full of dreams

Хёнджин. Это случилось. Я отключился. После восьмидесяти четырех часов без сна тело, наконец, сдалось и провалилось в глубокий сон. Это произошло в моей старой спальне, едва я добрался до кровати. Я так и не надел футболку, по большей части потому, что мне нравилось, как Слуга смотрел на меня, пока я работал, а он читал. Но уже наступило утро, и вряд ли мне удастся проснуться в ближайшие часы, так что рано или поздно он поймет, что что-то не так. Люди не исчезают без причин посреди дня. Я проснулся через тринадцать часов. Наступил вечер, а из широкого коридора доносился шум. На мгновение возникла надежда, что это Слуга, но я быстро понял, что это не он. А Джош и Слэйд – медбратья, присматривающие за моим отцом. Они спорили, какая футбольная команда лучше: «ЛасВегас Рэйдерс» или «Нью-Ингленд Пэтриотс». И меня совершенно не радовало, что эти два ублюдка разбудили меня. Пройдя мимо здоровенных парней, я направился прямиком в спальню отца. Видимо, его выписали из больницы и перевезли сюда, пока я спал. И – сюрприз! – Моника так и не появилась. Наверное, отдых в Кабо для нее важнее, чем провести несколько недель рядом с умирающим мужем. Или дней. Тяжесть от происходящего давила на мои плечи, но ведь именно этого я и ждал так долго. Со своих двенадцати лет. А теперь пришло его время. Эйден уже сдох. А папа умирал. И скоро жизнь Моники потеряет смысл. Я оставил дверь открытой. Медбратья покосились в мою сторону, но продолжили перепираться в коридоре, эмоционально размахивая руками. – Привет, пап. Я улыбнулся и, засунув руки в карманы, прислонился плечом к стене, рядом с картиной Чарльза Эдуарда Дюбуа . Да, она вполне неплоха, но мне больше нравилась мазня Феликса. А сейчас и вовсе все внимание занимал открывающийся передо мной прекрасный вид. От человека, разрушившего мою жизнь, осталась лишь хилая оболочка. Он облысел и побледнел, тонкая кожа обвисла на шее, как у ящерицы, а из-под нее проглядывали вздутые вены. Я пошел в мать и совершено не походил на отца, что, как мне казалось, стало еще одной причиной такой жгучей ненависти ко мне Моники. «Не лги мне, сынок. Моника и Эйден никогда бы так не поступили», – сказал он мне, когда я показал ему свои шрамы. Мои раны. Мою боль. «Она запирает меня вместе с ним», – возразил я в миллионный раз. «Моника сказала, что ты сам это делаешь. Таким образом ты пытаешься привлечь внимание? Этого ты добиваешься?» Но я не пытался привлечь внимание. Мне хотелось другого отца. – Ну как ты там? – с ухмылкой спросил я у Сэма-старшего, прекрасно осознавая, что за моей спиной находились медбратья. Он заморгал, но ничего не ответил мне. Потому что не мог. А вот у меня накопилось много того, что хотелось высказать. Да, я осознавал, что мои слова могли добить его. Но меня это не волновало. – Прости, что приехал без предупреждения. Но у меня возникли вопросы насчет твоего завещания, которые я захотел обсудить с Оливером Бан. Папа считал, что мы с ним в хороших отношениях. В последнюю нашу встречу я даже притворился, что меня интересуют его дела и здоровье. Но настало время мести. Я прошел в его комнату и присел на краешек кровати, прекрасно понимая, что этот ублюдок не собирается обсуждать эту тему. Кто главный наследник? Неужели Моника? На кону стояли гребаные миллионы. Вся власть отца основывалась на деньгах. Используя их, он управлял своими женами, и благодаря им, по его мнению, заслужил мое уважение. Но он ошибался. Как и всегда. – Знаешь, мне будет интересно узнать, сколько ты оставил Монике. Ты никогда не раскрывал свои карты. И использовал богатство, чтобы удерживать власть. Держу пари, ты заставил ее подписать тот беспощадный брачный контракт задолго до того, как притронулся к ее сиськам. Да? – я хмыкнул и подмигнул ему. Отец ничего не ответил, он даже с трудом дышал. Да, все мужчины из семьи Хван получали юридическое образование и наслаждались женщинами… но при этом чертовски любили деньги. – Ха. Готов поспорить, ты посчитал это верным решением. По крайней мере, для себя. Но не для меня. Потому что тот факт, что ты убил маму, меняет все. Прикусив нижнюю губу, я выжидал его реакцию. До этого момента он и не подозревал, что я об этом знаю. Даже не догадывался, что я подслушал их с Моникой разговор еще до того, как все произошло. Глаза отца распахнулись, и в них мелькнула растерянность, а затем он беспомощно покосился. Вот только с того места, где расположились медбратья, все выглядело вполне невинно. Словно сын о чем-то разговаривает со своим отцом. «Ты уверена, что твой брат будет нем