bomkkoch

      — Чонсу, дорогой, спустись-ка!       Женщина кричит с нижнего этажа дома достаточно ласково, как, собственно, и всегда.       Названный бежит по прямой лестнице вниз, готовясь провожать родителей из дома, чтобы потом с трепетом ждать прихода друга и провести время вдвоём.       Отец ушёл прогревать машину, а мать только собиралась, выбирая шарф под лёгкое пальто.       — Скажи честно, — начала она, когда сын появился в поле зрения, — ты куришь?       — Что? — ответ был бы отрицательный. Ну попробовал один раз, что тут такого, да и давно это было…       — От твоих вещей табаком несёт.       Чёрт. Он ведь стал чаще проводить время на переменах с Сынмином за школой, пока тот курил и каждый раз предлагал ему, да и во время репетиций в закрытом кабинете парни не выпускали сигарет из рук, кажись, уже привыкли к нему или просто игнорировали возможное негодование. Скорее всего из-за этого его одежда и стала пахнуть резко.       — Нет, — спустя время он всё же что-то выдал, — у нас учитель музыки много курит, и весь кабинет впитал это в себя, так что, наверное, из-за этого. — Ким был уверен в своих словах. Это не ложь, это почти правда.       — Не врёшь мне? — юноша потряс головой из стороны в сторону. — Ну ладно.       Мама потрепала волосы на макушке и невесомо поцеловала в лоб, боясь оставить на коже сына нежно розовый блеск.       — Но, если что, не скрывай от нас ничего, хорошо? Мы говорили с тобой об этом и поймём в любом случае.       — Конечно, мам, я помню.

***

      В стену летит очередная тарелка, и та звонко разбивается, оставляя на светлых обоях рваные царапины. Осколки разлетаются по всему коридору, валяясь на полу отголоском надобности в прошлом. Они чудом не впиваются в открытые руки, но пара режет голые ступни, вызывая тупую боль.       — Ничтожество! Только и умеешь, что сбегать!       Парень махом накидывает толстовку и пригинается, когда слышит и чувствует, как в него летит посуда. Она задевает торчащий на голове капюшон. Обычно такие выходки до жути пугают за сохранность своего тела, но сейчас Од лишь, оборачиваясь, усмехается, надменно глядя на мать, что промахнулась всего на пару сантиметров. В какой-то степени сейчас даже жалко, что она не попала. Может это решило бы проблему с тем, что он абсолютно не знает, как будет находиться с Чонсу наедине.       С принятием чувств к нему они ещё не находились одни. В закрытом пространстве. Где нет посторонних глаз, и, зная любовь Чонсу к физическому контакту, он совершенно не понимает, как переживёт этот день, не умерев от близости. От обычных объятий или чужой головы на плече.       — Можешь не возвращаться, неблагодарный! — слышится за спиной вместе с хлопком двери.       И не хочется. Сегодня он явно не вернётся. В лучшем случае переночует у одноклассника или в подъезде, не привыкать.       На улице до ужаса тихо, нет ни одного привычного звука чужой жизнедеятельности за окнами. Будто все махом разъехались, заподозрив плохие новости в округе, и только Ким, который ждёт его, давал понять, что его просто накрыл ворох странных мыслей, чтобы ограничить от раздумий над действиями матери и чувствами к другу.       Только сейчас парень замечает, как его тело дрожит, и на этот раз, к сожалению, это не от холода.       Отвратительно. Просто отвратительно. О думал, что спокойно пережил колкие слова и агрессивные действия от родного человека в свою сторону, но, кажется, организм не справляется с этим. Даже зажечь табак с первого раза не получилось, ведь пальцы жутко трясутся, словно в конвульсиях, и от этого вида становится морально больно. Он опять поддался на манипуляции женщины.       Сынмин давно забыл, каково жить спокойно и счастливо. Те несколько хороших дней стёрло из памяти, оставив лишь всё плохое и тревожное, а серотонин в мозг не поступает совсем. Он конечно зарядится энергией от друга, но что будет потом? Что ему опять делать с этой безмерной пустотой в душе, что возобновляется, как только они расходятся? Да и О не знает, сможет ли сейчас без проблем хотя бы ему улыбнуться.       Ему ужасно плохо, и что с этим делать, он не знает. Эмоции никогда не брали над ним верх. Почему из-за какого-то милого парня, что говорит и делает для него много хорошего, он стал так чувствителен? Не драма, а трагедия, блять.       Ужасно больно сдавливает грудную клетку, даже не от табака, и рваный тёплый воздух с хрипом выходит из горла. Опять появилось навязчивое желание уничтожить себя хоть как-нибудь. Как угодно и прямо сейчас. И в задуманное сознание пришла лишь одна действенная мысль. Лишь одна, и она ему не нравилась совсем, но ноги сами пошли в сторону магазина, где он всегда покупает сигареты.

