Раздели это со мной
17 мая 2023 г., 22:14
Примечания:
кончились хиханьки да хаханьки
Дата на телефоне поставила в известность, что начался апрель. Вот чёрт, ещё и понедельник.
Встать с кровати было непосильной задачей. Тело болело от синяков, что он получил вчера, ведь весь вечер игнорировал звонки матери, чтобы не прерывать трепетный душе момент с Чонсу. Но за всё приходится платить.
Выйдя из комнаты, было неприятное волнение. На кухне во всю готовила мать, что позвала его, как только услышала открытие двери. Тон голоса ласковый, опять она за своё.
С ней было неприятно находиться в одной комнате, потому что беспокойство не проходило ни на секунду.
— Приятного аппетита, — женщина улыбается, поставив завтрак с кружкой чая перед сыном, садясь напротив.
У него абсолютно всегда этот диссонанс, когда на следующий день после ссоры или избиения она делает вид, что ничего не было. Он когда-нибудь сойдёт с ума, и виновата в этом будет только она.
Есть под пристальным взглядом, мягко говоря, дискомфортно, но Сынмин справляется, иначе тарелка окажется брошена в него, а осколки в коже ему больше не нужны.
Чай супер горячий и, к тому же, зелёный, который он терпеть не может из-за горького привкуса, он ещё и дешёвый, что отчётливо сказывается на вкусе. Мерзость.
О и не вспомнит, сколько раз говорил об этом матери, но у неё всё пролетает мимо ушей, и она продолжает покупать этот отвратительный чай, как он думает, назло, ведь зачем ему спокойная жизнь, когда каждый момент прекрасен для издёвок.
— Вкусно?
Язык, что обожгло кипятком, не поворачивается сказать нет. Яичница подгорела, на вкус отдавая гарью, напиток также ситуацию не спас, но придётся съесть, как бы не хотелось. Он кивает, опуская глаза.
Слава богам с едой было покончено быстро, а времени до урока, как обычно, полно.
— Спасибо, — О встал из-за стола, поблагодарив, и хотел быстро скрыться, но его останавливают.
— Сынмини, извини меня за вчерашнее, я просто из-за тебя перенервничала.
Даже не «за тебя», а «из-за тебя». Даже это переворачивает в жалость к себе.
— Ничего, всё хорошо.
Эти извинения как белый шум, толку нет, а уши режет.
Он уходит в спальню, запирая дверь, чтобы переодеться и сбежать из дома поскорее.
Мышцы по всему телу тянуло, когда Сынмин натягивал толстовку, кряхтя от боли. Кофта, к слову, также принадлежала Чонсу, потому что тот наотрез отказался её забирать, чуть ли не говоря о том, что дарит её, потому что идёт она парню больше.
Од улыбается самому себе, надевая сверху пиджак и полюбившиеся очки на нос, поправляя волосы в зеркале.
Мать провожает у порога, всё так же ласково смотря. Она убирает прядь со лба нежным касанием. Это сводит с ума, хочется отстраниться, но тело не слушается, и Од принимает эти действия с болью в груди. В очередной раз.
Дорога до школы неблизкая, без музыки в ушах тоскливо, но наушники он купит на обратном пути, как и новый блок сигарет, потому что прошлый почти закончился из-за вечера, что принёс очередной стресс.
Оказавшись в школе, Сынмин заглядывает в кабинет и видит пустующий класс, были лишь вещи Чонсу и Гониля на столах. Выдвигается предположение, что они в клубе, и О, бросив портфель на стул, решил идти туда, надеясь, что никого кроме них не встретит.
В коридорах прохладно, кажись, за выходные окна никто закрыть не удосужился, поэтому сейчас парень трясся от пробивающегося через кофту мороза.
Класс оказывается открытым и, что странно, пустым, а кладовая распахнута настежь.
Зайдя, Сынмин видит как обычно стоящие инструменты, большую площадь занимала барабанная установка, что, хоть и была неполной, но все равно ощущалась при переносе. Также одна гитара, она была без чехла и вся в наклейках. Гаон её забирал тогда, но самого её обладателя он сегодня не видел, даже вещей.
