Никаких фото вблизи портала

      Окно с обратной стороны располагалось на белого цвета настиле, а путешественников подстраховывал коврик, расстелившийся впереди. Мэг вышла из пространства и увидела потрепанного и недовольного Алана, упершегося коленями в холодные доски.       — Ну, что, приземлился? Точнее, вернулся в реальность? — устало зевнула Мэг и помогла парню подняться.       Алан протирал очки о рукав полосатого лонгслива и что-то обиженно бормотал. Мэг думала про себя, что действовала Мимоза быстро, а потому не церемонилась с парнем. Закружилась голова — что ж, лежи удобно, и в следующий раз меньше думай. Мимоза, которая то и дело возвращалась к месту их следующего пункта, за каких-то двадцать минут привела оставшихся людей. За это время Алан успел вспомнить в красках, как грянул гром, когда Изумруд ударила его «Убийцей мыслей». Мимоза, не прервав его монолога, показалась в боковом зрении Мэг и застыла.       Вокруг них расстилался еще один густой лес. Только небольшая тропка виднелась за деревьями, как признак цивилизации. Мэг сосредоточенно вглядывалась в темноту леса. Вдоль ограды маленького вокзала стояли скамейки, на которые парень жадно посмотрел.       Мэг, цокнув, сказала:       — Порталы это, конечно, хорошо, но скамейка что-то правда новое.       Новое? Пф-ф. Хорошо забытое старое! — пропищал парень.       Он потянулся обнять руками скамейку.       Мэг заметила:       — Даже для скамейки вычурно. Много рисунков природы, но какого-то неизвестного растения.       — Если это так важно, то предлагаю присоединиться к тестированию скамейки, — и Алан сильно рванул ногой, за которую уже зацепилась Энни.       — Сейчас выйдут из леса жители, а ты прям на виду, — она отряхнулась и снова схватила Алана.       — Подумают, какой красивый молодой человек, — Алан театрально отвел руки в стороны. — А что? Я должен как кот бездомный — на полу? Мимозе вообще все равно, ушла рубиться в тетрис, — он махнул на плантоидку.       Мэг присмотрелась к Мимозе. Та оцепенела так, словно не играла, а решала важные задачи по физике. На людей она не обращала внимания. Девушке стало любопытно узнать про ее новое занятие.       — Мимозе не все равно, она верит в нашу разумность, и что мы не будем подставлять ее, — пустилась в спор Энни.       Мэг подумала, что это очередная философия без пользы, и встала рядом с незнакомкой. Ей в глаза ударил яркий свет от стены возле окна. Животрепещущий экран с блоками текста, к которому сразу подскочила Мимоза, светился цветочным узором. Присмотревшись, Мэг отметила маленькие символы внутри цветов.       — Эти каракули школьник выводил?       Мимоза обернулась и тревожно распахнула глаза. Мори из-за спины наконец зазвенела своим тихим голосом:       — Мимоза, извини, ты сильно занята?       — Спасибо, именно это я хотела узнать, — усмехнулась Мэг без улыбки.       — Доделываю начатое, — повторяла Мори за Мимозой уже без эмоций. — Лучше диспетчерской не видеть, как резко возросло число пассажиров с двумя сердцами в округе.       Мэг кивнула недовольному внутреннему критику — столько информации внутри маленького компьютера, и до сих пор тишина. Куда передавалась информация потом, Мэг не знала, но думала, что персонала в диспетчерских не хватало, раз Изумруд пустила ситуацию на самотек и за ними еще никто из местных блюстителей не пришел. Сонный диспетчерский пункт, единицы обученного работе с Окном персонала. Что куда странней, никакого внимания охранников: уже второй выход из измерения, где Мэг ожидала, что их остановят, но звенела тишина и чертыхался Алан.       — А много ты можешь прочесть на экране? Например, до нас же никто не стал котом Шрёдингера? — спросила Мэг, щурясь у экрана с новыми для нее символами. Они значили что-то важное, возможно поэтому Мимоза уделяла им такое пристальное внимание.       — Я скоро со всеми вами стану, — буркнул за спиной Алан.       Взгляд Мимозы выдал сомнение и Мэг затаила дыхание.       — Что за кот и кто его бросил в Окно? Нет, нет. Вообще никаких подозрительных пассажиров, — Мэг не поверила словам. — Часа четыре тишь да гладь. Даже в город любопытство никого не утянуло.       «Должно же что-то происходить, — запустив руки в карманы, мотнула головой Мэг. — Пусть этот беспризорное Окно — идеально подходило для преступлений, кто-то же платит за содержание этой машины».       — А нам ничего не будет за пролет зайцем? — Мэг проследила, как Мори снова тактично преподнесла Мимозе вопрос. Ей самой захотелось с ней поговорить через наушник, ведь Мори могла приукрасить ради взаимопонимания.       — Все должно обойтись, — неуверенно повернулась обратно Мори, переводя на человеческий. Мэг заметила, как яркая мимика инопланетянки обрела лишние оттенки. — Одна опасно гениальная личность объясняла мне, как программировать портал, чтобы считал двоих как одного. С ней мне, конечно, «повезло». Тогда был первый и последний раз, когда я так поступала и это ради нее. Мэг похлопала глазами.       — Что же, с тебя просто потребуют оплатить штраф?       — Не больше не меньше. Хорошо, когда твои пассажиры — всего лишь инопланетяне, которых привели какие-то мутные плантоиды, — Мимоза вздохнула и ткнула в экран.       Мэг обернулась и проверила команду. Их реакция была ожидаемой, ведь они не первый день спорили. Не слушая переводчицу, они махались руками друг на друга. Мори, переступая с ноги на ногу застыла в немом вопросе и Мэг с нетерпением кивнула ей.       — Вообще, ОНИ знают, что обязательно начнут копать и выяснять про вас. Я бы на их месте не совалась.       — Ты про каких мутных плантоидов?       — Про тех, кто вас хотел изучить.       — Это Изумруд. Она выкрутится. Для нее, например, Телекинетический барьер стоит полдня отработки. Почетная работа у нее, скажу я тебе…       Мимоза на секунду улыбнулась и покрутила каким-то пультом.       — А мне бесплатно от подруги достался Мост, на котором я перешла реку. Хитрей от этого я не стала. Чтобы ты не питала иллюзии, вот что: серые ученые не выкручиваются. Они, если вылезут из укрытия, то уже считай, обречены.       