«И правда, весь в него.»

      Бутылка пива открывается сразу, как он покидает ларёк, и покусанных губ касается стеклянное горлышко.       Тошнотворный ягодный вкус заставляет морщиться. Сразу появляется желание вылить яркую охровую жидкость на землю, но он продолжает путь, через силу временами глотая алкоголь.       Сынмин хочет просто расслабиться. Хочет не думать ни о чём хотя бы пару часов и просто хорошо провести время с Чонсу. Хочет найти в себе силы улыбаться, поддержать чужой мелодичный смех, открыто сказать о чувствах…       Нет, ещё рано.       Как назло всплывает воспоминания о мимолётном упоминании пары того от Гаона. Было это намеренно, или нет, сказать тяжело.       Он не может просто так взять и сказать, что влюбился. Не может, потому что не знает наверняка. Ничего не знает.       Они слишком мало знакомы, даже месяца не прошло, и он не хочет всё портить. Но как же ему не хватает этой нежности и человеческого тепла рядом, чтобы его любили и заботились. Ему разве так много нужно для счастья? Он готов отдать всего себя, чтобы получить хоть что-то в замен, легкую улыбку или объятия.       В любом случае, он сразу скажет, что выпил, и сейчас вообще не хочется заниматься, а хочется просто… Просто чтобы его утешили и пожалели. Подбодрили клишированными словами, что всё рано или поздно будет хорошо, чтобы обняли и не отпускали, как тогда перебирая волосы.       Стекло летит в урну, которую пришлось ещё поискать, и глаза перестают ловить фокус, размывая всё перед собой. Приятное чувство опьянения разливается по телу постепенно. С каждым пройденным шагом оно сильнее, и он глупо лыбится самому себе, уже в предвкушении сегодняшнего дня. Уже даже не важно, где он будет ночевать, он просто отдаст себя моменту. Моменту с Чонсу. Пусть даже он скажет глупость, пусть даже сделает чертовщину, это не важно. Важно то, что он будет сегодня с ним.       По тяжёлой двери раздаются глухие стуки ладонью, и её мигом открывают, не заставляя долго ждать.       — Привет! Я заждался! — Ким радостно восклицает.       — Привет, — по голосу уже всё слышно. Как и по виду и запаху спиртного.       — Ты пьяный? Как ты вообще…       — Не задавай вопросов, — и мысли нет, что его легко могут выгнать в любой момент. Чонсу на это не подписывался и был бы прав, выставив того за дверь, — я просто… Давай без практики сегодня.       Юноша в домашнем вздыхает и немо соглашается и поджимает губы, наблюдая, как тот неуклюже пытается стянуть кроссовки облокотившись о дверь.       Ким не может больше смотреть на попытки снять с ноги обувь, помогая себе другой, ведь отчётливо видит тугие узлы шнурков.       Чонсу подходит к тому, присаживаясь на корточки, без лишних слов услужливо помогает справится с верёвками и освободить ноги из оков.       От чёткого взгляда снизу вверх на него и тёплых рук на голени стало понятно, что всё выходит из-под контроля слишком быстро. Сынмин закусывает нижнюю губу, раздирая чуть зажившую кожу до крови.       Он поднимается и видит, как чужие глаза блестят, а глупая улыбка, что появилась быстро, обнажает чуть желтоватые из-за сигарет зубы, и Чонсу, пусть и показывает всем видом недовольство и то, что не очень рад видеть парня в таком состоянии, всё равно поднимает уголки губ и ведёт того под руку по лестнице.       — Я всё же хочу знать, почему ты выпил, — Сынмина толкают в комнату, и тот по пути стягивает с себя толстовку, случайно подцепив вместе с ней и футболку, обнажая шрамы, которые беспокойные глаза видеть не должны были.       Чонсу тактично промолчал, но не задержать взгляда на чужой фигуре он не смог, открыто пялясь некоторое время, а после снова подрывается ближе к парню и опускает тонкую злосчастную футболку.       — Рано ещё раздеваться передо мной! — больше в шутку с улыбкой твердит Ким, но пьяный мозг расценивает слова по своему, цепляясь за это «ещё рано». А когда-то будет вовремя?       Тёплая ладонь на момент задевает торс, лишь поправляя ткань, но Сынмину хватило этого, чтобы уже полюбить это странное чувство и дать мозгу навоображать всякого на годы вперёд, да так, что краснеть начинают даже уши, и это далеко не от алкоголя в бушующей крови.       