Странный день. Будто его пытаются вывести из себя несостыковками. Ну, а чего он ещё ожидал.
Футляр с синтезатором лежит на полу в углу кладовой. Сынмин садится на корточки, открывая крышку, лицезря уже привычную картину инструмента: надписи, стикеры. Так в духе Чонсу, и это очень умиляет.
О нажимает на клавиатуру указательными пальцами, чисто из забавы. Пианино не включено, и исходит только звук проседающих клавиш.
— Хэй, что ты делаешь?
Голос сзади ужасно пугает, и Сынмин с корточек падает на пол, стараясь отдалится от нежданного гостя, упираясь предплечьями в деревянный пол. Он выдыхает, когда видит знакомую возвышающуюся над ним фигуру, что закрыла собой свет в из клубного кабинета, выглядя устрашающе. Вот и хозяин гитары.
— Ничего, — О садится ровно, закрывая футляр, — что, Джуён тебя променял, пришёл ко мне?
— Не язви, — Джисок пропустил это мимо ушей. Видно, как он мечется, собираясь с мыслями, — погоди, ты что, в очках? Тебе же они никогда не нравились.
— Теперь понравились.
— Ясно, — ему все было понятно без лишних объяснений, — хотел узнать, что у вас с Чонсу.
— То есть тебе только это от меня надо… — бубнит себе под нос. — Это я должен спросить, вы же с ним теперь лучшие подружки.
— Не я провёл с ним все выходные.
Од сжимает зубы, кривя губы.
— Да, но какое тебе до этого дело?
Квак вздыхает, присаживаясь на пол рядом. Он занёс руку, чтобы положить другу на плечо, но резко убрал.
— Я переживаю за вас двоих.
Од знает, он это прекрасно знает, но продолжает отказываться от любой помощи и вести себя как идиот, не желая выглядеть слабым в чужих глазах. И он не находит, что сказать. Не будет же О сейчас рассказывать о том, что чувствует себя иначе с новеньким, что с первого дня решил не использовать его, а сделать близким себе, и что просто хочет остаться навсегда рядом с ним, ведь ощущает ранее неизвестную безопасность наедине.
— Ты в тот день с матерью поругался? — Гаон прерывает поток несвязных мыслей в чужой голове.
Он не дожидается ответа, потому что всё и так понятно по тому, что рассказал ему Чонсу. Тот пока не знает всех нюансов в проблемах Ода, но Джисок-то всё прекрасно понимает. Квак достаёт из кармана коробку, которую закрывает пачка сигарет, протягивая парню.
— Кстати, помнишь, как я говорил, что в этих очках ты чудесен? — гитарист улыбается и быстро уходит из подсобки, оставляя Сынмина с сигаретами, новыми наушниками и тёплым чувством в груди.
***
— Ну, Джуён… Если увидят, у нас будут проблемы. Партнёр не обращает внимание и продолжает покрывать покрасневшее лицо настойчивыми поцелуями. Ли прижал Хёнджуна к углу одного из коридорных пролётов под лестницей очень внезапно и стал ластиться, словно кот, которых так не любил. — Да сейчас урок будет, никто здесь не ходит в это время, — парень на секунду отстраняется, чтобы унять волнение другого. Он расстёгивает несколько верхних пуговиц рубашки парня и касается мягкими губами выступающего кадыка и изящных ключиц, которые ранее уже были покрыты засосами по причине: «Ну давай попробуем, чё». Джуён выправляет из шорт рубашку, касаясь холодными пальцами тёплой кожи. Хан прерывисто выдыхает и жмётся ближе к стене, пытаясь отстранится от неприятной прохлады чужих рук. Ли напористый, и Хёнджуну это нравится. Даже то, что его жмут под лестницей в школе, где их может увидеть любой зевака. Даже то, что Джуён ведёт языком по сухим губам, хотя раньше они до такого не доходили, но Джунхану слишком нравится, и он приоткрывает рот, вынуждая их языки соприкоснуться и ощущать поцелуи с этого момента глубже и чувственнее. Даже когда Ли прикусывает обветренную нижнюю губу, это лишь заставляет с головой накрыться появившейся страстью. Руки согреваются о горячее