Мэг переспросила Мори, та мотнула плечами и ответила, что переводит то, что сама понимает. А понимает она, что в темноте все ученые одинаково серые. Мимоза надолго замолчала, кропотливо что-то стирая с экрана и Мэг подумала, каким бы вопросом ее снова задавить. Наконец ей пришла мысль:       — А почему ты настроила портал только на двух людей, когда могла на всех сразу?       Мимоза устало посмотрела на Мэг.       — Потому что портал считает наш вес тоже. Его я программировать не умею. Как видишь, все гениальное просто.       Мэг обидчиво уставилась в коврик.       — Поди догадайся, как устроен ваш портал. Вообще, что за предвзятость — у одного человека может быть вес как два а то и три более мелких человека. Существуют дети!       — Детский режим стоит отдельно, разумеется! Не из-за веса, правда… Ты и сама видела, что за ахинея творится внутри этой машины.       — Лучше бы не видела, — буркнула Мэг.       — Я тебе говорю: все просто! На билетах написан вес и порталу этого обычно достаточно. Пофигизм — это вообще здорово, и…       Звенящие голоса Энни и Алана вывели Мимозу из задумчивости. Она топнула ногой.       — Ведите себя немного приличней рыбы при нересте! — выкрикнула ее слова Мори.       Тяжелым взглядом Мимоза следила за разгоравшейся схваткой, пока звенело эхо голоса Мори. Алан вцепился в мягкое пальто Энни и попытался оторвать карман, а Энни закрыла упертому Алану путь к скамейке и словно пересмешник отвечала на любую его просьбу. Встретив суровый взгляд со стороны, Энни тихо вернулась на коврик. Алан, на удивление, тоже сдался и проследовал. Подняв брови и безмятежно заморгав, Мимоза снова посмотрела на ошарашенную Мэг.       — Ты же переживаешь, наверное. Ничего страшного. Через лесопарк пройдем и будем дома, вы там осмотритесь. Соседей по пальцам пересчитаете, но если кто-то попадется, то ему никто не поверит все равно.       «Поставили портал — и всем пофиг? В жизни не поверю. Тогда дайте мне такие технологии: разбавить повседневность! Что за выдумки!» — возмутилась про себя Мэг.       –… пожалуйста, не сейте панику, паника — хуже всего.       Мэг не смогла разгадать Мимозу. Мимоза, не объяснив ничего ни про серых ученых, ни про соседей снова уткнулась в экран. Дурное предчувствие плескалось в глубине глаз Мимозы, и для нее заключалось далеко не только в перелете зайцем по Окну, но Мэг не смогла услышать ее реальные мысли. Она продолжила подозревать Мори в увиливании от перевода.       — Просто скажи, что не знаешь, как вернуть нас и не особо веришь в ученых. Мы в любом случае дождемся нашу команду и исчезнем за неделю. Нет, за пару дней. — Мэг в поиске поддержки оглянулась на остальных. Другие промолчали, словно приняли как неизбежность слова Мимозы. Даже Алан не рвался спорить.       — У них не было больших планов на вас, поэтому они не пришли за вами. Риски для них большие, на самом деле. Давай попробуем поставить себя на их место. Вы же тоже пытались выжить вопреки отсутствию запасов и поступили, как кучка хищников. — Мэг хотела чертыхнуться, но зыркнула в сторону — она прикусила язык ради спокойствия Мори. Девушка в платье была озадачена, словно уже знала что-то плохое. — Я придумаю, чем вас занять. Будете максимум месяц у меня, и от вас потребуется лишь надежная коробочка с ключом, чтобы спрятать эмоции при себе.       — Всего лишь… Чтож, мы тебе явно мешаем.       — Так нужно. Каждый месяц проверяют на магию и даже к малейшему следу из энергии цепляются. Они были здесь буквально на днях.       Мимоза замученно посмотрела в сторону и Мэг поняла, что проблем у плантоидов от магии хоть отбавляй. Так же, как от науки.       «Хорошее место во вселенной, как ни крути» — подумала Мэг, как в пустоту глядя в лес, где могли скрываться беспощадные взгляды блюстителей, — Оставим ли мы позади себя дом, по которому будем скучать, когда выбереммя, или впереди ждет бесконечная скука и тревожное ожидание раскрытия?»       — Зато какой хороший повод мне вас поскорее вернуть. Кстати, я тут всё, здесь больше ни одна муха не проскочит, сколько бы она ни весила! — Мимоза заиграла бровями и закрыла все окошки на экране. Мэг решила не сыпать вопросами, а «осмотреться» уже на месте. Быть может, еще влюбится в этот шаткий мир. Мимоза протянула ей руку и они продолжили путь.       Какого-то уюта Мэг в доме инопланетянки не ждала, какой бы хорошей та не была. Мэг завидовала ей. Мимоза делала два шага до портала и уже находилась в неизведанных местах, но там она тоже чувствовала себя, как дома. Люди же, выпрыгнув из портала, забыли уют. В далекой прошлой жизни Мэг было неуютно в гостях, но до зависти это чувство никогда ее не доводило. Окажись она в шумной столице у местного богача, даже тогда ощутила бы себя родней, чем среди белых костяных крон и кроваво-красных листьев. Но нужно ценить мгновение, ведь никто, кроме очень доброй Мимозы не кинулся бы в течение пары часов предлагать бесплатный ночлег.              Маленькое строение, которое Мимоза гордо называла своим домом, представляло собой высокую треугольную крышу в форме буквы «А» без намеков на стены. Мэг не хотелось критиковать, ведь все это досталось им задаром, хотя она понимала недостаток таких домиков. К тому же внутри были узнаваемы элементы чего-то земного. Не зря же говорят, что все давно изобретено. Мэг на мгновение улыбнулась. Дорога к жилищу сплошь поросла дикими зарослями, но они были аккуратно пострижены в знакомых очертаниях. Здесь росли любимые всеми яркие розы. Они выбивались на фоне колючих зарослей белого цвета, вызывая вопросы к своему происхождению на планете, где цветы, наоборот, являлись ходящими существами. Являлись ли розы генетическим экспериментом селекционеров, которые решили заявить о красоте своих тел? Имитацией или иллюзией?       Мэг дернула Мори за рукав, почувствовав, что наконец был интересный повод к обсуждению. Она спросила подругу вызывают ли солидарность цветы у Мимозы в клумбе. Мори смутилась и шикнула: «Цветы — это же просто… цветы». Мэг разочаровалась, но вида не подала. Никакой магии в глазах Мори тоже не было. Мимоза остановилась у двери, доставая из рукава что-то круглое и блестящее, поднося это к двери, и предупреждая:       «Ближе к лету внутри может стоять невыносимая жара, а уходящей зимой — холод. Поэтому вам придется научиться пользоваться технологией для прогонки воздуха» Мэг приосанилась: значит, были и плюсы. Главное не остаться гостями здесь до летней жары.       