Толстовка летит на стул, а О садится на коврик возле кровати, стараясь утащить за собой одноклассника.       — Хэй! На кровати поудобнее будет, давай-давай.       И правда удобней. Матрас до нежно раздроблённых костей мягкий, а плед, которым всё укрыто, настолько приятный, что хочется накрыться и задохнуться от жары и нехватки воздуха под ним.       Чонсу садится рядом с распластавшимся на его постели парнем и тихо хихикает, видя, как тот потягивается, вновь обнажая кожу с рубцами, и словно довольный кот лыбится, сверкая хитрыми глазами.       — Так почему ты пьяный?       Сынмин думает некоторое время и со спины разворачивается на бок лицом к другу, подпирая голову рукой.       — Захотелось резко.       — А что не написал-то, могли бы завтра позаниматься.       — Я хотел побыть с тобой сегодня.       Слова поражают грудь Чонсу, и он задумчиво вздыхает, падая на кровать в десятках сантиметров от чужой головы, на свою же удачу.       — На этот раз прощаю, но в следующий раз даже на порог не пущу, — наигранная раздражённость вызывает лишь улыбку. Оба понимают, что очень рады видеть друг друга, даже если один не в лучшем состоянии.       О угукает и придвигается ближе, строит глазки и как ребёнок дует губы. В голове всё ещё полная каша от спиртного, и он из последних сил держится, дабы не сделать и не сказать какой-нибудь бред, от которого потом будет стыдно. Ему и так постоянно стыдно за свою слабость в виде слёз, а больше причин ему и не надо. Хоть это он сейчас понимает.       — Можно обнять тебя? — просит Од, и вместо ответа Ким липнет самостоятельно, обдавая жаром дальнее от него плечо, вынуждая положить серую макушку себе на грудь.       Рассудок резко заполняется чужим сердцебиением, убирая все посторонние звуки, кроме ритмичной работы главного органа. Даже его сердце билось чудесно, лаская чувствительный слух.       Сынмина внезапно, до слёз перед глазами, накрывают воспоминания о том, что подобное чувство близости, как сейчас, он испытывал лишь однажды. Лишь один раз и с одним человеком, что наверное даже уже не вспомнит тот день. Хотя с тех пор О стал считать, что прижаться к чужой груди и слушать однообразный стук — интимнее секса.       — Сынмин, откуда у тебя эти шрамы? — на него поднимают удивленный взгляд и сводят брови.       Юноша мнётся, придумывая правдоподобную легенду.       — В детстве с моста в речку на камни упал…       — Почему на плече выглядит недавним?       О тяжело вдыхает воздух через нос, чуть сжимая в своей руке домашнюю футболку Кима.       Говорить не хочется. Не только потому, что тема неприятная, но и физически выдавливать из себя слова пьяным тоном ему не нравится.       — Мать любит кидать в меня посуду, когда в ярости, сегодня я поэтому и ушёл из дома… — делает вдох и продолжает. — В тот раз я сам взбесился. Не помню, что мной движило, но я намеренно прошёлся острым осколком по руке, не задумываясь. Шрам ещё не затянулся и периодически болит.       Чонсу затаил дыхание, не зная что и сказать в этой ситуации.       — Смотри, — Од чуть отстраняется, чтобы задрать футболку, — этот у меня появился, когда я через забор лез и о гвоздь зацепился, а этот… — он указывает на каждый, что располагались на торсе, по очереди. — Мать линейкой хлестко ударила, а эти два…       О сам не понял, почему воодушевился так резко. Спиртное всегда на него странно влияло, но чтобы он просто так задрал верх и спокойно, почти активно, без колебаний рассказывал о ранах… А может просто захотел посмотреть на чужую реакцию, в самом деле сделав он это. Сделал, и реакция его вполне устроила, потому что карие глаза забегали, стараясь не смотреть, но всё равно возвращались куда надо.       — Хватит, я понял! — он лежал уже весь красный от того, как тот легко оголяет внушительную часть тела и совсем не стыдится этого. Да и так открыто показывает ему больные воспоминания…       — Сам же спросил, — он щурит глаза и гадко улыбается.       — Переведём тему!       — Ладно, — он ни секунды не думал, перед тем, как задать вопрос, — у тебя же есть парень?       