full of dreams

Хван Хёнджин. Существовали лишь две вещи, о которых я почти никому не рассказывал. Первая – я страдал от бессонницы. С тех пор, как мне исполнилось тринадцать. В двадцать два года я обратился к психологу, чтобы как-то исправить это. Он сказал мне, что я не смогу уснуть, даже если от этого будет зависеть моя гребаная жизнь. А затем предложил встречаться дважды в неделю. Но через месяц я отказался от этой затеи. За это время отсутствие сна стало частью моего существования. Несколько ночей подряд я не смыкал глаз ни на минуту, а затем отключался на день или два, чтобы восстановить силы. Я даже научился контролировать это. Иногда, уходя из офиса поздним вечером, я шел не домой, чтобы до утра ворочаться в кровати, как наркоман без дозы, а в круглосуточный тренажерный зал. После чего отправлялся в пустую квартиру и читал до утра какой-нибудь триллер – новинку-бестселлер, о котором все говорили, или автобиографию известного человека, который не вызывал у меня отторжения. Иногда я цеплял и приводил домой девушек. Иногда мы трахались. А иногда даже разговаривали. Я не возражал против болтовни с девушками, с которыми делил постель. Но звал я их к себе не за этим. Я выработал свои правила и никогда их не нарушал. Никаких ужинов. Никаких свиданий. Никаких походов к ним домой. И абсолютно никаких гребаных разговоров в кровати. Либо так, либо вообще никак. И если они передумают, то знают, где меня найти. Утром я одевался, брился и отправлялся на работу. Я понимал, что рано или поздно отключусь. Но с годами стал все лучше и лучше предугадывать, когда точно это случится. Да, это не облегчало мне жизнь, но зато помогало переносить бессонные ночи. Второе – вопреки расхожему мнению, я умел любить. Считал ли я любовь сентиментальным, банальным дерьмом? Да. Но в глубине души осознавал правду. Я не был монстром, психопатом или долбаным социопатом, как моя мачеха. Я умел любить. И всегда любил. Своих друзей и клуб «Рэйдерс». Любил юриспруденцию и момент скрепления выгодной сделки рукопожатием. Любил путешествия, спорт, секс. Черт побери, да я обожал трахаться. Я посмотрел на Слугу. Игнорировать его оказалось нелегко, хоть он и спал. Но при этом так близко. Его лицо всколыхнуло во мне весь тот беспорядок, который я старался обуздать, участвуя в «Вызовах». Его губы молили завладеть ими и не одним способом. Как и его тело. Но я не мог… если только это не произойдет на моих условиях. Я попытался сосредоточиться на сделке по слиянию фармацевтических компаний. Попытался поработать, но заметил, как он дрожит во сне, а нежная кожа на его ключицах и шее покрылась мурашками. Повернувшись к экрану, я вновь попытался сконцентрироваться на работе. Но продолжал украдкой поглядывать на него. И при этом старался успокоить бурлящую в венах кровь, которая вскипала каждый раз, когда он оказывался рядом. Через какое-то время я сдался и укрыл Слугу одеялом. А затем минут сорок наблюдал за тем, как он спал. Сорок гребаных минут. Вразрез собственным же правилам. Но что самое ужасное – мне хотелось наплевать на них. Из-за него. Я пытался утихомирить свой член. У меня отсутствовала хоть какая-то гарантия, что он попадет в мою постель. Можно увезти парня от родителей, но строгое воспитание перебороть трудно. Я не сомневался, что, даже прожив столько лет в Нью-Йорке, он так и не стал пользователем сайтов знакомств и не прыгал из кровати в кровать к случайным незнакомцам, пытаясь зализать душевные раны. К тому же он, казалось, ненавидел меня так же сильно, как я его. Последнее, но не менее важное, – я понимал, что вот-вот с головой окунусь в вонючее и мерзкое дерьмо, касающееся моей семьи. Поэтому не имел права отвлекаться. И все, чего мне хотелось, – получить от него столь необходимую мне помощь и, возможно, несколько раз отыметь. А затем отпустить. Прекратить все общение. Мы приземлились, когда солнце пряталось за горизонт, рассекая последними золотыми лучами светло-пурпурное, как его волосы, небо. Когда я под руку с парнем, которого выгнал отсюда десять лет назад, наконец выбрался из аэропорта, то ощутил витающий в воздухе запах многообещающего приключения. Клифф, водитель моей семьи, стоял, прислонившись к черному лимузину у тротуара рядом с выходом из пункта выдачи багажа международного аэропорта Сан-Диего. Увидев нас, он поспешно забрал сумку у Слуги – я отправил свои вещи напрямую в Тодос-Сантос – и спрятал ее в багажник лимузина. Он рассыпался в любезностях, на которые я не потрудился ответить. Феликс последовал за мной, осматриваясь по сторонам и наслаждаясь видом, от которого порядком отвык. Да, насколько мне известно, он навещал родителей несколько лет назад, когда я жил в