как рыба? Нельзя допустить, чтобы кто-то об этом пронюхал. Даже малейшее подозрение может стоить мне контрактов и репутации». «Малыш, в этом можешь не сомневаться». «Я не чудовище, Моника. Но я не хочу тащить этот груз до конца своих дней». Этот разговор состоялся через год после того, как мама серьезно пострадала в автомобильной аварии, приведшей к параличу. Тогда мне едва исполнилось девять лет, и я с трудом осознавал, что он означал. Я понятия не имел, к чему он приведет, поэтому запомнил каждое слово, произнесенное за дверью библиотеки, под которой подслушивал, пока не заполучил все кусочки головоломки. Но к десяти годам я уже во всем разобрался. А к двенадцати ощутил на своей шкуре. «Поверь мне, Эйден тебе поможет. И никто и никогда об этом не узнает, дорогой. Да и кто тебя осудит? Ведь твоя жена сейчас больше напоминает овощ». «Не знаю, Мон. Не знаю». «Детка, – промурлыкала она. – Ты же понимаешь, что не можешь с ней развестись, дорогой? Эта возможность упорхнула из твоих рук, когда она попала в аварию. Да и о чем тут можно думать? На мой взгляд, ты сделаешь ей одолжение. Она даже не может почесать себе нос». «А как же Сэм-младший? Что делать с сыном?» «А что с ним? – удивилась она. – Разве я недостаточно хороша для него? Поверь, когда подрастет, он едва ли вспомнит о ней». Я смотрел на человека, в которого превратился мой отец после того, как Моника со своим братом появились в нашей жизни. В тот день, когда Эйден впервые переступил порог нашего дома, меня там не должно было быть. Но экономка забрала меня из школы, потому что у меня поднялась температура… Я поднялся по лестнице и бросил рюкзак на пол в своей комнате, но вместо того, чтобы завалиться на кровать, захотел увидеть маму. Комната, которую она занимала, находилась на другом конце коридора и больше походила на больничную палату, чем на спальню. Мне хотелось прочесть ей стихотворение, которое я написал на уроке литературы, а затем приклеить его скотчем к стене, на которой красовалась уже целая коллекция. Но тут из ее комнаты вышел незнакомый мужчина. Он не заметил меня, и я открыл рот, чтобы окликнуть его и спросить, не он ли сегодня присматривает за мамой. – Вы должны находиться в своей постели, Сэм, – крикнула экономка с нижней ступени лестницы. – У вас температура. Пожалуйста, не беспокойте свою мать. Вы же не хотите, чтобы она заболела. Мне так и не удалось прочитать ей свое стихотворение, потому что через двадцать минут ее медсестра – женщина, а не мужчина, которого я видел в коридоре, – вызвала «Скорую помощь». Оказалось, что мамина маска от аппарата искусственной вентиляции легких засорилась. Совпадение? Я в этом сомневался. – Все верно, папа. Я знаю, что ты подослал Эйдена Райлера убить ее. Я ухмыльнулся и похлопал отца по напряженному плечу, глядя, как забегали по сторонам его глаза. Ведь тот незнакомец, который выходил из маминой спальни незадолго до ее смерти, оказался братом Моники. Я никак не отреагировал на испуг, отразившийся на лице отца. Ему на смену пришло понимание, а значит, настало время ударить сильнее. – Кстати, раз уж речь зашла о нем. – я слегка улыбнулся и разгладил невидимые складки на простыне из египетского шелка. – Я так обрадовался его кончине. Мне всегда казалось, что оплакивать его станет лишь твоя ненасытная женушка, так что не удивился, что его смерть стала своего рода услугой обществу, нежели трагедией. Сколько людей пострадало от Эйдена Райлера? Сколько еще преступлений он совершил? Скольких еще чужих жен он отправил на тот свет? Отец все еще оставался в здравом уме. Так что, должно быть, сделал вывод, что это я убил Эйдена. Он всегда думал о своем сыне самое худшее. Папа слегка пошевелил рукой, отчего по его телу прокатилась дрожь. С его губ сорвалось бульканье, а глаза расширились еще сильнее, но его медбратьев в коридоре слишком занимал спор о футбольных командах. – Уже слишком поздно. Ты уже не сможешь изменить завещание, переиграть все и отдать все имущество Монике. Ведь даже врачи усомнятся, в здравом ли уме ты находишься. Кто знает, что работает в твоем мозгу, а что нет? Так что никому нет дела до того, что ты можешь сказать. А твои врачи и вовсе удивляются, что ты все еще жив. Хочешь моего признания? Я тоже этому удивлен. Почему ты так долго цепляешься за жизнь? У тебя же ничего нет, кроме денег. Вообще ничего. Вся твоя жизнь связана с работой. Ты сделал своей второй женой женщину, которая ненавидит тебя до глубины души, а о своем сыне ты не знаешь ничего – разве что цвет моих глаз. Разговор в коридоре стих, но когда я