Ответ ожидается «да», и Сынмин ни на что особо уже не надеется, ведь…       — Нет, мы расстались недавно. А ты откуда знаешь? Гаон рассказал? — Ким смеётся, давно заметив в однокласснике привычку много болтать. Вопрос ничуть не удивил. Что ещё интересует пьяных подростков?       А вот Ода после заветного «нет» прошибло током.       Зелёный, мать его, свет. Он уже был готов смирится, но теперь всеми силами постарается его добиться, раз есть шанс.       Чонсу настойчиво прижимает парня обратно, теперь у Сынмина голова идёт кругом, и, скорее всего, пиво тут не причём. Он протрезвел, блять, за секунду.       — Да, — хрипло отвечает он, на вопросы раньше.       Дыхание слушаться не хочет. Оно срывается на короткие вдохи с протяжными глухими выдохами.       Чем сейчас не отличный момент раздумать над чувствами? Признаться и обговорить всё вместе с предметом воздыханий, но он не уверен, что сможет и звука из себя выдавить, ведь в горле пересохло, а в ушах теперь в унисон бьются два сердца, и это ужасно странно.       Од честно пытается подобрать нужные слова для признания, но мысли кружат бессвязными предложениями, сбивая.       Да и что он, чёрт возьми, скажет? Что он может предложить такому прекрасному парню, которого он не будет никогда достоин.       Он к нему буквально в плотную, буквально чувствует жизнь внутри него, буквально ощущает аккуратные касания к открытой коже плеча, где задрался рукав. Но Сынмин всё ещё не верит, что это на самом деле. Невозможно, чтобы этот человек был настолько превосходным, что с терпением относится к его слезам, просьбам, вздорным действиям и опьянению!       В Чонсу идеально всё, начиная внутренним содержанием, где он безмерно добрый и чуткий, чрезмерно заботливый, не боится принимать и давать поддержку, а это то, чего всегда не хватало Оду. И заканчивая внешними параметрами, что вызывали лишь восторг: уложенные волосы, ладное телосложение, изящные черты лица и такие манящие губы…

«Что будет, если я тебя поцелую? Это просто любопытство, никаких скрытых мотивов на самом деле. Но мне интересна твоя реакция куда больше, чем простая жажда близости.»

«Нельзя. Нельзя. Нельзя.»

      Сынмин уже несколько дней не может думать ни о ком, кроме Чонсу. Чувства к нему льются через край, заливаясь в самые потаённые и чёрные углы души и тела, включая там яркий свет. И в то же время это чувство убивает изнутри, но он готов поспорить, что лучшая смерть в его случае — неразделенная любовь к такому удивительному Чонсу.       Од слишком помешался за последнее время и отлично знает это, но эмоции который раз берут верх над ним, переполняя чувствами, и его буквально кроет радостным волнением, а тело покрывается мелкой приятной дрожью, когда Ким касается волос.       Крышу ему снесло давно, теперь всё снесло вместе с фундаментом, и алкоголь в организме этому только поспособствовал.       О приподнимается, чтобы их лица оказались на одном уровне, и совсем внезапно накрывает желанные губы своими, положив свою ладонь ему на затылок, не давая отстранится, и уж слишком настойчиво ведёт языком по чужим стиснутым зубам, не замечая недовольство.       Он полностью забывается, переставая дышать. Не то что бы Сынмин целовался много раз до этого и знал как это делать наверняка, но ощущения подсказывали, что всё как надо.       Свободная рука, оглаживая нежную кожу, забралась под домашнюю одежду, ведя всё наглее вверх и задирая одежду всё сильнее.       Од решается и нависает над парнем сверху, не разрывая контакт губами, боясь смотреть ему в глаза. Но он не чувствует содействия, да и явного отказа тоже.       За затылок теперь удерживать не надо, потому что Ким прижат к постели, поэтому конечность останавливается на бёдрах, сжимая их хвалёными пальцами, тогда как другая во всю лапает прекрасное тело.       — Что ты, блять, делаешь?! — Чонсу всё это время безрезультатно мычал в губы и пытался аккуратно того отстранить, но сейчас это пришлось сделать грубо, отбросив парня от себя. Он подрывается с места и отходит в угол комнаты.       — Я… — секунду назад голова была полна мыслей и восхищений, но опустела за мгновение, стоило прекрасному голосу сорваться в панике. — Извини, я…       — Ты? Что «я»? Закончи! — полюбившийся лик метался от ярости до тревоги и непонимания, а светлые глаза бегали по комнате ища опору, в них виден еле заметный блеск.       