тело и больше не ощущаются дискомфортно, наоборот, вынуждают захотеть чуть больше, чем простые касания к торсу и пересчитывание торчащих рёбер. Прикосновения вызывают трепет внутри, и от дразнящих действий хочется выть, насколько ему на самом деле нравится. Хан отстраняется от чудесных губ, обвивая шею руками, зарывается в короткие волосы на затылке. Джуён сдавленно мычит, прикусывая уже обнажённое плечо, с которого успел стянуть рубашку и пиджак. Ли никогда никому не давал касаться своих волос, аргументируя ежеутренней укладкой, и тем, что родители заставляют выглядеть опрятно. Даже не просто опрятно, а идеально, но причина же на самом деле всегда была в другом. Тихий стон, переходящий в скулёж, разносится эхом по коридору. Кажется, им стоит быть потише, но эта мысль сразу вылетает из головы, как только пряди слегка оттягивают вновь. — Х… Хёнджун… — голос содрогнулся. Джуён весь поплыл. Приоткрыв рот, он тяжело дышал, уже явно потеряв связь с миром, что был сейчас вне его понимания, потому что в данный момент его миром был Хёнджун, который нагло пользовался его слабостями. Ли прижимается плотнее, впиваясь пальцами, что уже почти забрались под школьные шорты, в бёдра. Между ними не осталось и сантиметра, они сейчас достаточно близко для очень отчётливого ощущения чужого сердцебиения и… — Что вы, чёрт возьми, тут делаете? Побойтесь, блять, Бога! За этой картиной уже некоторое время наблюдал староста, надеясь, что, заметив его, одноклассники прекратят. — Г… Гониль! — они отстраняются, вставая на приличном расстоянии друг от друга. Хёнджун, весь красный от неловкости перед Ку и от жара тела, поправляет одежду и убегает в класс, оставляя парня наедине с грозным взглядом Гониля, что скрестил руки на груди, предвещая лекцию. — Мне плевать, чем вы тут занимались, и какие у вас отношения, но не в стенах же школы, Джуён! — принимается отчитывать. — Ещё раз увижу… — Хорошо, понял, этого больше не повторится! — Ли, не желая слушать, что он может сделать, сконфуженно уносится в кабинет, самолично сгорая от смущения и коря себя за действия раньше. Гониль вздыхает и, поправляя волосы, следует за ними. Он не то что бы осуждает, он беспокоится. Вдруг мимо проходил бы не он, а кто-нибудь из преподавателей, или того хуже — другие ученики. Могут появиться вопросы и разнестись слухи. Они слишком беспечны. — Вы чего такие испуганные? — подмечает состояние пришедших в кабинет парней Гаон. — Да они чуть не потрахались под лестницей! Совсем совесть потеряли, — Ку задвигает дверь. Староста пусть и выглядел гневно да норовил вот-вот дать подзатыльник, но на деле переживал. Он не мог должным образом выразить опасения и отметил себе, что поговорит с друзьями наедине. — Ну Гони-иль, — жалобно тянет Хан, закрывая руками лицо, и съезжает со стула. Физиономия Квака излучает удивление, и он тупо улыбается, оборачиваясь к другу, уже готовый закидывать его вопросами, но Ли не считывает эмоцию полностью и бьётся о парту головой, плавясь от стыда. — М, вы всё-таки начали встречаться, а что мы не в курсе? — Сынмин ехидно улыбается, крутя наушники в руках. — Иди ты, бля, — сдавленно твердит Джуён. Все хихикают, возвращаясь к своим делам. Гаон ободряюще трясёт друга за плечо, наклоняясь к нему, и шепчет что-то на ухо, от чего он вскакивает. Щеки предательски кроет румянцем вновь, но сдержанная улыбка не сходит с губ. Джисок всегда мог вывести любого из хандры, по какой бы причине она не была. Всегда находил нужные слова, поражаясь своим ораторским способностям, ведь не считал себя хорошим в поддержке, но то, как другие о нём отзываются и благодарят каждый раз за слова, добавляет уверенности как себе, так и ободряющим речам, и это на прямую