обернулся к медбратьям и одарил их фальшивой улыбкой, они продолжили свою болтовню. Я же вновь посмотрел на извивающегося отца. Он так сильно дрожал, что меня бы не удивило, если бы его хватил удар прямо на моих глазах. – А знаешь, не важно, кто унаследует все после твоей смерти. На сторону Моники некому будет встать. Она останется одна. И без защиты. Нет больше брата, который помогал ей строить козни и устраивать заговоры. Эйден в могиле. Я усмехнулся, но затем вспомнил выражение лица Слуги, появившееся у него после моего рассказа о том, как умер Райли. Каким бы я ни был, мне не хотелось, чтобы он считал меня чудовищем. Убийцей. – А вскоре и ты… После чего я уничтожу все, ради чего ты работал. Твою репутацию. Твое имущество. Твое имя. Он так сильно выпучил глаза, что, казалось, они выскочат из глазниц. Из его носа и запястий торчали трубки. Казалось, отец хотел что-то сказать, но из горла вырывалось лишь бессвязное бормотание. Он говорил словно какое-то животное или зомби, что было не так уж далеко от правды. Какой человек отказался бы от своей жены и матери своего девятилетнего сына? – Я пришел попрощаться с тобой, папа, – сказал я, а затем наклонился к нему так близко, что прижал его тело к кровати. Не сдержавшись, я стиснул его неподвижную ногу, отчего в глазах отца вспыхнул страх. Ему так много хотелось сказать. Вернее, закричать. На меня. На медбратьев. Но он оказался пойманным в ловушке собственного тела. – Я возвращаюсь в Нью-Йорк. Там есть более важные дела, требующие моего присутствия. Но я хочу, чтобы ты знал – я любил тебя в детстве. А потом все изменилось. Так что я обещаю тебе… Я наклонился еще ниже, прижимаясь губами к его уху. Отец вздрогнул и попытался пошевелить руками, но у него не хватало на это сил. А со стороны – для Джоша и Слэйда – наша поза выглядела прощанием, моментом, полным слез. – Я обещаю, что испоганю все то, над чем ты так трудился всю свою жизнь. Начиная с этого хренова особняка. Кстати, он никогда мне не нравился. А затем примусь за твою компанию, распродам ее по кускам и вложу все полученные деньги в другие предприятия. Мне бы хотелось, чтобы ты увидел, как я разрушаю все, что имело для тебя значение, но этому не суждено случиться. Так что, наверное, к лучшему, что ты умрешь. Как только слова слетели с мох губ, я выпрямился и подмигнул ему. Лицо отца побагровело от напряжения. Именно таким мне и хотелось его запомнить. Слабым. Побежденным. Поверженным. Я обернулся и улыбнулся медбратьям в коридоре. – Прощай, отец.

***

В понедельник утром мы вместе со Слугой приземлились в Нью-Йорке. Я разрешил ему отправиться в новую квартиру, потому что знал – он отчаянно желал увидеть свою сестру, да и мне не хотелось вести себя как придурок с мужчиной, которого действительно хотел видеть рядом с собой. Конечно, я не упомянул, что квартира, в которой я жил несколькими этажами выше, на самом деле принадлежала Чану, потому что, на мой взгляд, это не имело никакого значения, да и вообще мне не хотелось говорить с нем о Крисе. Никогда. Вдобавок у меня накопилось много работы. ЧБХ готовился к крупной сделке по слиянию двух крупнейших фармацевтических корпораций Америки. И да, контракт с одной из них я действительно увел из-под носа у Серхио и его компании. Может, я и поступил нечестно, но меня это не волновало. Меня больше заботило, чтобы наши клиенты получали то, что им нужно. И то, что нужно нам. К тому же вряд ли из-за этого воображаемые дети Серхио начали бы голодать. Мы оба были богатыми ублюдками, крадущими клиентов у других богатых ублюдков. Как задиры на детской площадке. И у некоторых это получалось лучше, чем у конкурентов. Для нас подготовка и проведение такой сделки может стать переломным моментом не только в финансовом плане. Это возвысит нашу репутацию до небес. И мы не могли допустить, чтобы что-то пошло не так. Несмотря на то, что, узнав об Феликсе, Чан бросил трубку, он продолжал мне звонить каждый день, как отчаявшаяся брошенная девушка. Но я игнорировал его, как ублюдок, который собирался украсть его бывшего. Вот только он никогда не принадлежал ему. Он всегда принадлежал мне. С одной стороны, я вел себя так, потому хотел преподать ему урок, а с другой – я слишком наслаждался нью-йоркским офисом, чтобы вернуть контроль над ним обратно. Конечно, когда-нибудь я это сделаю. Но не сейчас. Приближалось Рождество, а встречать его в Калифорнии – полный отстой. Кроме того, мне негде было провести праздники, а в Нью-Йорке я становился всего лишь одной из многих одиноких душ. А Бан Чан собирался