full of dreams

Ли Феликс. Я переоделся в более приличную одежду и угостил своих родителей ужином в ресторане на пристани. Мы заказали бутылку вина, которое я смог себе позволить благодаря своей приличной зарплате, а затем закуски и первые блюда. Мама с папой рассказали мне о своей жизни, которая, как ни странно, стала намного спокойнее и приятнее. За Сэмом-старшим ухаживали сиделки. Я даже и не предполагал, что он настолько плох. А Хван Моника редко появлялась в особняке, потому что надолго уезжала в путешествия. Ресторан находился на яхте под названием «Ла Белль» и выглядел, на мой взгляд, немного причудливо, но родители сами выбрали это место. Я никогда бы сюда не пошел. Все в городе знали, что Хёнджин с друзьями подожгли «Ла Белль», когда учились в выпускном классе, но никто не знал почему. Здесь подавали хорошую еду, а скатерти выглядели такими белыми, какие обычно показывали в рекламе порошка «Tide». Так что я не собирался жаловаться. А набивал живот едой и вином, не забывая улыбаться. Ведь ужин был отвлекающим маневром к причине моего появления здесь. Что я вернулся в город лишь из-за него. И он представлял опасность. – Ты теперь работаешь на Сэма-младшего? – мама многозначительно улыбнулась, что мне совершенно не понравилось. За многие годы трудной работы и поедания жирной домашней пищи, которую она никогда бы не приготовила своим работодателям, ее тело располнело, но внутри мама оставалась все такой же прекрасной. – Расскажи нам об этом. – Да тут нечего рассказывать. Ему понадобился помощник, а мне работа. И он, оказывается, не забыл обо мне с тех пор, как мы учились в старшей школе, – осторожно объяснил я. Мне не хотелось лгать им и называть его «старым другом». А еще я не стал упоминать тот факт, что Хёнджин попросил о какой-то сомнительной услуге. Что строил в отношении меня не совсем приличные планы. Что уже дважды угрожал мне увольнением. И я определенно не стал говорить о том, что он намеревался трахнуть меня на стеклянном столе в своем стеклянном кабинете у всех на виду. – Он привлекательный мальчик. – мама одобрительно щелкнула языком, а затем сделала щедрый глоток вина. – Удивительно, что он еще не нашел себе жену. Но, думаю, именно так и бывает, когда ты молод и богат. Ты можешь позволить себе быть избирательным. Я внутренне содрогнулся. Мама восхищалась богатыми людьми. В отличие от нас с Рэйчел. Потому, возможно, что нам довелось посещать Старшую школу Всех Святых, где мы с лихвой вкусили презрение и снобизм богатеньких одноклассников. Даже после отъезда из Тодос-Сантос мы еще долго ощущали эту злобу. – А мне никогда не нравился этот парень, – неожиданно встрял папа. Я резко повернулся к нему. У Хванов папа работал разнорабочим, но чаще всего на улице. Чистил бассейн, ухаживал за садом, чинил то, что ломалось, и менял то, что требовалось заменить. Его волосы уже давно поседели, на лице появились морщины от постоянного пребывания на солнце, но тело оставалось мускулистым и подтянутым. И он впервые сказал что-то плохое о Хёнджине. – Почему? – с притворно-беспечным видом спросил я, пока наливал себе еще один бокал вина. К моменту возвращения домой я уже буду навеселе, но меня это не сильно волновало. – Он источник неприятностей. А