bomkkoch

      В чужом доме всё как прежде, всё, как он запомнил с тех радостных времён: обшарпанные нежно-голубые обои по всему дому, отсутствие ковров, от чего ужасно мёрзли ноги, множество стикеров тут и там, почти на каждой поверхности, и всё та же старая футболка на Джисоке, которая когда-то принадлежала Сынмину.       На стол с тихим стуком ставится кружка чая, а сам хозяин, скрестив руки, стоит, поставив свою чашку тёплого молока на столешницу. Сынмин не смотрит на него, его взгляд не сфокусирован и направлен в никуда, ближе к тёмному окну. Он долго думал, прокручивая в своей памяти случившееся час назад, как расскажет всё другу, чтобы и тот его за шкирку не выбросил. Но слова не находились совсем, не давая и намёка на прозрачные нити в голове, чтобы зацепится за мысль.       Од нерешительно отпивает и, ощутив привычный, родной вкус бергамота, улыбается сам себе. Резко становится тепло и комфортно, совсем как прежде. Будто можно, не тая, прям всё сейчас выдать, будто не прошло несколько лет с последней такой посиделки.       — Думал, я забыл, какой чай ты пьёшь? Ещё бы, — Квак усмехается, но замявшись, резко меняет эмоцию, садясь напротив за круглый стол.       Вот всегда он такой: каждый раз делает серьёзный вид, стараясь доказать себе и другим, что он не насквозь пропитан детским задором и наивностью с огромным желанием всех развеселить. Но проходят годы, заставляя думать глубже поверхностного, заглядывать в самые тайные углы чужих душ, стараться помочь и вытащить из океана скверных раздумий.       — Рассказывай, — Гаон собрался с мыслями и позволил себе продолжить, — ты бы мне не написал, не будь что-то из ряда вон выходящее, — он подтверждает поведение парня и делает максимально заинтересованный вид.       — Я хуйню сделал… — Од вздыхает.       — Ого, опять, — Джисок не собирался припоминать ему старые конфликты, но съязвить очень хотелось. — Ну и что ты...       — Я поцеловал и лапал Чонсу!       Квак не договорил своё, и, услышав чужие слова, застыл с открытым ртом, а только когда понял смысл сказанного, разул глаза, часто шокировано моргая.       — Ты что сделал?! — юноша подскочил, повышая голос, и поставил руки на стол для опоры. — Можно поподробнее? Или это всё, что ты скажешь?       — Да что ты кричишь! Мы лежали на кровати, говорили, а я был пьяный…       — Ты выпил и пришёл к нему? Совсем конченный?       — Да ты не понимаешь!       — Конечно не понимаю, ты объясни, идиот!       — Я влюбился в него…       — Я это и так знаю, а чё нового скажешь? — теперь уже Сынмин озадаченно вылупился на того. — Что? Я знаю тебя слишком давно, чтобы сразу понять, что происходит в твоей голове и душе, — он трёт переносицу, на которой красовались круглые очки, и садится обратно, — ладно, а теперь максимально детально…       — Да что тут детально? Я просто уже не мог подавлять это желание, меня будто накрыло… Я словно не управлял собой.       — Это желание стоило того, чтобы потерять его доверие? — подобные вопросы заставляют реально задуматься.       — С чего ты взял, что я его потерял?.. — О возражал совсем неуверенно, не веря своим словам, протестуя разве что для виду.       — Если нет, тогда почему ты сейчас не ебёшься с ним, а рассказываешь всё мне? — вышло грубо, но суть ясна.       В самом деле. Чем он пытается себя успокоить? Он прекрасно понял и запомнил чужую реакцию, и оправданий быть не может. Это испуганное лицо со вздёрнутыми бровями и приоткрытые в немом крике губы до сих пор стояли перед глазами, заставляя внутренности свернуться в ужасе.       — Что думаешь делать? — на Джисока поднимают совершенно потерянный взгляд. — Ну, то есть… Ты должен, как минимум, извинится.       Есть ли вообще какой-то шанс, что он его простит? Что вообще станет с ним разговаривать, а не втащит по заслугам как следует, при первой же встрече?       — Знаю, но…       — И скажи наконец-то, что ты к нему чувствуешь, вы двое меня уже заебали! Два влюблённых долбоёба тянут до последнего, а потом я — разбирайся!       — У нас взаимно?!       — А? Ой! — Гаон вновь подскакивает, с грохотом ударяясь ногой об стол. — Я ничего тебе не говорил!       — У нас взаимно, да или нет?       — Я не собираюсь тебе говорить, сам разбирайся!       Од со звонким стуком падает головой на стол, сжимая собственные волосы у корней, и, невидимо для другого, морщит нос и кривит губы в бессилии.       — Да ладно тебе, — Джисок убирает руки Сынмина от его волос и кладёт туда свою ладонь, ероша серые пряди. — Напиши ему сейчас, извинись, скажи то, что думаешь. Я буду рядом.       — Такое по переписке не выясняют!       — Я что-то сомневаюсь, что ты сможешь вживую ему всё сказать, — он подвигает свой стул к чужому и садится вплотную, плечом к плечу, — да и увидитесь вы только на учёбе.       — Да, но… Я не могу так. Что я ему напишу?       — Мне диктовать тебе или чё?       — А ты часто в любви признаёшься?       — Я люблю тебя, бро. Доволен? Начиная с сегодняшнего дня, по статистике — раз в день.       — Да это же друго…       — Что вы тут обсуждаете, педики? — из-за двери выглядывало довольное лицо младшей сестры Гаона.       — Так, ты подслушивала что ли?! Иди отсюда!       — Да я попить пришла, а вы тут в любви друг другу признаётесь, голубки.       — Пей и вали. Вон, молоко стоит.       — Ты один, молокосос, тут молоко пьёшь.       Девушка неспешно рассматривает содержимое небольшого холодильника, косясь на пристальный взгляд брата, и, показав ему язык, берёт стеклянную бутылку газировки. Она уходит, бубня себе под нос, чтобы были потише ночью.       — Извини за неё, — Джисок, поправляя непослушные волосы, снимает очки и потирает костяшками пальцев глаза.       — Да я привык, — О смеётся, чуть расслабившись, но нога под столом не переставала дёргаться. — Некоторые вещи не меняются.

***

      — Вот и мы опять встретились в одной кровати, — твердит Квак, ложась рядом с одноклассником, что припал спиной к холодной стене, освобождая место.       Сынмин пялился в неяркий экран телефона, приняв как должное уставившегося на него парня рядом. Подушка Джисока оказалась выше, и он мог видеть чуть подсвеченное белым диалоговым окном задумчивое лицо.       Пальцы всё метались по стеклу в одной и той же последовательности, а взгляд был прикован к значку «в сети» у фотографии профиля Чонсу. На ней был какой-то уличный кот: рыжий и грязный.       — Ага, целоваться будем? — Од спрашивает, не отрывая глаз.       Квак резво вскакивает, словно ждал этого предложения много лет, и касается губами чужой растрёпанной макушки, на что тот фыркает, отбиваясь.       Гаон ложится под боком, развернув друга на спину, что позволило бесстыдно пялится в гаджет.       — Может всё-таки напишешь? — он не унимался.       Сынмин лишь тяжело вздыхает и бьёт по своему лбу телефоном, откидывая его в ноги.       Жалость к самому себе давит на грудь, сердце отдаёт ритмами в виски, в забитую черепную коробку, которой хочется биться о стену сбоку, насколько он беспомощный.       Настолько отвратительный, что не может извиниться за собственный проёб. Правильные слова не находятся, а просить помощь у друга… Опять? Он и так до сих пор ему по гроб жизни обязан за всё, что он для него сделал, а тут он опять со своими проблемами без приглашения заваливается в чужой дом, комнату, кровать и как ни в чем не бывало самобичуется, сворачиваясь калачиком до дрожи в ногах в приятные объятия.       — Я слишком часто вспоминаю наши отношения раньше, — в безмолвии проносится сиплый голос гостя, разбиваясь на мелкие пьянящие осколки, будто от бутылки с алкоголем, пронзая чужое сердце искренностью в тоне.       — Я тоже, — Сынмин тычется носом тому в шею, прекрасно зная, что ему позволено так делать.       Многие вещи и правда не меняются. Лояльность и доброта Джисока, его вылупленные блестящие глаза, запах молочных коктейлей и выпечки вынужденной сожительницы. Всё та же полусломанная кровать и эта древняя футболка, пропахшая уже им и табаком, когда-то она пахла Сынмином и Гаон с гордостью её носил. Родной сердечный ритм, который чувствуется рукой и отдаёт в ухо пульсацией на шее. У Гаона стук другой, более звонкий, тогда же как у Чонсу был приглушённый, неяркий, но мелодичный.       Квак робко зарывается пальцами в крашеные сухие волосы, пропуская их сквозь, совсем легко оттягивая, и припадает ладонью к корням вновь.       О чувствует что-то домашнее, уютное и бесценно близкое. Вся атмосфера чужой квартиры, ощущение дорогого душе человека рядом, звуки песен девчачьей кей-поп группы за стеной и бархатное сопение над ухом.       — Я очень ценю тебя, Джисок… Но в Чонсу я влюбился как идиот, ты сам видишь. Я всю жизнь буду благодарен тебе за все твои поддерживающие слова и действия. За все моменты, что был рядом и не отворачивался от меня. Я правда многим обязан тебе… Ты был первым, кто видел мои подлинные эмоции, первый, кто полюбил меня и до сих пор остаёшься со мной, пусть сейчас и не так близко, как я бы хотел…       — Од.       — Я рад, что ты можешь чувствовать себя хорошо и без меня, но мне долго было сложно смирится с тем, что я разрушил столь близкое для меня общение…       — Сынмини.       — Ты сразу нашёл общий язык с Чонсу, и мне было больно на это смотреть. Вы с первых дней будто лучшие друзья, маячили тут и там, чуть ли не под руку ходили, и я очень завидовал, даже когда мы провели вместе с ним выходные, а вы просто говорили, мне было неприятно, потому что я хочу видеть его счастливым рядом с собой, а не с кем-то ещё, но, если это ты, я буду только рад…       — Сынмин, хватит! — Гаон отстраняет его от себя, вынуждая сесть на постель, заглядывает в грустные карие глаза, засматриваясь и утопая в этом океане миллиона сожалений. — Я тебя тоже ценю, правда, но… Я хочу, чтобы с Чонсу вы решили всё сами. Чтобы ты сам взвесил все варианты и принял решение, — он по-товарищески сжимает его плечи в поддержке.       — Не знаю, хватит ли мне сил… — он опускает голову.       — У тебя ещё целое завтра до понедельника и… Хэй, — юноша обратно поднимает чужие утерянные глаза, придерживая того за подбородок, — я рядом, хорошо?       Слова слишком наигранные, тон не кажется правдоподобным. Од это так часто слышал, а в итоге всё равно остался один, и доверять этому опять не хочется. Хочется доверять другому.       Но он доверяет Джисоку что бы не случилось. Сколько бы лет не прошло, он всегда будет уверен в его словах до последнего, как бы не было больно осознавать, что это ложь, лишь для того, чтобы успокоить. Или ему это всё кажется под пеленой горячих прозрачных слёз, что стекают к подбородку, моча чужие пальцы.       — Ты рядом только тогда, когда у меня проблемы.       — А разве на что-то другое я ещё способен?       Протест перекрыл глотку, заставляя чуть ли не захлебнуться собственными словами и слезами, что продолжали бесконтрольно течь из пылающих горькой жизнью глаз.       — Что за чушь… Ты самый лучший парень, которого я знаю, и это всё далеко не из-за твоей постоянной поддержки и желания всем помочь… — приятные слова тяжело говорить, они встают колом в гортани и беспощадно колют. — Ты сам по себе удивительный и прекрасный…       — Приятно знать, что ты теперь так обо мне думаешь, — Квак кладёт руки на контур чужого заплаканного лица и аккуратно смахивает слёзы, что не успели закончить свой путь. — Но... это уже не так важно, — он улыбается.       Улыбка кажется до боли натянутой и неприятной, а в глазах еле виднеется влага сквозь собственную пелену.       — Давай спать? — брюнет убирает руки от содрогающегося от истерики тела. — На свежую голову проще думать.       О кивает, шмыгая, и в полной опустошённости и слабости валится на постель, засыпая с мокрыми глазами, переплетёнными руками и под чужую симфонию вздохов.       Домой Сынмин вернулся только поздно вечером в воскресенье, и то, только потому, что была надобность идти в школу как никогда раньше.       Мать никак не отреагировала на то, что сын вернулся домой спустя почти два дня, ну как обычно. После сильных ссор в доме ощущается намного спокойней, но это лишь до следующих вздоров.       Чонсу он так и не решился излить душу безэмоциональным текстом. Он просто слишком боялся. У него просто слишком сильно тряслись руки, и пальцы не попадали по клавиатуре, лишь от одной мимолётной мысли, что придётся писать, и другого выхода найти нельзя.       Но он его нашёл. С ужасной болью в груди, от которой, он думал, не сможет говорить.       Класс пустовал, соединяя в тусклом освещении тени двух сидящих в конце класса силуэтов в один. Погода пасмурная, и почти ни черта не видно, горят лишь множество свечей на учительском столе. Опять перебои электричества в плохую погоду, и приходится учится как в прошлом веке. При свечах, блять.       Сейчас одна из перемен. До этого они с Кимом не поздоровались, да даже в сторону друг друга не смотрели, хотя Од был уверен, что тот периферическим зрением глазел на него. Осуждающе, обиженно или ожидающе — неизвестно. Он размышляет так, словно сам не пялился на одноклассника украдкой.       — Чонсу, — не разворачиваясь, зовёт его О, продолжая нещадно трясти между пальцев ручку.       — М? — от простого звука сердце уже упало ниже положенного места, продолжая работу в желудке.       — Нам нужно поговорить. Пошли в туалет.       Шорох чужой одежды раздаётся эхом в голове вперемешку с ритмом, бьющим в голову, отчего она уже болела.       — Пошли, — юноша покидает класс, и Сынмин еле пришёл в себя, не поспевая за ним.       В небольшом, ещё более тёмном помещении, холодно. Всё дрожит не только от пробирающего мороза, но и волнения. Од, конечно, знает, что говорить, в какой последовательности и даже с какой интонацией. У него было время подготовится. Но тремор всё не покидает организм, и, как только Ким закрыл за собой хлипкую дверь, всё лишь приумножилось, и бывалая уверенность расщепилась в напряжённом воздухе.       Тихо. Никого нет.       В давящей тишине санузла подошва чужой обуви застучала по кафелю прямиком к нему, возвышаясь величественной фигурой над поникшим, скрючившимся юношей у окна.       — Я тебя слушаю, — тон Чонсу серьёзный с нотками обиды.       От голоса, отдающего вибрациями по стенам и пульсацией в дрожащее тело, всё сильнее сворачивается и к чертям разъёбывается о бетон этого обшарпанного туалета с парой кабинок и перманентным шлейфом табака.       Собственное «я» отказывается слушаться, не повинуясь, почти как тогда.       Руки трясутся, но Од хочет дотронуться до манящего мягкого зелёного кардигана, что закрывал яркими красками скучный пиджак, в котором парень пришёл по причине плохой погоды. Но в ответ на это действие слышится стук невысоких каблуков, отходящих от намеривающей коснуться запястья руки.       — Не надо меня трогать, — голос, к счастью, не сорвался, просто грубый.       Боится… Боится?       И правда. Губы поджаты, а томный взгляд забегал вдоль синеватых из-за пасмурной погоды стен.       — А… Прости. Я… Я хотел извинится за субботу, — наигранный мягкий ровный тон. Совсем не озабоченный чужим состоянием и мыслями. Всё это игра для самого себя, чтобы попросту было легче. Но что-то вот ни хуя не легче.       — Извинился? Я свободен? — резко, но что ещё на это ответить.       