провести эти дни со своей семьей в Тодос-Сантосе. Так что на самом деле я оказывал ему услугу. В кои-то веки я приехал в офис в прекрасном настроении. Я ни на кого не наорал. Ничего не сломал. Не нахамил секретаршам и администраторам и даже не вспылил на парня, который попытался перехватить мое такси. На самом деле я с совершенно равнодушным видом наступил ему на ногу, прежде чем забраться на заднее сиденье машины. От некоторых привычек трудно избавиться. Когда я подъехал к дому, мой телефон запищал. Это пришло электронное письмо с контрактом, подписанным обеими сторонами. Слияние прошло успешно. Это означало, что в течение часа эта охренительная новость окажется на каждом североамериканском сайте, связанном с финансами и экономикой. И за этим стояли мы. Я едва сдерживал охвативший меня восторг. Но стоило мне загрузить документ, чтобы на своем экране полюбоваться подписями, как мне позвонил Чанбин. Я тут же поднял трубку. – Черт побери. Чувак, мы богаты! – он рассмеялся. – Баснословно богаты, – спокойно поправил я. – Слова признательности оставь при себе. – Баснословно богаты, – слово в слово повторил он. – А ты чертов придурок, братан. – Это давно не новость, – сказал я, присоединяясь к его смеху, когда на заднем плане послышались голоса Мел и его дочери Дарьи. – Я собираюсь отпраздновать это событие со своей семьей. Поговорим завтра, засранец. И Чанбин повесил трубку. Через секунду мне позвонил Минхо. – Чтоб меня черти взяли! Неужели это правда? – воскликнул он и тут же засмеялся. Я закатил глаза, но через мгновение тоже начал смеяться. – Похоже, так и есть. – Слушай, я сейчас у родителей. Мы собираемся на предрождественский ужин к родителям Криса, так что я позвоню тебе завтра, чтобы расцеловать твою задницу за эту сделку, Джин. Надеюсь, ты тоже сегодня хорошо повеселишься. Пока. Я повесил трубку, прекрасно осознавая, что не стану веселиться. Мои друзья планировали отпраздновать сделку со своими семьями, я же буду сидеть в пустой квартире, которая даже не принадлежала мне, и есть еду навынос или трахать какую-нибудь незнакомку, о которой забуду через несколько часов. Это удручало. И казалось несправедливым, ведь именно мне следовало отмечать успех. И чертовски раздражало, потому что то, чего мне так хотелось, находилось в пределах досягаемости. Может, именно поэтому я и оказался перед его дверью. По правде говоря, у меня не было причин его искать. Он мой помощник, а также мужчина, которого я обидел. И мне следовало хоть раз оставить его в покое. Но я не хотел этого делать. Мне хотелось трахнуть его и избавиться от этого странного влечения к нему раз и навсегда. Надеясь, что мне откроет не чертова Рэйчел, я постучал в дверь. А через несколько секунд постучал вновь, но уже кулаком. И только после этого услышал шаги. Когда он открыл дверь, меня охватило дикое желание рывком притянуть его к себе и целовать до тех пор, пока не опухнут его губы. Но я не мог этого сделать, поэтому просто улыбнулся и слегка ослабил галстук. На его лице виднелись пятна коричневой, желтой и зеленой красок. Землистых цветов. Его виски блестели от пота и их облепили сумасбродные пурпурные волосы. Он был в ярких легинсах и мешковатой, заляпанной краской белой рубашке. И босиком. Такой естественный. И красивый. – Привет, – воскликнул он и показал на наушники, свисавшие с его плеч на тонких проводках. – Прости, я слушал музыку. Я получил письмо о слиянии компаний. Поздравляю. Ты хочешь, чтобы я что-то сделал? Да. Обхвати губами мой член и отсоси. Жестко. – Пойдем поужинаем, – вместо этого сказал я. Видимо, я совсем тронулся умом, потому что этим приглашением нарушил сразу несколько своих правил. Никаких свиданий. Никаких свиданий со Слугой. Пресекать на корню возможную привязанность. Не ставить себя в уязвимое положение. Но я очень сильно хотел трахнуть его, особенно после всех этих лет, прежде чем вернуться в Лос-Анджелес. Он несколько раз моргнул, а затем выпалил: – Нет. Но в его голосе не слышались равнодушие и бессердечность. Скорее удивление и нотки смущения. – Это не очень хорошая идея, и ты это знаешь, – добавил он, сжимая заляпанной краской рукой белую дверь. – А почему, черт побери, нет? – Ну, я сходу могу назвать с полтысячи причин, и, пожалуй, начну с самых очевидных – ты мой босс и называешь меня Слугой. – Это ласковое прозвище, – возразил я. – И если оно тебе не нравится, я могу его не использовать. Что еще? Он усмехнулась. – Когда ты нанимал меня, то пообещал, что нас будут связывать только рабочие отношения и ничего больше. – Ну и что? – фыркнул