Лос-Анджелесе. И только. Весь путь до особняка отца он молчал, предоставив мне время упорядочить мысли и успокоить сердцебиение. Клифф тоже держал язык за зубами, скорее всего, вспомнив, что я не отличаюсь болтливостью, в отличие от моей мачехи. Так что я даже не потрудился поднять разделяющее стекло. В итоге Слуга всю дорогу смотрел в боковое окно, делая вид, что меня нет рядом. Эти выходные имели очень большое значение. Я планировал наконец рассказать отцу о своих планах. Слуга ни слова не сказал об одеяле. А я не стал упоминать, как едва не взорвался мой гребаный мозг от этого жеста. Такого незначительного. Но так сильно повлиявшего на мое настроение. Когда мы оказались в гараже на восемь машин, расположенном за домом, Клифф вытащил его сумку из багажника. – Думаю, мне лучше пойти к родителям. – он указал большим пальцем в сторону квартиры прислуги. – Я очень давно их не видел. – в его голосе звучали обвиняющие нотки, явно намекающие на того, кого он считал виновным в этом. – Надеюсь, мама уже не на вашей кухне. Ох, а мне вообще можно заходить в дом? Еще одно обвинение. Эй! Это не я поселил их в квартире для прислуги. Честно говоря, я бы выделил им комнаты в доме, учитывая, что там практически никто не жил. Но Моника была хреновой высокомерной гордячкой, вот только в это никто не верил. Моника редко показывала свое истинное лицо. – Я зайду за тобой в восемь. – Утра? – Нет, вечера. У меня срочная встреча с моим адвокатом. И мне необходимо, чтобы ты все записал. На самом деле я звал его не для этого. Я надеялся поговорить с ним обо всем в самолете, но он заснул. Иногда я забывал, что другим людям необходим сон. В среднем человек проводил во сне двадцать пять лет своей жизни. Но ко мне это не относилось. Добрую часть отведенного на это времени я бодрствовал. Меня подмывало разбудить его в самолете, но Слуга выглядел настолько разбитым, что мне показалось, он не поймет и половины того дерьма, которое мне необходимо ему рассказать. А это очень важно. Но, судя по вежливой улыбке, появившейся на лице Феликса, мое объяснение успокоило его. Видимо, он уже чувствовал себя намного комфортнее рядом со мной. И от этого мне стало его жаль. – Значит, я успею поужинать с родителями, а потом буду ждать тебя. Прижав сумку к груди, Слуга неторопливо прошагал по тропинке, ведущей к квартире рядом с гаражом, где он раньше жил. Я же направился к железной двустворчатой входной двери неприветливого особняка. Но прежде чем завернуть за угол, я напоследок бросил взгляд в его сторону. Феликс уже стоял у двери родительской квартиры. Когда та открылась, он с радостным визгом прыгнул в распростертые объятия матери. Его отец захлопал в ладоши и засмеялся. А через мгновение все трое уже смеялись от радости и заливались слезами. Когда я распахнул входные двери своего дома, меня никто не встретил. Лишь тишина. Но это не стало для меня неожиданностью. Мачеха, наверное, уже укатила в Кабо со своими друзьями. Спасибо. А отец, скорее всего, лежал наверху, в своей постели, доживая остаток дней после третьего сердечного приступа за последние пять лет. Но в этот раз его холодное, злобное сердце проиграет битву. Смерть. Такая обыденная вещь. Все умирали. Ну, в свой час. Но почти все боролись с ней. К несчастью для моего отца, у него оказались безмолвные враги, которые таились в темноте. И одним из них оказался его собственный сын. Отец так старательно пытался избавиться от моей матери – и так обрадовался, когда она, наконец, скончалась, – что позабыл, что и его время когда-нибудь наступит. И это произошло с небольшой помощью матери-природы. Карма прекрасно работала. Для шестидесяти восьми лет отец находился в прекрасной форме. Он хорошо питался, играл в теннис, гольф и даже отказался от сигар. Но иногда работу святых приходится выполнять другим. Пришло время поквитаться за смерть Мэри Хван. Эйден Райлер уже давно умер. Сэйм Хван-старший вот-вот отдаст богу душу. И в жизни Моники Райлер Хван не останется ничего, за что она могла бы ухватиться. Ничего. – Папа? – замирая в холле, крикнул я. Но ответа не последовало. После третьего инфаркта он стал еще слабее, чем прежде. И всему виной инсульт, который он перенес после второго сердечного приступа. Отныне перемещаться по дому ему помогали медсестры, а сам он практически перестал разговаривать. Разум его не покинул, только речь подвела. Как и способность двигаться. Отец едва ли мог пошевелить пальцем, чтобы указать на то, чего он хотел или в чем нуждался. Когда-то он считал мою мать-инвалида обузой, на которую приходилось много тратиться… а теперь он сам стал обузой для Моники. Что посеешь, то и пожнешь. Я поставил чемодан посреди огромного темного