Послышался щелчок и Мимоза запустила людей вперед. При входе в дом по форме буквы алфавита люди начали искать технологию, но увидели почти пустое пространство, украшенное в стиле кантри, если так можно сказать про перекрашенные под дерево костяные доски. Мебель на входе, которая здесь присутствовала и напоминала об удобствах, была компактной. Мэг открыла каждый шкаф и осмотрела каждую стену. Стул-шкаф, кресло-кровать, люстра-потолок… Плантоиды тоже были падки на все-в-одном технологию! Мэг задумалась и почувствовала ностальгию по ремонту в своей маленькой квартире. Алан подошел к ней и спросил:       — Что, думаешь, инопланетяне захватили наши передовые идеи?       Мэг ответила, что Алан может забрать фразу себе в словарь шуток, когда они выберутся.       В глубине комнаты в редких лучах солнца смутно выделялись неопределенные крупные коробки, к которым люди вернулись не сразу. Сначала Мимоза махнула пультом и показала людям, как нажала на одну из кнопок этого девайса. Мэг узнала в пульте обычный переключатель температуры и режимов. Сверху пискнула и мигнула красная точка. Мори хотела остановиться у тумбочки, на которую Мимоза положила пульт, но Алан взял ее на руки и утянул ее на второй этаж. «Не убегай, киса» — забывшись, смеялся тот.       Мимоза оставляла за спиной удивленные возгласы людей. Корни Мимозы как раз идеально входили в отверстия, которые чередовались через одну ступеньку, а вот люди спотыкались и чуть не падали на такой архитектурной мысли. Алану пришлось отпустить Мори, чтобы не пугать. Корни плантоидов были самой неудобной вещью, которая создала эволюция, но откуда матери природе было знать, что ее дети начнут осваивать эту жизнь в высоту? Людям приходилось мириться и идти поодиночке, чтобы уместиться на нормальной стороне ступенек.       На втором этаже темнела спальня, полная белых простынь, вязанных узоров на стене и мелкой канцелярии, брошенной в уголках комнаты на многофункциональных ящиках. Ручки по всем столам походили на ветки растений, и если бы стержень внутри отсутствовал, то люди бы решили, будто Мимоза собирала гербарий. На одной из плоских дощечек виднелись деления, которые были намного меньше, чем те, к которым привыкли люди. Возле одного из столов стоял стул. Мимоза что-то часто записывала и, возможно, чертила, и Мэг стало любопытно, над чем та работала. Не над физическими ли измерениями для космического корабля?       — Вы можете спать здесь, — Мори снова заговорила словами Мимозы и привлекла бесцельные взгляды людей к центру комнаты.       Энни, подойдя к огромной кровати, сыграла ресницами быстро оборвавшийся этюд и ахнула. Алан и Мэг поспешили умилиться виду перед собой. Мори зашумела сзади, видимо споткнувшись о крупный тазик посреди комнаты, но равновесие ей помогла удержать подоспевшая хозяйка дома. Люди взволнованно смотрели на рыжего питомца среднего размера, который восседал на кровати. Он был весь покрыт чешуей, словно еще один водный зверь. Крысощука сбежала из рук Мимозы и устроилась поблизости.       Сказочное рыбье лицо питомца с крупными раскосыми глазами обрамляли тонкие усы, плавники росли на месте ушей, а еще на спине и на хвосте — последние напоминали о русалках. По строению скелета существо повторяло кошку, но ее шея выглядела длиннее и благороднее, по окрасу — какую-то морскую рыбу с полотна голодного художника, однако более живого цвета. Она лежала в постели, а не в тарелке, подслащенная свежими дольками цитрусов: такое искусство ценила Мимоза.       Мимоза включила свет и существо как в агонии блеснуло своей разноцветной чешуей. Алан облизнулся.       — А оно не съест Крысощуку? — Энни тревожно указала на питомца хозяйки. Мимоза строго посмотрела на Алана, который начал трогать эту плотную зверушку и он ее отпустил.– И, вообще, люди, как вы смотрите на то, что с нами будет спать барабуле-кошка…       В позе Энни, скрестившей руки и переминавшейся с ноги на ногу, отсутствовали эмоции. Мори перевела ее загадочную речь для Мимозы. Смотря на то, как рыба резвится в маленьком тазике, наполненном камнями и светлыми ракушками, Алан усмехнулся:       — Оно и ясно, что тебе не нравится: у тебя же нет питомцев дома, типа котов. Ты классическая злодейка.       — Я советую тебе не делать быстрых выводов. Я — счастливая владелица собачки породы «Папильон» и знаю о чем говорю.       — Скучаешь по единственному другу, все ясно, — Алан прикрыл рот рукой, изображая зевок, а Мимоза очень странно зыркала в его сторону. Наверное, Мори оставила Мимозу в неведении о завязавшемся споре.       — Не волнуйтесь, все, что нужно этому зверю, это холодная ванна, морская соль и подкормки. Оно себя чувствует, как побеги в плодовитой земле, — Мори вопросительно посмотрела на Мимозу: видимо прозвучала непереводимая фраза. — Если за ним, конечно, присматривать.       Алан и Мори побежали за шустрой Мимозой вниз. Энни грустно оглядывалась на питомца, который счастливо отряхивался и усаживался обратно на кровать, но присоединилась к экскурсии. Мэг, которая наблюдала и сопереживвла Энни, шла последней. Мимоза подбежала к углу нижнего помещения и наконец загорелись многочисленные лампочки, словно звезды на потолке. Люди увидели, что ее гостиная, помимо скопления мебели у периферии, была обустроена коробками, которые ютились вдалеке подобно стульям вокруг маленького телевизора. Стены дома были среднего серо-коричневого оттенка — что удивительно — цвета, совершенно непохожего на костяные деревья. Мори переминалась с ноги на ногу, а Мимоза спешила объяснить:       — Перед вами покрашенные костяные деревья. Чистый белый цвет довольно некомфортный, чтобы его таким оставлять, а вот цвет, как у вашей кожи, приятный. — Мори перевела слова Мимозы.       