я, начиная терять терпение. Он хоть понимал, что отказывался от того, что я еще никому не предлагал? – А теперь я хочу, чтобы ты отправился со мной поужинать. К тому же я планирую полакомиться бифштексом, а не твоим членом. Возможно, я немного переборщил, потому что Слуга – Феликс, черт подери – попытался захлопнуть передо мной дверь. Но мне все же удалось просунуть ногу в щель. Он придавил мою ногу, но я не стал обращать на это внимания. – Хорошо. Давай закажем ужин сюда. Что за реакция? Тебе и самой нужно поесть. Кроме того, Рэйчел ведь дома. Верно? Не думаешь же ты, что я попытаюсь трахнуть тебя на глазах у твоей сестры? Но судя по выражению, появившемуся на его лице, именно так он и думал. Наверное, я это заслужил. Я поднял три пальца вверх и вздернул подбородок. – Слово скаута. Феликс нерешительно приоткрыл дверь, но не пропустил меня. – Мы закажем еду и поужинаем, но на этом все, – предупредил он и только потом отошел в сторону, разрешая мне войти в его маленький мир. Я ворвался в его квартиру и в его жизнь. Пол цвета светлого дерева дополнялся белыми стенами, кухонным гарнитуром и немногочисленной мебелью, видневшейся в открытой планировке помещения. Это место напоминало психиатрическую больницу. В углу гостиной рядом с окном, в котором виднелся город, стоял мольберт и большой холст с незаконченной картиной. Вишневое дерево на берегу озера. Рисунок получился настолько ярким и четким, будто стоит протянуть руку, и ты окажешься там. Но это обманное ощущение. Мы находились в бетонном царстве в окружении небоскребов. Дыма промышленных труб и зеркал. Интересно. Выходит, Слуга рисовал картины. Меня это не удивило. Он действительно был талантлив. И его мазня не выглядела безвкусной или навеянной модой. Его творчество наводило на размышление. Но при этом не граничило с безумием. На самом деле оно показалось мне практически идеальным. Слуга стоял ко мне спиной. И мы оба смотрели на картину. – Почему именно цветущие вишни? – спросил я на десять лет позже, чем следовало. Слуга всегда неровно дышала к этому дереву. Он рисовал и прочую фигню на всем, что попадалось под руку: учебниках, рюкзаке, одежде, руках. Но цветы вишни встречались чаще остального. Да он даже волосы выкрасил в тот же оттенок. – Потому что они красивы и… не знаю, цветы так быстро увядают. – по тону его голоса я догадался, что он улыбался. – В детстве бабушка каждую весну возила меня в Вашингтон на фестиваль цветущей вишни. Только меня. И я целый год ждал этой поездки. Нам никогда не удавалось накопить побольше денег, чтобы гулять там весь день, сходить после этого в ресторан… но это имело для меня большое значение. Просто огромное. Он замолчал на мгновение. – Но когда мне было семь лет, она заболела. У нее обнаружили рак. И поездки пришлось отложить. Я с трудом понимал, как она могла умереть, уйти и больше не вернуться, поэтому она рассказала мне о сакуре. В Японию люди съезжаются со всего мира, чтобы посмотреть, как цветут деревья. Этот сезон длится недолго, но зрелище захватывает дух. А затем цветы увядают, опадают на землю и разносятся ветром. Бабушка говорила, что период цветения вишни – это жизнь. Милая и красивая, но предательски короткая. Вот почему не стоит тратить ее на то, что тебе не хочется делать. И стоит проводить ее с людьми… которых любишь. Его глаза медленно закрылись, а губы приоткрылись для глубокого вдоха. Он замолчал, а у меня, черт побери, перехватило дыхание. Потому что я понимал, почему он замолчал. Из-за меня. И того, что я сделал. Из-за своих эгоистичных причин я не позволял ей проводить время с любимыми людьми – с родителями и сестрой – с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать. – Черт побери, да я тут прям нюни развел, – усмехнулся он. – Прости. – Не извиняйся. Сглотнув, я шагнул к нему, чтобы мы оказались рядом, но при этом продолжали смотреть на картину. – Дерьмо случается. Моя мама умерла, когда мне было девять лет. – Я знаю. –его голос прозвучал безрадостно, но не встревоженно. – Наверно, тебе было нелегко. Обычно людям не нравилось, когда я вспоминал о своей покойной матери. Никому не хотелось иметь дело с чужим горем. – Хоть ты сам признал, что нюня, я не смог отдать тебе пальмовую ветвь первенства и вытащил свой козырь, – спокойно ответил я и пожал плечами. – Хёнджин. – он рассмеялся, а затем, повернувшись ко мне, посмотрел на меня так, как смотрят учителя на разочаровавших их учеников. Я усмехнулся. – Ты же и сам понимаешь, что умершая мама бьет по степени жалости умершую бабушку. Он похлопал меня по плечу, но