Молчание долгое. Невыносимо напряжённое. Пиздец. Лучше и не скажешь.       — Уходи, прошу, — он трёт лицо руками, — мы серьёзно поговорим… Но не сегодня, — тон, словно он сейчас разрыдается, и это ужасно больно бьёт по сердцу.       Сынмин не решается и слова сказать, чтобы оправдать свои действия. Он бы и слова сейчас подходящего не нашёл, в глотке всё съёжилось от шока и страха, тревоги и отчаяния, потому что надо было сначала думать, а потом делать. Худи забирается со стула, и парень машинально покидает комнату, резко оказываясь на первом этаже дома, выпрыгнув на улице.       Адреналин в крови снизился, а воздух на улице полностью отрезвил, приводя в сознание и понимание, заставляя обдумать ситуацию.       Мерзко. Ужасно мерзко и неправильно. Зачем он это сделал? Ответ в своей голове найти он не может. Очень жаль. Очень жаль, что придуманые сахарно-приторные сценарии в своей голове вышли боком, и наверное, сделали только хуже, откатив взаимоотношения до первого дня знакомства.       На улице темнеет. Просёлочная дорога грузится во мрак пока в ушах звенит. В таком состоянии в подъезде ночевать не хочется, домой Сынмин заявится только под дулом пистолета, хотя он лучше бы умер, чем появился там.       Руки дрожат, и телефон вместе с ними. Трясущиеся пальцы набирают сообщение: «можешь к подъезду спустится через десять минут?»       Очередной необдуманный поступок в копилку. Сынмин даже не дожидается ответа, зная, что не откажут, и со всех ног мчит к чужому дому: к небольшой коалиции двухэтажных зданий, рядом с центром посёлка, их не много, и в сумерках он идёт исключительно по памяти, ноги сами его несут.       В невидимо тёмных уголках раздается мелодия одиночества и пустоты, когда пушистые облака закрывают последний свет уходящего солнца. Сынмин идёт по одной из немногочисленных улиц, и его фигура теряется в тени, а окружающий его ветер, словно шёпот древних духов, приносит аромат цветущих деревьев и влажной земли.       С каждой секундой небо заполняется тёмными оттенками, и в этом изменении ощущается тревога. Мысли, пробегая мимо, оставляют за собой гадкий привкус переживаний и страхов.       Среди улочек, где каждая трещина в асфальте запоминает шаги предыдущих поколений, он чувствует, что даже старые дома, с их покосившимися крышами, обладают тёмными тайнами. Они будто знают о его тревожных мыслях, о ужасах, затаившихся в его сердце. Каждое дыхание становится тяжелее, а палитра ночи постепенно поглощает мир вокруг, затягивает его в бездну раздумий.       Его уже ожидают. Джисок стоит в шлепках, домашних шортах и футболке. Не так холодно, чтобы задубеть от нескольких минут проведения на улице, но он и не собирается его держать.       — Прости, что написал тебе, — О даже не здоровается, сразу с извинений за то, что потенциально мог оторвать его от важных дел.       — Что случилось? — Квак вздыхает, на его лице видна усталость, но не раздражение, или что он не рад его видеть. Наверное, он не меньше удивлен его визиту, но где-то внутри себя.       — Я даже без понятия с чего начать, — Од бегает глазами по фигуре, ища опору, поддержку или простое спокойствие.       — Тебе переночевать нужно?       — Что?       — Ты написал потому, что тебе опять спать негде, — Квак единственный, знающий Сынмина как облупленого, вдоль и поперек. Знает о всех его проблемах и мыслях в любой момент и период жизни, и читать его легко, когда он открыт, а открыт и не боится собственных эмоций он только перед Джисоком.       — Нет! Не об этом речь.       — Об этом. Не ходи в округ да около и спроси, — друг всегда был прямолинеен.       Как странно. Раньше он проводил недели у него дома, совсем не думая о стеснении. Сбегал к нему посреди ночи, зная, что пустят, практически переехал к нему, так почему сейчас так сложно.       — А это не слишком сложно?       — Сложно спросить? — закатывает глаза Джисок.       Сложно снова оставаться в этом доме, сложно рядом с Джисоком. Сложно с этим ворохом необдуманных поступков и комом в груди. Тяжело признавать, что тогда, как и сейчас, он сделал хуйню.       — Можно я у тебя переночую?       — Да.