то, что он творил, пока жил здесь… я никогда этого не забуду. Папа сжал губы с таким неодобрением на лице, что у меня сжалось сердце. Я знал его. И он редко плохо отзывался о ком-то. Если ему не нравился Хёнджин, это означало лишь одно – он грубил и папе. Мне хотелось побольше расспросить об этом, но я понимал, что вряд ли получу ответы. Папа не станет это обсуждать. Я оплатил счет, хотя родители пытались воспрепятствовать этому, а затем папа отвез нас домой. Моя комната нисколько не изменилась за последние десять лет. Плакаты группы Interpol и фильма «Донни Дарко». Рисунок с цветами вишни, слегка поблекший от времени. Вот что мне нравилось в масляных красках – они старели вместе с тобой. Несколько совместных фотографий с Рэйчел. Комната прекрасно отражала мои подростковые годы. Не хватало только огромной картины, как Хёнджин гнобит меня, пока я не сломаюсь. Я плюхнулся на кровать с розовым одеялом в цветочек, которое сшила мне бабушка, и погрузился в полудрему, вызванную алкоголем… Но ее прервало появление хмурого Хёнджина в костюме и с пугающим до чертиков выражением на лице. Он так и не научился стучаться. И это прекрасно отражало наши отношения. Мне требовалось разрешение, чтобы войти на его территорию, а он врывался на мою без предупреждения. И то, как мы встретились в баре «У МакКоя», – еще одно тому подтверждение. – Пора, – засунув руки в карманы, сказал он и отвернулся в сторону. Мне показалось, что Хёнджин был чем-то взволнован. И даже больше обычного. Все еще приходя в себя после сна, я сел на кровати и схватил сумку с прикроватной тумбочки. Во рту пересохло от того, что я выпил много алкоголя и при этом не так много съел. Пока я шел к двери, Хёнджин даже не шелохнулся. Просто уставился на меня, как психопат, как равнодушный богатый придурок, смотрящий на меня как на свою добычу, но так и не решивший, достаточно ли я хорош, чтобы мною полакомиться. А я так и оставался сыном прислуги, которому хотелось, чтобы он либо полюбил его, либо оставил в покое, но главное – перестал мучить. Я склонил голову набок, отказываясь протискиваться мимо него, чтобы не допустить случайного прикосновения. – Может, пропустишь меня? – проворчал я. Хёнджин обвел меня медленным, ленивым взглядом и вернулся к моим глазам. На его лице появилась легкая улыбка, как бы говорящая: «Заставь меня, Слуга». Да пошел он. Я и с места не сдвинусь, пока он не уберется отсюда. – Помнишь, Бан Оливера? – спросил он. Конечно же, помнил. Это отец Криса. Адвокат по бракоразводным процессам, который брался за громкие дела. Человек, который всегда смотрел на меня с теплотой, когда я встречался с Чаном. Он вел себя учтиво. И мило. Как и его сын по отношению ко мне. Я молча кивнул. – И что? – А то, что именно с ним мы сейчас увидимся. И мне нужно, чтобы ты поскорее пришел в себя. Ты что, пьян? Это уязвило меня, но я выгнул бровь и натянуто улыбнулся. – Хёнджин, пожалуйста. Давай все решим полюбовно. Подумай о детях, – поддразнил я. Но он не оценил моей шутки. Нахмурившись, он отодвинулся в сторону, позволяя мне выйти за порог. Я чувствовал, как его взгляд прожигает мне спину, а затем раздалось его тихое бормотание: – К дьяволу детей. Я готов все простить ради этой задницы.

