбородка. Он был похож на пациента клиники для умалишенных. — Знаю, — бесстрастно выдал Ушанкин после небольшой паузы, облизнув губы. — У тебя письмо для мамани. Дай его мне! — и, дернувшись, как и в прошлый раз, просунул руки сквозь решетку, намереваясь схватить его. — Подожди немного, и ты его получишь, — пообещал Яков Платонович и обернулся к Евграшину с круглыми от удивления глазами, пялившегося на него. — Проследите, чтобы в управление не было посторонних. Также подберите двух парней покрепче, пусть они меня и доктора ожидают возле крыльца, — распорядился сыщик. — Вы что же, хотите его в таком состоянии выпустить в город?! — недоверчиво поинтересовался дежурный. — Он же не в себе, как можно?! — Выполняйте, — гаркнул Штольман, не желая разъяснять свое указание, и, вынув из кармана письмо, подошел к решетке камеры. — Вот то, что тебе нужно, возьми его, — протянул он городовому бумагу. Мужчина выхватил из рук сыщика сложенный в несколько раз листок и довольно осмысленно для своего состояния убрал его в карман форменного сюртука и уперся взором в Якова Платоновича и как бы спрашивая: «когда меня выпустят». — Подожди еще минутку, — проговорил сыщик на немой вопрос Ушанкина, — не все еще прибыли. — Яков Платонович, добрый вечер, — прерывисто от сбившегося дыхания проговорил Милц, подходя к Штольману. — Меня просили передать, что все готово: двое городовых ждут на крыльце и в зале общей работы посторонних нет. — Отлично, операцию начинаем, — произнес сыщик и, открыв замок, распахнул дверь. Ушанкин, не медля ни секунды, выскочил из камеры и бегом двинулся к выходу из управления, Штольман, Милц и еще двое городовых, Меркулов и Ульяшин, примкнувшие к ним на улице, отправились следом. Пропетляв за ним по темному, тихому, пустынному городу, остывавшему после дневного, ослепительно яркого солнца, они спрятались за разлапистой елью, росшей возле ворот кладбища. Из места их укрытия был отлично виден объект наблюдения, метавшейся перед входом. Городовой нервно всматривался за пики ограды, туда, где над могилами темнота казалась более густой и непроглядной. — И как он собирается попасть туда, ведь все закрыто до утра, или ему кто-то отомкнет дверь? — недовольно поинтересовался Ульяшин, высунув нос из убежища. Ему было неуютно и страшно находиться рядом с таким местом в столь поздний час. — Отставить разговоры, — строгим шепотом ответил Штольман, боясь, что их голоса могут услышать в ночной тишине те, кто ожидает Ушанкина, и дернул Меркулова за низ кителя, чтобы тот скрылся за лапой ели и не отсвечивал белой униформой. Он понимал недовольство подчиненного, так как сам испытывал некое неудобство, сидя здесь под елкой, теряясь в догадках, чего ожидать дальше. Но его положение начальника обязывало, отставив опасение, довести все до логического конца. — Сидим и ждем, — твердо добавил он и прислушался к звукам ночи, стараясь выделить среди них посторонние. — И-и-и, — вдруг сдавленно протянул Милц, громко сглатывая. — Кажется, уже дождались, — и, побледнев прямо на глазах сыщика, кивком головы пригласил его обернуться в сторону кладбищенской ограды, темнеющей у того за спиной. — Бросьте, доктор, не к лицу вам, — начал Яков Платонович. Дальнейшие слова застряли у него в горле, когда он, повернув голову, увидел плывущую над травой высокую женщину, мерцающую зеленым фосфорным светом, в саване, с распущенными черными длинными волосами, плетьми свисающими вдоль тела. На фоне крестов и надгробий, тонущих в сумерках, разбавленных бледно-желтым сиянием ночного светила. Штольман от подобного зрелища, к своему стыду, испытал чувство страха, кое удушливой волной захлестнуло его, и он, чтоб справиться с ним, закрыл глаза. Сделал глубокий вдох и с силой выдохнул, изгоняя