Значит, естественным этот стиль, напоминавший кантри, был лишь частично. Алан умилился тому, что Мимоза сравнила деревянный цвет с цветом их кожи. Ему хотелось высказать какую-то шутку, но команда отстраненно смотрела по сторонам, делая вид, что к ним он залетел случайно. Мэг воспользовалась моментом и отвлекла парня взмахом руки. Над ними висело оборудование, похожее на деревянный ларчик, в котором только отражение ярко-желтых ламп выдавало гладкую пластиковую поверхность. Алан уживленно приоткрыл рот, но Мимоза быстро поняла и объяснила:       — Я совсем забыла вам досказать, что дома у меня стоит современная телекинетическая технология «Буря», которая позволяет поддерживать прохладу либо тепло в помещении. Телекинетические технологии хороши не только в дальнем бою, как видите. — И Мимоза шевельнула угол коробки, возле которой стояла Энни. Крышка от нее поднялась и хлопнула. Энни уставилась посади себя и поняла, что ее шевельнул вовсе не ветер за закрытыми окнами и не слабый кондиционер. — Простите, я зря вас напугала. Я и сама телекинетик в какой-то степени. Плохо владею, даже страдаю немного от таланта, но оно мне и не нужно в жизни.       Алан уставился на Мимозу, как на восьмое чудо света и Мори прокашлялась, чтобы привлечь его внимание и к себе.       — Я тоже владею телекинезом, Мимоза. — Мори протянула Мимозе стакан, который стоял на дальней коробке.       Мимоза отшатнулась, увидев, какой след пронесся по воздуху от расплескавшейся воды, но летевший стакан поймала. Краска на полу выдержала испытание водой и даже не потемнела от влаги. На лице Мимозы была нечитаемая для других маска, то ли восторга то ли ужаса. Вкинув брови, та смотрела на единомышленницу. Мэг не смогла понять, о чем беспокоилась хозяйка дома. Когда Мимоза отпила розоватую воду, то предупредила:       — Не трогайте разбавленные удобрения в кувшине. Вы можете пить воду, что из-под крана, но с местным колодцем неладное. Лучше вскипятите ее в чайнике перед питьем. Сейчас помою его вам.       Мимоза отошла в дальний угол студии — люди решили внимательнее изучить экстравагантную обстановку, которую предлагала им для жизни эта полная, но весьма шустрая инопланетянка. В ее распоряжении было буквально несколько десятков коробок, которые кишели дисками, книгами, а сверху ползали неизвестные людям символы, складывающиеся в насекомых. Надписи напомнили Мэг о венках, которые плели друг другу дети, пока гуляли по лугу. Что-то вроде листочков счастливого клевера, наложенных друг на друга в цепочке, но в языке Мимозы лепестков было гораздо больше.       «Это, может, венок из клевера, но счастливее, богаче!» — подумала Мэг.       Стакан с розоватыми подкормками отражал людей какое-то время, пока его гладкая поверхность не коснулась темной тумбочки у входа в студию. Мимоза вернулась к людям, потому что вещей кругом, с которыми предстояло познакомить людей, было до кучи. Она приготовилась к большому рассказу об истории этих коробок, но ее взгляд замер на Мори. Мэг тоже посмотрела на зевавшую Мори и вспомнила, что она им полдня беспрерывно рассказывала огромную историю, хотя она избегает внимания и многое проживает наедине с собой. Мэг надела наушник на себя и мир для нее изменился за мгновения. В голове образовалась подушка, словно из нее разом исчезли все лишние мысли. Мори в боковом зрении махнула рукой, но Мэг не стала задумываться, что случилось в голове у той, ведь ее поглотила тягучая пустота. Может, это были кванты пустоты а, может, магическое ничто. Внутренний критик тоже замолчал.       — Скажи, а почему твой дом заставлен сплошь какими-то книгами и кассетами: ты, что, ценитель культуры 80-х годов прошлого века? — Мэг очень ехидно произносила слова, зная, что Мимоза ее не поймёт, но интерпретирует намек на техническую революцию по-своему.       — Нет, я не из технологичных интеллигентов, — Мэг про себя отметила, что плантоиды все еще считают технологии роскошью. — Я просто живу с мыслью, что могу это все потерять, поэтому расставила в уже готовом для погрузки виде. Все эти книги, которые вы видите, большинство — мои детские игрушки.       Мэг понравилось переводить речь Мимозы, но сразу отметила, что в ней присутствовало что-то болезненное и… человечное? Мимоза кого-то или чего-то боялась, но не показывала. Может, мысли о прошлом, которое она провела в бегах, преследовали ее, а, может, она просто не могла признаться себе, что не позволяет себе купить лишнюю мебель для хранения вещей. Других догадок у Мэг просто не было.       — Здорово, а как ты эти игрушки, ну, скажем так, заработала? Ведь книги не дешевое удовольствие в такой пустой гостиной.       «Конечно, только дети интеллигенции могут их себе позволить. Я долго их собирала»       Мимоза посмотрела на Энни краем зрения, и Энни вскинула бровь в немом вопросе, убрав скрещенные руки вдоль тела, чтобы выглядеть, возможно, более авторитетно. Мэг перевела ей, про себя отметив, что компьютеры не подвинули индустрию печати в мире плантоидов.       — Ну, да, я не из простой семьи, — отвечала Энни. — Медицинские книжки были моими единственными друзьями.       — Энни, ты завидуешь Эмми? — В ставшем высоким голосе Алана звенело удивление. Через секунду он снова засмеялся, удивившись, что задал этот вопрос. Энни не стала ничего отвечать, потому что вопрос изначально некорректный. Чему завидовать, если сейчас они вообще на неизвестной планете, где их достижения не имеют значение? К тому же Энни была явно полезнее болтливого Алана, который спасался юмором. Мимоза тоже решила, что у Алана это нервное и тот засмеялся еще звонче, как только Мэг перевела ему, что Мимоза просит вести себя тише.       «В детстве я манипулировала взрослыми, чтобы хоть что-то из этого досталось мне. Вот такой нервной я была, как этот циркач»       Мимоза подошла к одному из ящиков, на который хотел сесть Алан, и осторожно смахнула парня с него, словно она обращалась с питомцем, а не с гостем-инопланетянином. Алан умилился и был готов съесть Мимозу глазами. Мори, которая стояла за спиной Алана, держалась за голову. Вспомнив ее резкое движение за пределами обзора пару минут назад, Мэг сделала вывод, что ощущение осело в голове Мори надолго. Почему она так странно вела себя, после того, как сняла наушники? Мэг тоже захотела узнать и она взяла в руки технику.       