***

Как только мы оказались в машине, Хёнджин поднял стекло, отделяющее нас от водителя и блокирующее все звуки. Я отвернулся к окну, в котором мелькали бутики, художественные галереи и спа-салоны, украшенные к Рождеству. Но сейчас главная улица сливалась в одно разноцветное пятно из гирлянд. Вот он, центр Тодос-Сантоса, где я собирал пустые воспоминания, как старые чеки. Я дыхнул на окно, а затем несколькими взмахами пальцев нарисовал на стекле печальное лицо женщины. А дождь, стекавший по стеклу, стал ее слезами. Тишина давила, машин становилось все больше, а дождь все усиливался, пока мы пробирались через центр города. Люди спешили купить еду и подарки или попасть на рождественский концерт. – Ты собираешься разводиться? – наконец спросил я. А затем повернул голову и посмотрел на Хёнджина. Его внешний вид вполне соответствовал образу богатого юриста по финансовым вопросам. Я же надел синее бархатное худи в ретростиле вместе с серебристыми брюками и ковбойскими сапогами. – В каком-то смысле да, – задумчиво произнес он, продолжая пристально смотреть в окно. Хёнджин ненавидел этот город. Как и я. Но если у меня находились на это причины – постоянные издевки, насмешки и травля, – то его-то тут практически считали королем. Так что меня удивляло его отношение. Как только его слова повисли в воздухе, сердце забилось сильнее. Он был женат? – Хочешь поговорить о ней? – тихо спросил я. Он усмехнулся и потряс головой. Я же закрыл глаза, чтобы не позволить его голосу проникнуть в мое сердце. Ему там не место. – Она заслужила подобную участь. Я собираюсь разорвать отношения с Моникой. Отцу немного осталось. И я хочу защитить свои активы и деньги от его жены-золотоискательницы. У меня в буквальном смысле отвисла челюсть. И именно в этот момент ко мне повернулся Хёнджин. Мы встретились взглядами. – Зачем? – выдавил я. У меня возникло нехорошее предчувствие, что это только малая часть истории. И еще более нехорошее предчувствие, что он втянет меня в эту войну. А я не мог позволить себе принять чью-то сторону. Ведь родители работали на Монику Хван. – Из-за завещания. Отец никому из нас не сказал, что в нем указано. Моника считает, что сможет оспорить его и доставить мне неприятности, потребовав часть состояния Хванов. Но какое бы дерьмо там ни понаписал отец, Монике придется поумерить свой пыл. – А чего она хочет? – уточнил я. Хёнджин пожал плечами. – Полагаю, все, что сможет получить. Особняк. Несколько объектов недвижимости в Нью-Йорке. Пляжный домик в Кабо. Несколько инвестиционных счетов, которыми управлял отец на протяжении нескольких лет. Он произнес это так небрежно, словно речь шла о сущих копейках. Но у меня просто не укладывалось в голове такое богатство. Мне в жизни не накопить и сотой доли этого. – Но разве этих денег не хватит на всех? Разве имеет значение, сколько миллионов у тебя на счету, тридцать или пятьдесят? – мне никогда не узнать ответа на этот вопрос на личном опыте. Хёнджин снисходительно посмотрел на меня, а затем на мгновение прикрыл глаза. Видимо, так он пытался сдержать свое раздражение из-за моих расспросов. – Речь идет о сумме больше, чем пятьдесят миллионов. Но даже если бы на кону стояли пятьдесят центов, она не заслужила и их. И это подводит нас к разговору о том, почему ты здесь. Как только он произнес эти слова, лимузин остановился перед прекрасно знакомым мне домом. Как и большинство зданий в Тодос-Сантос, дом, где вырос Чан, больше походил на особняк, но был все же немного скромнее, нежели дворец Хванов. К тому же он обладал определенным стилем. Ну, знаете, тем, который делает дом похожим на дом. Его наполняли краски, живопись и свет. Много света. Снаружи и внутри. Рождественские украшения. Конусообразная ель, олени и снежинки, освещенные гирляндами и завораживающие своей красотой. Увидев все это, мы на несколько секунд замерли и оба замолчали. Крис. Я редко вспоминал о нем, но если это и случалось, то только с нежностью. Он был хорошим парнем. Придурком, скрывавшим свои истинные чувства и мысли за широкой