О прекрасно понимал, чего от него ждут. Он сам от себя это ждал. Очень, очень долго. Ужасно долго думал, страдал, представлял. Всё уже доводило до белого каления. Только вспомни он вновь то выражение лица Чонсу, сразу становилось больно, и кровь в венах текла быстрее от агрессии к самому себе. Идиот, как он мог.       Буквы не соединяются в предложения в пустом сознании, что совсем не функционирует рядом с предметом обожания. Сынмин в шоке, как не упал ему в ноги сразу же, вымаливая прощение на коленях. У него ещё есть достоинство. Наверное. Очень вряд ли, но ему так проще думать. Думать, что он контролирует ситуацию, а не она его.       — Нет, слушай… — начал вновь О, но светлые брови сведены к переносице, а губы чуть надуты. Он как ребёнок, хотя ситуация совсем не детская. — Я правда очень сожалею, что так сделал. Это было неправильно и отвратительно.       — Ладно, перестань, я тебя понял, считай забы…       — Это ещё не всё, — он гулко сглатывает и выдыхает накопившийся в лёгких воздух.       Сейчас бы закурить. И, как назло, кругом витает этот запах. Несколько тяжёлых вдохов сопровождались эхом и выжидающими глазами.       — Мне сносит голову от одного твоего присутствия. От той поддержки и заботы, что ты мне даёшь. Если я неправильно всё считал, то скажи прямо. Я влюбился в тебя, как последний идиот, и я такого раньше не испытывал! Я не знаю, правильно ли я чувствую, правильно ли поступаю… Я ничего не знаю! Я знаю лишь то, что единственное место, где мне комфортно, — рядом с тобой. Мне правда жаль, что я сделал такую глупость, я пойму твоё отвращение и… И…       Его сейчас понесёт. Он скажет всё, что думает, всё что может позволить себе думать в его сторону. Как он к нему привязался за какие-то две недели, влюбился, сделал глупости и места себе не находил, разлагаясь в самоуничижениях и пустой чужой поддержке.       — Ты мне тоже нравишься, — он отрезает чужой монолог, давно всё поняв.       — У нас всё-таки взаимно! — Од вновь пытается приблизиться к однокласснику, но тот вновь отрешённо отходит дальше. Поняв в чём дело, становится неприятно от себя.       — Да, из-за Джисока я снова смог понять чувство влюблённости… В смысле! Не из-за него, а благодаря… Блять! — тело во всю сковано и неловко, но мимика и голос противоречат этому всему, заставляя непроизвольно улыбнуться.       Столько много чувств было смешанно в двух юных телах сейчас воедино. Хотелось истерично рассмеяться или взахлёб разрыдаться, упав от бессилия на холодный пол. Счастье и куски понимая необратимого впились в убитое сотнями тревожных ночей сердце. Это то самое чувство, что мерзко испытывать, но и — до подкошенных ног и разбитых в кровь коленей — славно.       — Ты… Ты мне правда нравишься, — с испарившейся уверенностью начинает Ким, уставившись глазами в кафель, — ты меня сразу зацепил чем-то. Я так и не понял чем, но, кажись, просто всё то, что делает тебя тобой, мне и запало в душу, и…       Шорох и чертыханья из дальней к ним кабинки прерывает, заставляя остолбенеть в тихом ужасе. Здесь всё-таки кто-то был.       — Вы продолжайте, продолжайте. Я уже ухожу, — Гониль с окурком в зубах и одиночным канделябром выходит из укрытия, оценивая сквозь мутные очки сконфуженных парней.       — Так, эй! Стой! — вопит Сынмин, уже во всю готовясь ринутся за старостой.       Тот понял свою недобрую участь сразу же и изъявил скорость ретироваться как можно дальше отсюда, но Од бегает быстрее, и в пустом коридоре, под угрозами физической расправы, Ку поклялся никому не говорить всё, что ему довелось услышать.       Пока эти двое валялись на полу, имитируя подобие драки, Чонсу невольно улыбался, смотря на то, как признавшийся ему в чувствах пытался отстоять свою честь, и наблюдал за растекающимся, моментально застывающим от холода воском на полу.       Пасмурные тучи сдуло, ослепляя дневным солнцем пыльные проёмы, где трое пообещали не распускать язык.