на его лице все же мелькнула улыбка. – Ты просто ужасен. – Ты хотел сказать, до ужаса сексуален? С этим не поспоришь. Мы заказали еду из вьетнамского ресторана, после чего я рассказал ему, как мама попала в аварию, а потом умерла, когда мне было девять лет. В общих деталях и не вдаваясь в подробности, кто виноват в ее смерти. Так как его одежду покрывали пятна краски, мы разместились на тряпке, закрывавшей пол у мольберта. Я бы предпочел диван, но не стал возражать. Причина, по которой я рассказал ему о своей матери, банальна. Мне не хотелось, чтобы он пнул меня под зад, если дело дойдет до секса. И если уж я собирался развратить его, мне требовалось как можно больше преимуществ. Слуга плакал, пока я рассказывал ему о том, что о смерти мамы узнал от экономки, которая и успокаивала меня, потому что отец уехал в срочную командировку. Я мог назвать множество причин, почему не рассказал ему всей правды. Тех, из-за чего я держал это в тайне все эти годы. И они не изменились за это время. Я все еще испытывал стыд из-за того, что не понял, о чем говорили папа и Моника в тот день в библиотеке. Все эти годы я корил себя и гадал, мог ли спасти маму, предупредив ее или рассказав кому-то еще. Но вероятно, это не помогло бы, потому что вряд ли бы кто-то поверил девятилетнему ребенку. А если бы и поверил, что бы это изменило? Мама все равно бы умерла, и, вполне возможно, для меня все бы обернулось еще хуже. Стыд, жалость, сплетни и, скорее всего, суд. Да и чего еще ожидать, если твой родной отец посылает брата своей любовницы в прямом смысле перекрыть кислород своей жене? Да эта слезливая история преследовала бы меня всю жизнь. Меня бы навечно заклеймили как «бедного малыша». Но я себя таковым не считал. Я был богатым человеком. Обладающим властью. И намеревался сохранить этот образ в глазах других. Я доверял Феликсу. Знал, что могу ему все рассказать. Он хранил наш секрет ото всех, пока учился в старшей школе. И не сомневался, что он так же сохранит в тайне правду о моих шрамах. То, как он смотрел на меня, пока мы сидели на тряпке, – я даже не сомневался, что мои брюки за девятьсот баксов где-нибудь да испачкались, – развязало мне язык, отчего я рассказал ему все остальное. Но мне не хотелось, чтобы он думал обо мне так же, как думал о себе я. Что я ошибся, промолчав об услышанном. Что мне бы удалось спасти мать, расскажи я кому-нибудь об этом. Что мог бы остановить Эйдена еще до того, как он объявился в особняке. Что я поступил глупо. Как слабак. – Мне бы хотелось, чтобы ты позволил мне быть рядом с тобой, когда я жил в Тодос-Сантос, – пробормотал он, глядя на свои бедра и борясь с новым приступом слез. У меня зачесались руки от желания прикоснуться к нему, но не объятий ради. А чтобы трахать его до тех пор, пока каждый сантиметр его тела не покроется испариной. Я вежливо улыбнулся. – Видишь? У нас у всех есть своя история о цветущей вишне. – я огляделся вокруг и внезапно почувствовал сильное желание сменить эту тему. – Кстати, а где чертова Рэйчел? Во мне вновь стали просыпаться чувства, которые охватывали меня, когда он жил так близко, что я мог заглянуть в окно его спальни. Вот только я не разобрался, какие именно. Ни тогда, ни сейчас. Я просто знал, что не стоило идти у них на поводу. Мне и так хватало гребаных пожаров в личной жизни, которые требовалось затушить. Слуга пробормотал, что пойдет проверит сестру, а заодно позовет ее, и поднялся на ноги. И именно в этот момент в дверь позвонили. Он повернулся ко мне и приподнял бровь, удивляясь такому совпадению, после чего неторопливо направился к двери. Это оказался курьер. Запах горячей, острой еды донесся до меня от дверей, пока он мило болтал с парнем. Типичный Феликс, добрый со всеми без исключения. Расставив несколько тарелок на нашем импровизированном одеяле для пикника, он откупорил бутылку вина, которую, скорее всего, приобрел за доллар в ближайшем магазине. Но ужин все равно показался мне лучше, чем в самых роскошных ресторанах, где я бывал за последнюю пару лет. Мы ели молча, но и это воспринималось нормально, потому что Слуга не относился к тем, которые спешат наполнить воздух бессмысленной болтовней. Он любил тишину. Как и я. Как и мама. С другой стороны, я уже довольно давно не оказывался за одним столом с кем-то, кроме Беспутных Хулиганов и мачехи. – Расскажи что-нибудь плохое о себе, – вдруг выпалил я. – Что-то плохое? Он сделал большой глоток вина прямо из бутылки и поставила ее на пол рядом со своим бедром. А затем поводил поджатыми губами из стороны в сторону, задумавшись