из себя отвратительное ощущение. Это помогло. Жуть, затмевавшая сознание и мешавшая верно зреть, оставила его, и он смог заметить, что нежить не просачивается сквозь препятствия, попадавшее у него на пути, как можно было ожидать от потусторонней гостьи, а огибает их со стороны. — Очень интересно, — протянул сыщик, уже более пристальней наблюдая за объектом, подмечая каждое его движение, и это помогло ему развенчать мистификацию. Обнаружить у призрака ноги. Они выявились благодаря сильному потоку воздуха, который, всколыхнув свободно свисающий подол одеяния, изобличил их наличие, обернув две нижнее конечности тканью савана. Привидение, тут же остановившись, избавило себя от пут, и продолжило парить. — Господа, сохраняем спокойствие, это всего лишь маскарад. Фантомов в природе не существует, — обернувшись, обратился он к коллегам, замершим на месте в неловких позах, и с глазами, полными ужаса, неотрывно следящими за фигурой женщины. — А если она все же настоящая? — клацая зубами в такт своим словам, спросил Ульяшин. — Я не трус, но боюсь покойников. Мне бабушка много чего о них нехорошего рассказывала. — Повторяю: фантомов в природе не существует, это всего лишь цыганский маскарад, рассчитанный дестабилизировать нашу психику. Отставить страхи и приготовится выдвигаться, — рявкнув, Штольман извлек из кармана пистолет и высунул голову из-за ели, заслышав скрип открывающейся калитки. Выждал минут пять, пока Ушанкин не зайдет на территорию погоста подальше, отдал распоряжение: — Идемте тихо, бесшумно и без разговоров. Шагнул из укрытия и повел за собой остальных участников операции за объектом слежки.***
— Да что она так долго-то, мыши, что ли, ее там сгрызли? — вздохнул Миронов, в беспокойстве нарезая круги перед крыльцом главного входа в усадьбу. Племянница отсутствовала уже добрых двадцать минут, хотя сама же настаивала на скорейшем исполнении задуманного. — Ох уж эти женщины, говорят одно, а делают совершенно иное, — пробубнил он и, не выдержав, вошел в дом с желанием поторопить девушку. Пересек темную гостиную и, ступив на террасу, в недоумении огляделся. Та оказалась совершенно пустой, и лишь легкий запах духов, едва уловимый в воздухе, раскрытый альбом и карандаш, лежавший поверх листа, на котором темнела какая-то запись, указывали на ее недавние присутствия. — Вот это номер, сбежала, — с ужасом воскликнул он и в полной растерянности хлопнул рукой себя по щеке. — Ну, я и идиот, что не смог разгадать ее покладистость! — отодвинув стул, Миронов без сил плюхнулся на него и схватился за голову. — Вот что, что мне сейчас делать? Пойдешь к ее родителям, поднимется паника с истерией и бурными рыданиями, а появишься у Штольмана с извещением, что она одна отправилась на кладбище спасать Коробейникова, навлеку на нее гнев, сравнимый со снежной лавиной. (Как-то раз в горах Франции Миронов наблюдал подобное явление — это было страшно). Может, еще он и жениться на ней передумает от ее самоуправства. Кому нужны строптивые невесты? Эх, грехи наши тяжкие, вот где ее искать? — вновь вздохнул Петр Иванович и вдруг увидел, как карандаш, до этого момента спокойно лежавший на бумаге, вздрогнув, откатился в сторону. Затем, взмыв над столом, принял вертикальное положение. Миронов замер, опасаясь шевельнуться, наблюдая чудное явление. А карандаш тем временем, приблизив грифель к бумаге, волнистой линией, подчеркнул надпись «Старая часть погоста. Место девятьсот сорок первое по третьей алее справа», сделанную рукой девушки, и карандаш упал. — Спасибо, — горячо поблагодарив невидимого помощника, Миронов рывком поднялся со стула и, обгоняя собственные ноги, помчался к коляске, оставленной им возле крыльца. Запрыгнул на козлы тарантаса, дернул поводья и