улыбкой. Шутником, шутом и клоуном. Я так и не разобрался, весельчак он или угрюмый. Умный или глупый. Амбициозный или ленивый. Он тщательно скрывал свое истинное лицо. И даже за учебный год, который мы провели вместе, я так и не понял, какой он на самом деле. К счастью, Бан Чан, судя по словам Хёнджина, сейчас находился в Лос-Анджелесе, так что я мог немного расслабиться. Мне не хотелось бы сегодня столкнуться со своим бывшим. И все же в глазах Хёнджина отражалась какая-то настойчивость, пока он пристально смотрел на меня. А я поймал себя на том, что сжимаю ноги и бедра, испытывая болезненное удовольствие от его пристального взгляда. – Я хочу, если это понадобится, чтобы ты сказал Монике, что готов дать показания в суде против нее. Что я рассказал тебе, как она старательно отравляла наши отношения с отцом. Что, желая избавиться от меня, она подговорила отца отправить меня в школу-интернат в Виргинии, а затем заплатила одному из учителей, чтобы тот выставил меня жестоким и неуправляемым. После этого она отправила ко мне своего брата Эйдена, который бил меня всякий раз, стоило мне выказать недовольство. А когда меня исключили из школы, ее брат приехал вслед за мной сюда и продолжил свои воспитательные методы. И все это время Моника твердила, что я сам причиняю себе боль. И это продолжалось годами. Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица и шеи, пока всматривался в его лицо. – Это правда? – судорожно сглотнув, выдавил я. – А разве для тебя это имеет значение? На протяжении многих лет я прокручивал в голове разговор, который подслушал возле библиотеки. И думал о человеке, с которым тогда разговаривал Хёнджин. Эйден. Я тысячу раз вспоминал ту сцену, и до этого момента считал, что тогда именно Хёнджин был хозяином положения. Сильным, уверенным противником. И мне с трудом верилось, что такой парень, как он, мог стать жертвой жестокого обращения. Неужели это происходило в действительности? Было ли хоть что-то из сказанного им правдой? – Никто не поверит, что ты мне все рассказал, – возразил я. – Мы никогда не были близки. – Но Цветок и Мрак были. – он впился в меня взглядом. – Директор Фоллоувилл хранит записи каждого пука, выпущенного в коридорах школы, пока она царствовала там. И у нее есть доказательства, подтверждающие это. Цветок и Мрак. Впервые за много лет он признал это, признал нас. И от осознания этого по горлу разлилась горечь. Мне всегда казалось, что, если мы будем откровенны друг с другом, все станет совершенно по-другому. Не таким… грязным. – Ты говорил, что мне не придется делать ничего противозаконного. А лжесвидетельство к этому никак нельзя отнести, Хёнджин. Оно совершенно точно незаконно. – Что ты знаешь о лжесвидетельстве? – Нам с Рэйчел очень нравится сериал «Закон и порядок». Так что я знаю достаточно, – пробубнил я себе под нос. С его губ сорвался тяжелый вздох. – Ну, за те деньги, что я тебе плачу, можно и под пули полезть, – возразил он. Но с тех пор, как мы столкнулись в баре «У МакКоя», мне больше не нравилось, как он смотрел на меня. Не потому что пугал, а потому что казался грустным. И я не мог этого вынести. Я испытывал физическую боль, когда замечал скорбь в его темно-карих глазах. – Кроме того, – продолжил он, – я не собираюсь доводить все до суда. Так что тебе не придется выступать под присягой и давать показания. Просто постарайся убедить Монику, что ты готов это сделать. Поверь мне, она не станет оспаривать завещание, если ты заявишь, что все знаешь. Так вот почему в помощники он нанял меня, а не кого-то другого. Ему требовался кто-то, кто, по мнению Моники, сможет узнать его достаточно хорошо, чтобы эта история казалась убедительной. Но на самом деле я ничего не знал. Хёнджин просил меня солгать. Я покачал головой и схватился за ручку двери. – С чего ты решил, что я стану лгать ради тебя? Что я сделаю это, даже будь это правдой? Он моргнул, а затем улыбнулся и открыл свою дверь. Из его глаз пропала печаль. Теперь они казались пустой, хоть и красивой оболочкой, как и весь он. – Потому что я так сказал, Слуга.