над ответом. – Да. Что-то не подходящее образу Маленький мистер Совершенство, работающий на двух работах и помогающий своей сестре. Слуга закатил глаза, но улыбнулся, пытаясь придумать, что сказать. А через несколько мгновений на его лице отразилось ликование. – Я рисую масляными красками! – Черт побери, да ты настоящий бунтар! Я прикусил губу и покачал головой. А Феликс засмеялся и похлопал меня по плечу – снова, – лишь подтверждая, что хотел трахнуться со мной так же сильно, как и я с ним. Это так легко читалось в его невербальных сигналах. – Дай мне закончить! Я очень осторожен. И не тороплюсь. Масляным краскам требуется целая вечность, чтобы высохнуть. Для этого необходимо открывать окна и дать просохнуть на воздухе, но зато цвета получаются настолько яркими, что картина выглядит реалистично. На самом деле масляные краски очень токсичны. И мне не стоило бы использовать их в помещении, где живет Рэйчел, но я не собираюсь от них отказываться, потому что ненавижу акрил, – слегка покраснев, признался он и вздохнул. Черт, как же это сексуально. Слуга признался в том, что делал что-то из эгоистичных побуждений. Да уж, он изменился. Я прижал ладони к лицу и покачал головой, изображая невероятное удивление. – Черт тебя подери, Ли. А дальше ты скажешь, что платишь налоги после пятнадцатого апреля? – Мне нравится ходить по краю. – он пожал плечами и, подцепив палочками лапшу, втянул ее между губами. Мне больших усилий стоило удержаться, чтобы не распихать контейнеры и не прижать его к полу. Громадных усилий. Но у меня уже не оставалось сомнений, что я не смогу сдерживаться слишком долго. Я хотел заполучить этот член, поскольку заслужил это. Он принадлежал мне. – Я не идеален, – сказал Слуга, подцепляя палочками следующую порцию. Мне нравилось, что он ел так, будто его совершенно не волновало, что я наблюдаю за ним. – Никто не идеален, как не бывает и плохих до глубины души людей. Я облизнул нижнюю губу, и Феликс сделал то же самое. Он опустил палочки и бросил на меня еще один взгляд. Я же продолжал есть и делать вид, будто меня это не волновало. – Иногда мне кажется, что в тебе не осталось ничего хорошего, – признался он. Вот только вряд ли он на самом деле так считал. Я достаточно хорошо знал Феликса Ли, чтобы понимать, что он видит доброту в каждом. Даже в таких засранцах, как я. – Хочешь проверить свою теорию? – я зажал лапшу между губами и подмигнул ему. – Я могу заставить тебя почувствовать себя чертовски хорошо. Только попроси. Он рассмеялся, и у меня в груди разлилось непонятное мне тепло. – Ты всегда так подкатываешь? Если да, то я сильно удивлюсь, что ты уже не девственник. – она наморщил нос. Да, и это работало, чертовски прекрасно работало. Слуга был очарован. Мне всегда удавалось распознать, когда люди поддавались мне. Я мог учуять это за километр, как жаждущая крови акула. Отбросив пустую коробку из-под еды в сторону, я пододвинулся к нему поближе. И он не отстранился. Ему и самому этого хотелось. Чтобы мой рот оказался на его губах. Чтобы мои руки зарылись в его волосы цвета лепестков вишни, а тело прижалось к его плоти. И это произойдет. Наконец-то. Я наклонился к нему. Феликс перестал дышать и опустил взгляд, ожидая… предвкушая… желая. Мне потребовалась каждая капля гребаного самоконтроля, чтобы поднять руку и погладить его нежную шею, вместо того, чтобы прижать его к полу и сорвать эти дурацкие легинсы с бедер. Он глубоко вздохнул и склонил голову набок. – Я еще пожалею об этом, – еле слышно проговорил он. – Возможно, – согласился я. – Но оно того стоит. А затем проложил губами путь от его шеи до конечного пункта назначения – туда, где им следовало находиться с самого первого дня. Его теплое дыхание скользнуло по моей коже, и мне захотелось целовать его до тех пор, пока не останется воздуха в легких. Мне с трудом удалось сдержать себя и не сжать кулаки от неожиданно возникшего беспокойства, чем все это закончится. Я так сильно жаждал его, что даже не просчитывал наперед каждый свой дальнейший шаг. И впервые за долгое время чувствовал что-то подобное. Я находился так близко к нему, что ощущал, как соприкасается наша кожа, как его маленькие губы касаются моих… Но тут раздался скрип двери и в комнату зашла чертова Рэйчел. Не давая мне закончить начатое, Феликс тут же отстранился и принялся собирать контейнеры с едой, расставленные вокруг нас. – Рэйчел! – его голос прозвучал необычайно звонко. – Ты чего так долго? Я заказал тебе суп с лапшой. Он поможет согреть твое горло. Подскочив на ноги, Слуга быстро скрылся