взаимосвязанно. Джуён шуточно бьёт того кулаком в плечо и смущённо отворачивается, что вызывает смех со стороны. — Чонсу, — обращается Од к юноше, разворачиваясь на стуле, — у нас сегодня музыка, но её как обычно не будет, хочешь со мной в магазин сгонять? Идти туда-обратно полчаса. — Да, давай, я с удовольствием, погода хорошая. В любом случае лучше, чем в классе сидеть, — он мило щурится, сложив голову на руках. Сынмин неловко улыбается, когда получает удовлетворительный ответ. С какого момента он стал реагировать на улыбку и одобрения новенького так, что почти чувствует, как розовеет лицо? Сложно сказать. Уже середина недели, и всё идёт подозрительно хорошо. Мать не закатывает скандалов, с Чонсу отношения всё ближе, игра на синтезаторе всё лучше, и одноклассники даже отрепетировали вместе. Даже у Джуёна и Джунхана всё хорошо, если не считать Гониля, который гоняет их по углам. Пара дней прошли отлично, но хорошее не может длится долго, да? Что-то должно произойти и эти мысли подбивал маячащий рядом Джисок, который, кажись, тоже чуял что-то неладное. Гаон уже в который раз подходит к чужой парте на перемене, как было и до этого, но он просто молчал и говорил явно не то, что хотел на самом деле. Это нервировало, ведь О понял все жесты друга ещё в начале общения, и эти выпады были ни к чему. — Говори уже по делу, — он сразу осекает попытки увести диалог в другое русло. — У меня плохое предчувствие на сегодняшний день… — Квак наклоняется, размещая предплечья на столе. Интуиция парня работала через раз, поэтому большой доверенности к ней не было, но если он настолько взволнован, то что-то явно произойдёт. — Да ладно тебе, — усмехается, — расслабься, всё хорошо сегодня будет. Эти слова были скорее для самого Сынмина. Он успокаивал ими себя. Ему нужно было унять своё волнение мыслями, что Гаон в очередной раз наводит панику на ровном месте. Просто самому не хотелось верить, что прозрачное счастье пройдёт так быстро. — Ты не хочешь знать, что я имею ввиду, так? — Джисок не унимался. Сынмин поджал губы, осматриваясь. Глупый вопрос, конечно же не хочет. Паника усилилась, когда друг тоскливо поднимает на него глаза. Невозможный. — Так, ребята, рассаживаемся, — молодая учительница, строгий тон которой вызывал мурашки, входит в класс, — у нас сегодня много работы… Од не мог сконцентрироваться весь урок, прокручивая любой ужасный исход сегодняшнего дня в мельчайших подробностях. Да что, чёрт возьми, может случится? У Гониля опять палочка сломается, или струна гитарная по пальцам кому-то прилетит? Тоже трагедия… Зачёт? Его машина собьет? Метеорит? Что? Нога под столом тряслась из-за нервов, иногда ударяясь о дерево, чего не замечал только О, в то время, как все остальные слышали этот грохот позади. Карандаш провертелся в пальцах уже в тысячный раз, а губы истерзаны собственными зубами. Невозможно. Накручивать себя под конец уже не было сил. Будь что будет, переживёт, если дело всё-таки не касается отсутствия сигарет — вот это правда плохо. — Мы идём, Сынмин? — А? Куда? — его так поглотили навязчивые мысли, что он не заметил конца урока и, к тому же забыл, что предложил Чонсу до этого. — Ой, да, идём, конечно. — Вы с Гаоном сегодня какие-то потерянные. — Хах, не беспокойся, бывает… — юноша подскочил со стула и, повесив сумку на плечо, был готов выдвигаться. Ким помедлил, собирая тетради, он до этого думал, что пойдут они без вещей. Од пошёл к двери, собираясь подождать друга в коридоре и заодно проверить обстановку. — Можешь не брать свой рюкзак, я взял чтобы… — он резко замолкает прям у двери, в проёме которой видна высокая мужская фигура. — Здравствуй, Сынмини. Из груди уходит весь воздух, а лицо искажается в