вестибюля – шторы в этом доме никогда не открывались – и поднялся по лестнице. – Я иду к тебе, папа. Я собирался поговорить с ним в последний раз. И в последний раз притвориться, что мне насрать. Но когда я вошел в его комнату, там никого не оказалось. Отец редко выходил из своей спальни, когда бывал дома. Медбратья, Джош или Слэйд, иногда отводили его в библиотеку, но, если и там его не окажется, значит, он отправился в больницу. Снова. Я спустился в библиотеку, но никого там не нашел. Я подошел к дубовому столу и провел по нему ладонью. Когда-то эта комната была самой любимой у мамы. И мы много времени проводили здесь вместе. Мы рассаживались на разных уголках дивана и молча читали книги, время от времени обмениваясь взглядами и ухмылками. Мне было всего шесть лет, когда у нас появилась эта традиция. Разделенное молчание. Любовь к книгам. Даже после автокатастрофы, когда ее частично парализовало, мы продолжали делать это. Только она больше не сидела на диване. Но я веселил ее, читая вслух «Маленьких женщин» Луизы Мэй Олкотт или «Грозовой перевал» Эмили Бронте. Стоило ли говорить, что я предпочитал книги другого жанра. Но эта улыбка… ее улыбка определенно стоила моих мучений. Когда она умерла, Моника и папа забросили комнату. А потом Эйден Райлер, брат-близнец Моники, стал использовать ее для совершенно других поводов. Чтобы тут избивать меня. Наверное, мне следовало возненавидеть эту комнату, особенно после того, что Эйден творил здесь со мной. Но, оказавшись в этом месте, я всегда возвращался в прошлое. И стоило мне переступить порог библиотеки, как в памяти всплывала заботливая улыбка мамы, проливающаяся бальзамом на мою израненную душу. А не то, как Моника запирала меня здесь, а Эйден дубасил меня кулаками, с надетыми на пальцы перстнями, пока моя грудь не покрывалась синяками и ссадинами. И не то, как она лгала о произошедшем, когда ее брат отхлестал меня ремнем так, что ноги покрылись рубцами и кровоподтеками. Опустив голову, я уставился на свои руки, которыми упирался в столешницу. Эту позу я прекрасно знал. Именно так мне приходилось стоять, пока они истязали меня. Ладони сотрясала мелкая дрожь, так хорошо знакомая мне. Скоро я отключусь, провалюсь в забытье, которое настигнет меня и потребует расплаты за часы бодрствования. Но сначала мне предстояло заручиться помощью Слуги в своих планах относительно завещания, а также сообщить о нем Бан Чану прежде, чем он узнает об этом от собственного отца. Я достал сотовый из кармана брюк и, набрав его номер, включил громкую связь, а затем опустил телефон на стол. Чан ответил мне после третьего гудка. – Ты отправил ко мне Сью! – вместо приветствия выпалил он в расстроенных чувствах. Я прислонился к столу. – А что тебя так огорчило? Мне показалось, ты ее трахаешь. Поэтому я решил, что тебя это обрадует. – Ну да… я ее трахаю. Вот почему ей совершенно не понравилось, как я пожираю киску другой на твоем рабочем столе. Я нахмурился. Из-за подобных высказываний я чувствовал себя намного лучше, что встал между ним и Слугой. Как он вообще мог начать встречаться с таким дерьмовым парнем, как Крис? Или Минхо? Или я? Мы все были скроены из одних и тех же эгоистичных побуждений. Я покрутил губу между пальцами, борясь с желанием сжать челюсти. – Ты подписал с ней нестандартный контракт, даже не посоветовавшись со мной. Что за дерьмо творилось у тебя в голове, придурок? – Да ничего там не творилось. Но могу рассказать, что происходило под столом, когда я это делал. На другом конце трубки явно слышалась ухмылка. Я вздохнул и покачал головой. – Я припомню тебе это, когда мы в следующий раз соберемся на нашу ежемесячную встречу. – Ну напугал, сейчас в штаны наложу. – Чан фыркнул с показным равнодушием. – И кто же тебе помогает в Нью-Йорке? Ты же уволил болтливую дьяволицу, которая здесь работала. Я видел вчера, как она собирала вещи. Тиффани, моя бывшая помощница, на работе вела себя как настоящая стерва. Не со мной, конечно, но остальные в офисе ненавидели ее. Почти так же сильно, как ненавидели меня. А это о многом говорило. – Я нашел другую помощницу. – Даже не сомневался в этом. – он рассмеялся. – Дай угадаю. Это старая, но опытная седоволосая карга, которая расставила по всему столу фотографии своих внучат? Его слова отдались эхом от кафельной плитки ванной, а затем раздался скрип «молнии» и журчание мочи. Типичный Крис. – Вообще-то мой новый помощник – Ли Феликс, – сказал я и замер в ожидании его реакции. Но ее не последовало. Я не собирался подыгрывать ему. Но после двадцати секунд тишины понял, что должен что-то – хоть что-то – сказать. – Эй, ты там? Но в ответ услышал гудки. Бан Чан повесил трубку. Сукин сын.