в кухне. Я откинулся на локти и посмотрел на повзрослевшую Рэйчел так, словно она помочилась на мою еду. Она ответила мне не менее решительным взглядом. Странно, но на мгновение я вновь почувствовал себя подростком. – Если ты сделаешь ему больно, я тебя убью, – сказала Рэйчел и ткнула в мою сторону пальцем. Я никак не отреагировал на ее слова, потому что не воспринял всерьез угрозы от полутораметрового гнома, хоть они и звучали так же грозно, будто она Рембо. – Обломала мне все удовольствие и еще смеешь мне угрожать? Может, стоит напомнить тебе, что только благодаря моей щедрости вы живете здесь, а не в канализации с крысой, которая тренировала Черепашек-ниндзя? Я склонил голову набок и одарил ее высокомерной ухмылкой. Той, что выводила мужчин из себя от ярости, а женщин сводила с ума от похоти. Но Рэйчел, что неудивительно, оказалась невосприимчива к моему обаянию. Все ее хорошие мысли обо мне умерли в тот же день десять лет назад, когда я решил использовать ее, чтобы привлечь внимание ее брата. Правда, еще до того поцелуя у нее их возникало не так уж и много. На самом деле я почти не сомневался, что наши губы встретились лишь потому, что ее злило отсутствие внимания с моей стороны. Я оставался единственным подростком с членом среди всех учеников школы, который не заглядывался на нее. Потому что не сводил глаз с ее брата. – Щедрость, черт подери. – она прошла в комнату. – Не знаю, что ты задумал, но если это окажется что-то порочное, как и ты сам, то тебе не поздоровится. Мне следовало прекратить этот разговор, пока Феликс не вернулся в гостиную и Рэйчел не разбила весь мой хрупкий прогресс с ним. Оба дерзили. Но если Феликс скорее относился к числу хороших мальчиков, которые изредка могли подшутить над тобой, то Рэйчел была из тех, кто убьет во сне, если ее разозлить. Конечно, это была не единственная причина, почему я выбрал Феликса, а не его сестру, но и о ней не забывал. Они обладали очень схожей внешностью, но совершенно разными характерами. Диаметрально противоположными. – Мои намерения чисты, – солгал я. – Я тебе не верю, – отрезала Рэйчел. – Охрененно жаль, потому что я не собираюсь исчезать. Так что советую привыкнуть ко мне. Я встал. От дешевого вина и недосыпа у меня слегка закружилась голова, а от всего остального, что произошло в этот вечер, просто сносило голову. Моя школьная одержимость вернулась в гостиную с извиняющейся улыбкой на лице и тарелкой супа в руках. – Джин как раз собирался уходить. Наша компания заключила сегодня крупную сделку. И он пришел, чтобы дать инструкции насчет завтрашнего утра, – объяснил он. Меня взбесило, что он посчитал необходимым придумать какие-то объяснения для своей сестры. – Увидимся завтра в офисе. – я провел по рубашке ладонью. Феликс кивнул, но, судя по его отсутствующему взгляду, он находился за миллион километров отсюда. А охренительный блеск в его глазах и вовсе погас. Видимо, увидев сестру, он вспомнил, каким придурком я был. – Еще раз… – Феликс откашлялся, а его голос вновь зазвучал по-деловому, – поздравляю со слиянием. Я ушел с пульсирующим членом, который подговаривал пригласить пошалить любую высококлассную проститутку. Я еще плохо знал Нью-Йорк, чтобы найти подружку на ночь, но это и не имело значения. Буря, бушевавшая во мне, успокоится лишь тогда, когда мой член окажется глубоко внутри Ли Феликса. И ни минутой раньше. Вызвав лифт, я провел рукой по волосам. И в этот момент меня осенило, что впервые за много лет я четко понимал, чего хочу от жизни. Вот только это не имело никакого отношения к карьере, деньгам или разорению Моники и отца. Я желал заполучить Феликса. Мне хотелось целовать его каждый раз, когда возникнет такое желание. Хотелось пометить его миллионами различных способов. Я сказал Рэйчел правду. Я не собирался пропадать. Я останусь в Нью-Йорке, пока не умрет отец, пока Моника не останется без единого гроша и пока мне не удастся трахнуть Феликса, как мне этого хотелось с восемнадцати лет. Пока лифт поднимался в пентхаус, телефон оповестил о новом сообщении от Бан Чана: «Просто дружеское напоминание – я вскоре вернусь в Нью-Йорк. И на твоем месте я бы скрылся из города прежде, чем мне удастся добраться до тебя». Мне не захотелось отвечать на его бредни. А просто зашел в его квартиру с тонированными стеклами и принялся паковать его вещи, засовывая дорогие костюмы в дизайнерские чемоданы. Мы не станем меняться квартирами в ближайшее время. Это произойдет только после того, как я заполучу желаемое. А он останется в Лос-Анджелесе. Нравится ему это или нет.