молчаливом шоке. Страх, сковавший парня, прошёлся по спине и разлился до кончиков пальцев, заставляя их дрожать, как и всё тело, от нежного не поплывшего взгляда мужчины. — Не зови меня так. Общайся, как с остальными, — голос подвёл и сорвался. Од отталкивает с прохода учителя и уносится к выходу из школы, специально громко хлопнув входной дверью. — Здравствуйте, — приветствует Гониль, кланяясь, когда тот заходит в кабинет, — меня не предупреждали, что сегодня будет музыка. — Добрый день, — он размещает бумаги за столом и садится, — сам не был уверен, что приду.***
На улице и правда хорошая погода. Дует лёгкий ветер, развевает волосы, убирая серую чёлку со лба, и обдаёт неприятной сухостью слезящиеся глаза, а на щеках холодели мокрые дорожки. Сердце билось ужасно быстро, убивая удачные попытки дышать ровнее и прекратить трястись, словно загнанная лань, которую забил в угол хищник. Только вот он не лань, а отец не собирается обгладывать его кости, как только вдоволь наиграется с мёртвой тушей. Он надеется. Он хочет думать, что трезвость в глазах родителя ему не причудилась, и он сорвался понапрасну.«Сынмини. Сынмини. Сынмини.»
Неприятный ворох чувств по всему телу не давал рационально размышлять, прокручивая единственные слова отца. Руки дрожали, от чего было сложно поджечь сигарету, не пройдясь пламенем по пальцам, что ещё не восстановились после удара крышкой пианино. Обида сдавила грудную клетку, не пропуская табачный дым, от чего становилось ещё больнее. Хотелось просто задохнуться прямо сейчас. Здесь и сейчас. И, желательно, очень долго и мучительно, чтобы наконец-то ощутить душой и телом желание жить, бесцельно сражаясь за шанс спасения, который ему не предоставят. Организм не поддавался целительному действию табака, делалось лишь хуже. Мысли сплелись в беспорядочную какофонию уничижения, а грудь будто били молотком, выбивая рваные вздохи.«Конченный ублюдок. Весь в него.»
Вновь подступающие слезы закрыли обзор, делая двор размытым. Уши заложило быстрым ритмом изнутри. Мерзкие принципы собственного организма выводили. С какого момента он стал таким плаксой, не способным сдерживать эмоции в себе? Становясь всё более мягкотелым с каждым днём, Сынмин лелеет лишь желание того, чтобы его укутали в махровое одеяло, как в детстве, когда ещё всё было хорошо, и обняли, подавая разбавленный чай с бергамотом. Зачем этот идиот пришёл? Зачем заговорил с ним? Почему он все ещё не сдох где-то в канаве, а продолжает, как и мать, портить ему жизнь, заставляя чувствовать стыд перед одноклассниками за все его выходки в прошлом? Невозможный. Это так надоело. Он хочет, чтобы эти двое навсегда исчезли из его жизни и больше никогда в ней не появлялись. Свои мысли о летальном исходе родных людей пугают, но терпеть это уже нет сил. Ни моральных, ни физических. Как долго они будут отравлять ему жизнь своим существованием? Он винит их во всём. Ведь так проще. Правда проще винить кого-то, хотя и себя по факту винить-то не за что. Сынмин делает долгие затяжки, прерываясь на всхлипы. Он садится на землю, приобнимая ноги и закрывая лицо ладонями. От рук исходит ужасный запах сигарет, между пальцев уже третий по счёту окурок. Он убежал на задний двор школы, продолжая сидеть и трястись от неконтролируемого дыхания, пытаясь сконцентрировать слух на тлении табака. В ход идёт четвёртая доза никотина, и едкий дым в очередной раз нещадно оседает в лёгких, а глотку уже саднит омерзительным послевкусием и колющей болью, когда он глотает слюну. Од не вернётся в класс. Во всех аспектах он просто не сможет находиться с отцом в одном помещении, не прожигая в нем дыры винящим взглядом. Он прогуляет урок здесь, соберётся с мыслями в тоскливом