почти за пять минут добрался до гостиницы, в которой остановился Райский. — Вадим Григорьевич, необходима твоя помощь! — он влетел в номер и застал друга над распахнутым чемоданом, лежавшим на кровати, заполненным на четверть вещами. — Боже мой, что случилось?! — обеспокоенно спросил Райский, скидывая с ладони на покрывала стопку рубашек, которую держал на ней, чтобы уложить в распахнутый зев. — Опять с Мими проблемы? — выпрямившись, он обеспокоенно взглянул на приятеля. — Да причем здесь она, — раздраженно махнул Петр Иванович рукой, — моя племянница Аннет одна отправилась на погост спасать Коробейникова. Собирайся, поехали за ней и оружие прихвати. — Однако отчаянная она у тебя, — накинув пиджак, покачал головой Вадим Григорьевич, не забыв сунуть в карман пистолет, и вышел за приятелем из комнаты. Закрыл дверь на ключ. — А ты знаешь, где именно она находится, или нам придется по всему кладбищу ее разыскивать? — Нашлась добрая душа, подсказала: старая часть погоста, место девятьсот сорок первое, по третьей аллее, справа, — заученно ответил Миронов, залезая в тарантас. — А ты сможешь ночью там сориентироваться и найти то место? — спросил Райский, занимая свободный участок рядом с другом. — У нас с собой даже фонаря нет. Может, в полицию обратимся? — Нельзя, там господин Штольман, — не стал вдаваться в подробности Миронов. — А фонарь и подкрепление я для нас раздобуду. — Но, поехали, — хватив лошадь вожжами, он заставил ее двигаться. За считаные минуты доскакав до конечного пункта, Миронов бросил вожжи и, спрыгнув с козел и не дожидаясь друга, подбежал к двери темной сторожки и начал стучать по ней кулаком. — Эй, есть кто живой? Открывай немедленно! Спустя минут пять беспрерывного грохота внутри деревянного сруба что-то глухо упало, затем звякнуло, и единственное маленькое окно осветилось желтым светом. — Кого это тут нелегкая принесла? Ужо я вам сейчас! — донеслось изнутри бревенчатого домика, и дверь распахнулась, показав друзьям заспанного сторожа, обряженного в исподнее. Он непрерывно открывал рот, зевая, и почесывал волосатую седую грудь, видневшуюся в вырезе рубахи. — Ну, че надобно, господа? — обвел он друзей сонными глазами. — Ты чего свою работу не выполняешь?! Ты сторож и должен бдеть покой усопших, а вместо этого дома на печи отлеживаешься! — накинулся Миронов на Ивана, зная, что нападение — лучшая тактика для обретения желаемого. Однако сторож разочаровал его: вместо того, чтоб оправдываться, он подбоченился и не менее нагло рявкнул. — А кто ты таков будешь, дабы допросы учинять? У меня свое начальство имеется, вот перед ним ответ держать и буду, — и попытался убраться внутрь дома. — Послушай, Иван, — Райский через голову Миронова обеими руками вцепился за торец двери и потянул на себя, не дав ей захлопнуться. — Мой друг сейчас пребывает в несогласии со своими чувствами и оттого не может вести конструктивный разговор, извини его за это. Выслушай нас. — Чавось сказал-то? — удивленно протянул Иван, оставив попытки отделаться от незваных гостей. — С баричами общаться — одно мучение, че молвят — не понять, повтори. — Помощь нам твоя нужна, — вновь вступил в разговор Петр Иванович. — И я готов платить за нее. — Во, вот это дело, а то выдумали какой-то, ко… — сторож запнулся и, пошамкав губами, едва произнес, — контруктивный разговор. Че от меня надо? — Два фонаря и довести до места, расположенного в старой части погоста. Под номером девятьсот сорок один, по третьей аллее, справа. Плачу рубль! По рукам? — И ведро водки, — растопырив пальцы руки, произнес Иван и подсунул ее Миронову для завершения сговора. — Не упьешься? — весело присвистнул Райский. — Не ваша на то забота, барин. Так по рукам? — По рукам, — кивнул Петр Иванович.