одиночестве, как и привык. Хер с ним. Он справится. Как и всегда засунет свои эмоции подальше. Всегда работало, так почему… …Почему слёзы продолжают непроизвольно скатываться по лицу? Что мешает в этот раз? — Сынмин? Под чужими ногами шелестят ветви, и мнётся трава, а взволнованный голос раздаётся совсем рядом. — Сынмин! Что случилось? Ты плачешь? Ты… — сердцебиение опять всё заглушает, не давая расслышать приятный душе тон. Обеспокоенный, заботливый, уже такой родной. Ким садится рядом, обнимая парня двумя руками, положив подбородок на плечо, успокаивающе перебирает пряди. Сигарета продолжает тлеть, когда О затягивается, и это единственный звук, что он слышит отчётливо. Даже слишком. От физической поддержки становится лишь хуже. Он не хочет опять плакать на глазах Чонсу, не хочет опять изливать ему душу, не хочет опять привязываться к ободряющим словам и обещаниям. Он лжёт сам себе, конечно же хочет. Хочет разрыдаться как в последний раз, хочет рассказать всё, что тревожит, хочет привязаться к тёплым словам и верить каждому чужому слову. Но он не хочет опять всё это терять. Он понимает, что вся доброта Чонсу в конечном итоге сойдёт на нет. Ничто не может длиться вечно. А он привяжется, и через года будет до ужаса больно вспоминать даже его лицо. Бычок летит к остальным, а в пачке осталось две последних сигареты. Без задней мысли Од поджигает одну и выдыхает в землю. Он уверен, от него ужасно несёт, но друг прижимается и дышит в плечо, теребя ткань чужого пиджака.«Ты уже к нему привязался, идиот.»
— Сынмин… — Чонсу уже не пытается до него докричаться, хочет хотя бы договориться до сознания парня, постараться выбить его из ямы плохих мыслей. — Давай поговорим об этом, тебе будет легче… О мотает головой из стороны в сторону. Он выпрямляется, и спина тупо ноет, отдавая острее в поясницу, ведь он слишком долго сидел крюком, пряча лицо в коленях. — Почему ты плакал? — новенький искренне интересуется и хочет помочь, сколько бы времени они тут не просидели. Да хоть до завтра. Пока он не будет уверен, что парню лучше, они останутся тут. — Я в порядке. — Почему ты плакал? — вопрос повторяется. Настырный. Не верит. Да он и сам себе бы не поверил. Кажись, выглядит он более, чем ужасно. Горло сильнее дерёт от дыма, и Сынмин снисходится в сухом кашле, чувствуя привкус метала на языке. Он не вслушивается в бубненёж рядом, пропуская мимо ушей лекции о вреде привычки, что слышал уже ни один раз. Даже от Чонсу они такие же… Од всегда думал, что если заработает смертельное заболевание от сигарет, или повезёт, и он приобретёт вместе с последней пачкой саму смерть, то это к лучшему. Это был бы подарок судьбы. Но сейчас… Сейчас не хочется думать о смерти, что настигнет его, скури он ещё пачку сегодня. Сейчас, почему-то, так хочется жить… Жить вместе с Чонсу, ощущать его тёплое тело рядом, слышать приятные слова его прекрасным тембром, чувствовать его запах, что больше не обволакивает подаренную им толстовку, хочется просто… Быть с ним? Так стоп. Это то самое чувство, что он хотел? Надо вернуть мысли в норму. — Сынмини, — от него это так ласково и невычурно звучит, — Гаон сказал, что это твой отец, — тот лишь кивает, — с ним у вас тоже плохие отношения? — Нет, они просто никакие, — он смахивает пепел, устремившийся по направлению ветра. Глаза больше не слезятся, но продолжают щипать, благодаря порыву. — Почему встреча с ним тебя так задела? — Я не привык его видеть. Это было слишком… Неожиданно, — О смотрит в телефон, подмечая скорое начало урока, — иди обратно. Я прогуляю. — Я не собираюсь оставлять тебя одного! И это, — Ким хватает светло-оранжевую пачку с земли, — я заберу. В коробочке лежат только одна сигарета и зажигалка. Чонсу берет скрученный табак в пальцы и, словно в первый раз, как в первый день, пытается её поджечь, но попытки только вызывают смех со стороны, потому что пламя исчезает из-за ветра. Сынмин забирает зажигалку и приближается к чужому лицу, рукой помогая соединить его, уже больше, чем на половину выкуренную, сигарету и неначатую одноклассника. Сердце пропускает пару ударов от вида растерянного парня, брови того поднимаются, и он быстро моргает. — Вдыхай, — юноша слушается, и стенки горла обдаёт уже знакомое действие табака. — Тебе от этого лучше становится? — отчётливо видно чужое смущение. — Не всегда. Редко когда, на самом деле, — О делает последний вдох, откидывает бычок и, не выпуская дым из лёгких, задерживает дыхание. Голова идёт кругом, хочется спать. — Зачем куришь тогда? Из-за вопроса приходится вздохнуть. Тело слабеет от поступления кислорода к мозгу. — Самовнушение и зависимость, — он трёт глаза, чувствуя, как они опухли и, вероятно, покраснели. Ким кивает, делая осторожные короткие тяги, держась за край фильтра большим и указательным пальцами. Такой неловкий и одновременно с этим изящный.***
Чонсу, оказывается, прихватил свой портфель, так что в кабинет они сегодня больше не возвращаются. Прогуливая, помимо музыки, ещё пару предметов и собрание клуба, они отправились гулять по центру деревни. Они идут, по большей части молча, как и тогда, изредка перебрасываясь парой фраз, когда подмечают на улице что-то интересное. Сынмин в основном собирал мысли в кучу, не зная, что сказать. Стоит ли ему сейчас делится проблемами, или они просто проводят время вместе без обязательств? Сложно. С Чонсу одновременно очень тяжело и до безумия просто, но, когда он решил разобраться глубже в собственных чувствах, осталось только первое. Он что, правда испытывает что-то больше простой привязанности? Даже если и так, Од помнил, что новенький всё ещё в отношениях. — Сынмин, — обращает на себя внимание Ким, — проводишь до дома? — он останавливается и отводит глаза, сжимая лямку рюкзака. — Конечно, спрашиваешь ещё, — О улыбается, на свой страх беря его под руку. Он не чувствует сопротивление, а даже наоборот, его притягивают ближе, позволяя пальцам сплестись вместе, как тогда. Разговор не идёт. Сынмину опять неловко за то, что позволил себе слёзы при Чонсу. Слишком непривычно, слишком некомфортно. Его не осуждают за излишнюю эмоциональность, а поддерживают, пусть и не словами, как могут, и это странно. Смущающе странно. И также странно осознавать, что ему нравится это чувство. — Как ты? — внезапно говорит одноклассник. Уже видно прямую дорогу к чужому дому, и ветер дует в спину, словно на что-то намекая. — В порядке, — яркие глаза парня не верят в слова, — более-менее. Не волнуйся. — Я хочу за тебя волноваться! — Оно того не стоит. — Почему? — он останавливается напротив, разглядывая лицо собеседника. До дома какие то считанные метры. Од вздыхает и смотрит на землю с песком и камнями, что исполосованы узорами с шин. — Я не… — Не заслужил этого? Вздор, все заслуживают беспокойства о себе от близких. В груди давит, а обиженные глаза неотрывно смотрят, ожидая ответа. Спорить нет сил, да и в любом случае тот прав. — Мы поговорим об этом потом, — Ким разворачивается и идёт к дому, О еле поспевает за ним, — кстати об этом, хочешь опять на выходных позаниматься? — Чтобы ты пытал меня вопросами? — Я не пытаю! Если для тебя это пытка, я не буду… — Ладно, шучу, с радостью приду. Чонсу сдержано улыбается, но видно, как задор хочет вырваться наружу. Они обнимаются и прощаются. Сынмин слишком часто оборачивается, идя к себе, и размышляет о чувствах, что быстро, как весенний цветок, цветут в его душе, благодаря кое-кому.