Она пожалела. На себе ощутила, как пространство снова запомнилось какими-то мыслями. Голова закружилась. Неприятное открытие, что с этими мыслями она живет всю жизнь. Она поспешила надеть наушник обратно. Этот прибор, чем бы он ни был, вызывал привыкание к тишине. Видимо, поэтому Мимоза владела им только в одном экземпляре. Такое чудо только закапывать на заднем дворе при въезде копов.       «Только посмотрите, сколько взрослые мне покупали, чтобы я не злилась. Просто стыдно, когда думаю об этом»       Мимоза не смотрела ни на кого, когда об этом думала. Она для себя вспомнила что-то волнительное и пыталась понять.       — А как ты себя вела? — отзввалась Энни на перевод Мэг.       «Я была той еще занозой. Попробуй мне отказать и узнаешь, насколько я умею шуметь. Я грозилась, что сбегу в лес, потом взрослым придется доказывать опеке, что это из-за не купленной книжки»       Алан содрогнулся.       — Даже для меня этот вид манипуляции ну очень жестокий. Надеюсь, все хорошо для взрослых закончилось?       И Мэг уже успела перевести речь Алана, которую итак прокручивала в голове. Не удивительно, ведь переводить на язык мыслей Мимозе было проще, чем в последовательную речь. Но Мимоза зажала кнопку и какое-то время сверлила пустоту, грустно опустив глаза. Она отпустила кнопку и снова была на связи с Мэг.       «Больше всего натерпелся взрослый, который был вообще не при деньгах. Ему часто приходилось меня спускать на землю. И, что я делала, конечно — в слезы! У моей подруги, я бы сказала, крепкая психика … она восстановилась, я уверена»       Алану снова стало смешно, хотя повода к этому не было. Энни снова осекла его, чтобы тот хоть на секунду замолчал, но тот зло хмыкнул на Энни и продолжил улыбаясь смотреть на их спасительницу.       — Ты очень хорошая. Такая же, как Мори. Не удивительно, что вы уже подружились или как это называется у инопланетян. Срослись?       — Мы так не говорим — перевела Мэг очень долгий и обиженный ответ Мимозы.       Мимоза продолжила мысль, с которой ее столкнул наглый парень.       «Вообще, я делала это, потому что другая взрослая думала, что нет никакой красоты кругом, в том числе и в этих страницах. Она была в депрессии, а я хотела ее отвлечь, пусть и жестоко»       — Либо это происходило, потому что взрослый научил тебя своим же манипуляциям, — высказалась Энни.       «Нет смысла осуждать неудачный ветер, когда пчела-опылитель попала в лапы ос» — Мимоза не проронила и улыбки, намекавшей на ее шутливость, поэтому Мэг пришлось сохранить всех персонажей из ее ответа. Плантоидка снова нервно нажимала на кнопку, чтобы спрятать какие-то неугодные мысли. Алан, гнавший философию, как сварливых ос, решил и здесь вмешаться.       — Получается, что жизнь в наших руках, — после того, как Мэг перевела это Мимозе, та насторожилась, — Пока домик не снесет.       По дороге к укрытию в лесу люди обсуждали катастрофу и осуждали виноватых, хотя и не понимали, кого винила Мимоза. Да и так ли сильно она пострадала тогда, как после катастрофы, если ее состояние ухудшилось из-за поведения взрослых? Мори старалась пересказывать слово в слово все, что услышала сама, и в конце извинялась за пару особенно крепких слов. А ведь столько было не сказано Мимозой, потому что та полностью понимала напуганных людей.       Мимоза очень ожидала реакции Алана, но не была готова ответить сразу, поэтому сперва показала Алану две дорожки из слез, проведя по лицу пальцами, — удивительно, что Мэг сразу смогла их представить — и с таким лирическим настроением отошла к другой коробке. Коробка стояла более глубоко закопанной в беспорядке и была меньше по размеру. Энни что-то шепнула Алану, и тот наконец перестал вести себя так, словно его укусил галлюциногенный гриб. Возможно, задумался о чем-то.       — Может, вам показалось, что я разыгрываю вас — зазвенел голос в голове у Мэг, который она с улыбкой перевела остальным. Мимоза вызывала у нее приятельские чувства. Толкая коробки, она напоминала кошку, которая запрятала в уголках комнаты мёртвых мышей.       Энни присмотрелась к книге, которую принесла Мимоза, и увидела в рисунках что-то знакомое, что ее заинтересовало. Она пролистнула пару страниц. Мэг подошла, чтобы тоже увидеть страницы книги. На удивление, она совершенно быстро определила физическую модель атома. Дальше шли формулы, вероятно, связанные с химией. Цветные полоски блуждали по страницам, намекая, что где-то должен быть и конспект.       — Даже книги по химии купила, поняв, что ребенком сможешь усвоить абсолютно все?       Мимоза удивленно посмотрела на Энни, видимо, сопоставив свой опыт знания химии с ее и заметив одинаковость их научного взгляда. Но причина была в другом:       — Зачем так строго: я была тогда слишком маленькой, чтобы эти книги читать и разбирать! Зато моя взрослая подруга поддержала монетой маленький книжный в черте города и сразу принялась за это дело. Тут все написано: какие вещества являются ядами, какие из них горят, как они горят при разных условиях — сложные реакции здесь тоже описаны. На это и нужна популярная химия. Далеко не все производные реакций захочется узнавать, например, такому гуманитарию, как я, — Мимоза пролистнула исписанные зеленым цветом страницы, пока не дошла до самой последней, с оглавлением. — Вот в чем было преимущество научно-популярной книжки: она была написана, чтобы вызвать интерес. Ответов Плющ не узнала, но было интересно.       — В вашем мире знают что-нибудь… о гербицидах и дефолиантах?       Мимоза схватилась за волосы:       — Нет, пожалуйста, не говори об этом так, словно это очевидно. Плющ потратила много лет, чтобы понять по цвету дыма и по его поведению, какое вещество могло загореться, а ты вот так заявляешь. Это был …       Мэг замолчала и показала, что не понимает разговор в терминах. Вот и первый языковой барьер.       — Я говорю это, потому что я проходила ботанику в университете при дополнительных курсах. Мне просто было не лишним узнать и про вред, который наносят гербициды людям и природе, — Энни посмотрела в сторону и о чем–то задумалась. — То, что у тебя дергается глаз сейчас, говорит о том, что вещество затронуло тебя.       Мимоза медленно отпустила свои волосы и подняла заблестевшие глаза, в которых появилась надежда.       — Я, конечно, не спрашивала критику моего лица, но могу я вам доверить хотя бы людей? — перевела Мэг.       — Это у меня вопрос, можно ли доверить нас тебе, раз тебе подруга пересказывала только эту популистику? — Энни набрала воду из-под крана и с вызовом протянула Мимозе. — Смотри, чистая вода не должна содержать фосфора, калия или азота. Неинтересно звучит, но нам будет потом тоже не весело. Мы гетеротрофы, а не автотрофы.       — Нет, обычная пропущенная через фильтры вода из реки. Ее, представь, как в почве отстояли и подали сюда. Здесь сильно с химией не балуются, уж поверь. Дорого это.       Энни недоверчиво посмотрела на стакан с водой и попросила дозиметр.       — Хорошо, Ботаник, я могу тебе его дать, если ты так переживаешь обо мне, — Энни не очень обрадовалась, как звучало ее новое «имя», ведь она являлась врачом-терапевтом, а не растениеводом. — Заметь, на меня тоже радиация плохо действует, — Энни подумала и, должно быть, решила, что в этом мире люди и растения на одном уровне, так что она могла бы и «взломать» организм этих существ, используя человеческие знания о медицине. Мимоза подозрительно смотрела на задумчивое лицо Энни, пока не поняла со слов Мэг, в чем же ее необычность заключается. На планете людей растения были только те, что росли у Мимозы в клумбе. Та поняла, что пора бы и показать свое гостеприимство, чтобы отвлечь людей от мыслей, что ее внешний вид им чужд и страшен.       Она показала вторую книжку: на обложке переливались в глянце музыкальные инструменты. От земных их отличала ветвистая текстура, причудливые, подобные коре, узоры, — представь, если я ослепну и не увижу снова картинки внутри нее! — Мимоза открыла книгу на закладке и перед любопытной группой показалась довольно смешная рожица, скорченная актрисой, а рядом стояла другая фигура, на чьем лице читалось замешательство. — Представь, если я не увижу больше эту звенящую коробочку с диском. — Мимоза достала из-под одной страницы книги тонкую коробочку с тем же самым изображением. — Да, у меня еще будет слух, но я не смогу увидеть с обложки, кому готовы заплатить пару сотен росинок. Бузина ведь сама себе продюсер. Сама продвинула, сама разбогатела. Гениальная и безбашенная!       — Пару сотен… чего? — удивилась Мори.       — Валюта такая, я подозреваю, — пожал плечами Алан. — Наверное, они устанавливают специальную бутылку, которая сама наполняется, а утром собирают осадок… Мэг, помнишь этот термос, который ты показывала и говорила что-то про нарушение законов термодинамики? Вот, плантоиды нарушили вообще все.       — Либо снимают с деревьев застывший по форме капель янтарь, — Мори воодушевилась при этой мысли и хотела узнать, что держала Мимоза в коробочке для диска.       — Уже удивлены, что это такое стоит, подобно хорошей технике? — переводила Мэг, которая держала в руках книжку. Она что-то щелкнула на наушнике и тоже смогла увидеть читаемый текст с отступами и чередой полосок, напоминавших нотный стан. Она читала слова, которые были написаны под картинкой с диском. Ей нужно было переводить Мимозу, поэтому она отвлекалась от чтения, — Тогда осторожно вставьте этот диск внутрь плеера под экраном и тоже услышьте эту небесную музыку. Сможете насладиться видеорядом, который пугает темнотой и неизведанностью. Отключиться от мира. Я скоро принесу дозиметр для самых недоверчивых, но придется подождать дня. Всех обнимаю. — Мимоза снова сощурилась в сторону Энни и выскочила за дверь.       В этой тишине, которую оставила после себя торопливая Мимоза, ребята могли слышать биение своих сердец. В тишине им действительно не хватало чего-то. Каждый думал о своем. Мэг дочитывала текст на следующей странице и жадно косилась на ребят, которые пытались вставить диск в плеер. Ей тоже хотелось услышать хоть какие-то выстроенные в любви и гармонии звуки, тем более, что стоил студийный альбом, судя по сравнению с техникой, прилично, а Бузина посвятила его своей несговорчивой и по своему смотрящей на мир сестре. У сестры тоже было имя, ее звали Калина. Вообще, похоже, всех в этом мире звали именами растений. Одни они, люди, носили имена собственные. Один черт, вопрос: кто из изображенных на обложке персонажей был Бузиной, а кто — этой самой сестрой? — не зависел от их имен. По инструментам в их руках едва ли читался замысел, потому что одна держала длинный смычок, а другая саму скрипку. Мэг подумала и решила найти отличие. Может, разница в том, что худая девушка, что потемнее волосами, ростом была выше, чем низкая и толстая светловолосая? Смычок даже показался Мэг коротковатым для маленькой руки Калины. Хотя, вдруг, Бузины… Книга никак не указывала на то, кто из них был Бузиной.

***

      Мимоза сидела лицом к городу. Вдалеке темнели утренние крыши зданий, напоминавших здания галерей и музеев на главной улице. Все, как одно здание, походили друг на друга. Они как ростки, среди которых хотел затесаться непохожий, но он стеснялся и надевал тот же прикид, что сверстники. Мимоза помнила время, когда еще эти крыши не касались порога театра. Расширенной версии ярмарки всего несколько лет, но хлынул народ: отличная реклама. Мимоза перевела взгляд назад, откуда почувствовала прикосновение к плечу.       — Вечность нас снова свела, — махнула руками плантоидка, которая села рядом с Мимозой на ступени. — О чем-то переживаешь?       Это была Бархат, которой надоел запах подслащенных удобрений в фойе. В столовой суетились отдыхающие го́рода, а Бархат быстро уставала от компании. Потом она тоже выйдет, потому что через несколько часов ее работы растекутся по лицам актеров. Она очень ценила свой тонкий подход к каждому актеру и чувствовала, что жертвовала собой.       — Я возражала против той сцены, но вы зачем-то ее оставили, — проворчала девушка. В ее руке сразу же сверкнула «филигрань» из латуни. Мимоза ловко ответила ей, одновременно одарив вниманием предмет:       — Понимаю, что не всем идут слезы, но это не аксессуар, чтобы подходить! А вот новинка у тебя довольно кричащая.       — Нет-с, не аксессуар. Макияж жалко. У меня — да, находка. Тьфу ты! Родственники привезли, хотела сказать.       — Родственники? — попыталась догадаться Мимоза, о ком говорит эта одинокая студентка.       — С Юга… Вы не знаете их…       Мимоза с досадой вспомнила день, когда пыталась выкрасть минутку, чтобы сбегать за ограду театра. Она теперь каждый день с задумчивостью смотрела в сторону, где собрались самые жадные жители города. Зазывающая вывеска сегодня сияла особенно ярко, заставляя сбежать от суеты и тоже чего-нибудь поискать среди этих плантоидов, торговцев безделушками. Только там не было ее главного сокровища, за которым та гналась. Растворился мираж.       Мимоза заметила у Бархат оттопыренный воротник костюма:       — Ну куда такое скопление складок? За вещами нужно следить и гладить каждый день…       Бархат быстро окинула себя взглядом и попыталась стрясти невидимое безобразие, но потом сообразила запустить руку внутрь. Она подала Мимозе табакерку.       — Ха-ха! Что за нелепость: всего-то маленькая штука… — ответила Мимоза, как только поймала ее.       Мимоза зацепилась за ручную работу в тот день, когда только пошла проверить слухи, и по несчастью оставила кошелек в кабинете антрепренера. Табакерку она изучала пристальнее, чем переплетения проволоки с выемками под «зернышки». потому что, она знала: ручная работа цениласб больше, чем заводской сплав. Но Бархат думала, это потому что Мимоза в прошлом пристрастилась к табаку и хотела вспомнить его запах.       В руках Мимозы снова сверкнуло объемное платье цирковой работницы. Ее полосатые чулки напоминали те, что носила Вишня, когда еще играла под указку Лотос. Мимоза крутила табакерку в руках и отплёвывала дым, который ветром сносило в ее сторону: не время, чтобы жаловаться на табак! Ради такой картины каждый день было не жалко лишний раз покинуть фойе, где ее любимица Ежевика рассматривала копии картин.       Ежевика тоже была склонна юлить. Когда-то актриса была уверена: перед ней оригиналы, выполненные восходящими умами Художественного Центра и она хвасталась своими знаниями. Бархат ее много раз разубеждала, даже показывала, тыча пальцем в галерее, какие картины рисовали они на занятиях, но Ежевика упиралась. У каждой зияла своя правда в уме. Потом Бархат принесла книгу с иллюстрациями и нашла там каждое полотно — Ежевике пришлось согласиться с гримером. Если точнее, Ежевика тогда разволновалась и подумала, что у Бархат во второй раз отнимут билет в библиотеку, если ее не остановить.       У Мимозы в уме сейчас зияли только узоры на платье цирковой работницы, которое та подняла, и чулки, которые виднелись публике, обтягивавшие короткие ноги. Не менее подвешенным она считала взгляд из-под закрученных локонов, смотрящий куда-то назад, в противоположную от носков туфель сторону. Рассматривая рисунок, она занималась медитацией. Еще у Вишни был более открытый и подвижный комбинезон, который изящно смотрелся с обратной стороны ручной работы. Хотя больше всего в ногах нравилось, как мышцы коленей сплетались, она была готова смотреть и на более гладкие чулки.       Она невольно скользнула взглядом по коленям Бархат, которые чуть выглядывали из-под зауженной юбки. Живые, осязаемые. Икры у нее были не такими хрупкими, но тоже блестели, как красивые ракушки посреди пустой тропки. Мимоза отвела взгляд, когда поняла, что Бархат тоже ее зачем-то внимательно изучала. Она почувствовала себя такой смешной, что чуть не выдала исследовательский интерес к иллюстрации.       — Да уж. Звенящая пошлость!       — Если хочешь, могу подарить, будет мини-колокольчиком.       Мимоза сначала посмеялась, а потом обмозговала предложение и жадно подвинулась ближе к малиновому костюму. Она села так близко, что могла сквозь брюки почувствовать край изящных коленок. Слова долго не шли в голову, но ее отвлек от дум стук каблуков за спиной. Пришлось отсесть от Бархат. Мало ли чего!       Когда Мимоза обернулась, то ей в глаза сверкнула пряжка от ремня. К резво ним присоединилась фигура в брюках, легком поло и надоедливом черном халате. Волосы, аккуратно спрятанные в хвост, были растрёпаны, челка разъехалась в стороны, но сейчас — особенно, ведь ее роль в произведении была донельзя активна. Она влюбилась в хулигана и ушла в свободное плавание из Научного Центра. Только в ее хрупких руках оживал любимый сюжет, которым пугали строгие воспитатели Центра, так что не только под взором Мимозы он получил второй шанс. Глупая легенда соединилась с горячим сердцем работницы театра и ее пылающим взглядом свободолюбивой птицы.       — Почините лифт, пожалуйста, — звезда фойе перелетела через коллег, как рыба через волны, и встала впереди, — Иначе мы скоро начнем опылять друг с друга прям там, пока ждем помощь!       — С кем ты застряла на этот раз? — улыбнулась Бархат Ежевике.       — С этой розоголичкой, о, Единое Существо! Вообще, давай опустим, с кем именно? — Розоголичка, размахивая плащом с ярким цветочным флагом, наверное отошла в сторону, как только поняла, что идея влететь в один лифт с Ежевикой была провальной. А, может, ощутив похмелье с утра, даже не увидела разницу между отражением и наваждением, когда Ежевика, как и всегда, брала противника иллюзией. Подметила свой потрепанный вид и расчесалась, не обращая внимания на страх, который хотела внушить ей бывшая фокусница.       Мимоза сразу поняла, что повода к беспокойству у ее подопечной не было. Однако Ежевика зря назвала коллегу по имени главного увлечения — Розовой воды. Мимоза попыталась скрыть осуждение: кто-то пустил слух, что Сахарок увлекалась дешёвыми пойлом из соседнего супермаркета, и та стала очередной жертвой глупых аллюзий.       За распространение слухов Мимоза наказывала строго, так же, как и за их создание. Она топнула на Ежевику и чуть не отдавила ей носок сапога.       — Я проведу для тебя длинную лекцию о культуре.       Ежевика извинилась, но добавила:       — Иногда Сахарок действительно пьет при мне из термоса неизвестную смесь и так противно смеется.       Бархат забрала табакерку мгновенным движением из рук Мимозы, заправила трубку за пиджак, где на кармане блестел и ее любимый малиновый цветок. Она побежала вглубь фойе, держа глубоко-розовую шляпу с широкими полями, чтобы та не улетела вместе с весенним антициклоном. Конечно, она побежала, ведь появился повод к обсуждению: Ежевики и ее злоключений внутри лифта. Мимоза хотела что-то погрозить вслед, но Бархат не обернулась и быстро скрылась.       Так и рождались слухи: с одного взгляда мимо проблемы.       Ежевика выглядела так, словно кого-то заперла в чулане либо хотела заполучить роль в новой постановке. И Мимоза ожидала, что однажды Ежевика придет к ней одновременно с этими обоими проступками в уме, но, к счастью, всегда было только второе. Ежевика держалась от зла, как могла. Да, вообще, ее роль была: носить слухи ей, чтобы они на Мимозе и закончились. Ежевика однажды сказала, что лучше бы Мимоза так изобличала других, как ее, чем чуть было не разбила сердце, но у Мимозы через усилия получилось объяснить ей, что слухи еще никого не красили.       Актриса села на лестницу и бурно дыша впилась глазами в режиссера. Не смотря на свой печальный взгляд она в глазах Мимозы была все еще той, кто совершала подвиги в прошлом, и очень тактично маскировала их.       — Что у тебя, лопух тебя возьми, снова случилось с Сахарок? — изобразила беспокойство Мимоза, хотя знала, что за маской Ежевики нет какой-то сложной стихии. Ежевику ей никогда не хотелось обнять и забрать к себе домой, как если бы та была вечной студенткой или несчастной матерью. Некоторые плантоидки производили впечатление морских зверьков, которые оторвались с волной от косяка и сидели на камнях у берега в ожидании спасения. Ежевика же сама прыгала в эти волны и радостно хлопала ластами.       Актриса перевела взгляд с Мимозы на город и, глядя сквозь крыши, где летали яркие зеленые птицы с короткими шеями и длинными клювами, продолжила шевелить руками.       — Не знаю, да и нужно ли этому случиться, чтобы я так волновалась? Ты же знаешь, сколько бы новых драматургов не проходило стены театра, я всегда на заднем плане, мне только сеть в эту воду бросать и ждать чего-то. Ставишь на то, что в Орешник проснется театровед и вытащит наши спектакли в аншлаг?       Ежевика знала, что от ее слова и красивого лица зависело очень многое, но делала вид, что это Мимоза или драматург решали чаяния зрителей. Однажды она застала их с предыдущей работницей спорящими о том, кто из них важнее зрителю: тогда Ежевика хотела сообщить, что все флаеры растащили и реклама была обеспечена. Она, несомненно, уважала вклад Мимозы, которая та сделала в нее. Она чувствовала, что лучше придержать широкий размах рук на более важный случай. Без Мимозы она бы не улыбалась той сдержанной улыбкой, которая нравилась даже Герани. Это благодаря ней она наловчилась в искусстве иллюзии и способна была найти путь к сердцу либо к зияющей темноте чужой души. Разумеется, если была наедине с тем плантоидом. Мимоза невольно подумала о Сахарок, застрявшей в лифте с Ежевикой, и снова сочувственно усмехнулась, представив, какую пыль Ежевика навела перед зеркалом, чтобы Сахарок обратила на нее внимание.       — Конечно, Орешек прямо-таки хрустит у меня на зубах! Я таких как она съела много, — Мимоза вспомнила слова Камелии, которыми та хотела ее приободрить, когда новая драматург выставила ее циркачкой перед Сахарок и Ольхой, которая являлась режиссером ближайшей в городе труппы и ее временной коллегой в этой постановке, — Вернее, я хочу сказать, я буду поливать эти побеги. Я построю дом и буду смотреть, пока они не вырастут. Если, конечно… — Мимоза показала жестами сыплющийся через пальцы песок, и Ежевика поняла ее с полуслова, тоже подумав о делах Камелии в этом театре, где ломались лифты и пылились мраморные перила лестниц, которых давно не касались брезгливые руки зрителей. Того и гляди, новенькая сбежит, когда поймет, какое мистическое и про́клятое место представляет собой Цветочный театр. Ежевика вырвала Мимозу из задумчивости:       — В твоем доме не хватает картины с технологией иллюзии.       Мимоза подумала о всех тех картинах, глядя на которые плантоиды видели то, о чем скучали, радовались или грустили. Все зависело исключительно от посыла, которые заранее вложил художник в такое полотно, все остальное — самоанализ зрителя. Однажды собралась выставка, где гости поодиночке подходили к двум картинам и пытались отличить среди них оригинал от иллюзорной копии. И вот один гость тогда сказал, что было кое-что, чего не могла подарить зрителю иллюзия… Слова засели в многих статьях после той выставки. Мимоза читала во время антракта и цокала, какой виртуоз завелся на улице. Чего ж в театр не подался!       — Предполагаю, что все мои дороги эстетических переживаний ведут к тебе?       Серые глаза Ежевики ехидно блестели в лучах поднимавшегося Солнца. Они были чистыми, в них не было никаких других оттенков, кроме чуть красноватого, с которым диссонировал темный зеленый ее кожи.       — Кто ж еще в этом городе мастерица иллюзий, — на лице Ежевики снова заиграла фальшивая улыбка. Подбородок ее слегка приподнялся, придавая фундамент наигранному чувству уверенности. Лицо Ежевики как-то странно расплывалось в весеннем солнце. Не пустыня же, откуда взяться ряби?       Мимоза начинала волноваться, что у нее уже дереализация.       — Да, знаю. Весьма побитая мастерица. Откуда ж взяться душе художницы в картине, если у тебя уже закончилась… всю на наваждения потратила.       Ежевика не пропустила колкость мимо глаз. Она снова сыграла жертву.       — Это все, прости меня за честность, брутальные телекинетики меня испортили. Мне от них досталось однажды за то, что… Неважно. Мать говорила быть честной, и я делала все, что от меня зависело. Иллюзия такая хрупкая нынче вещь… хрупче только телепатия…       Ежевика посмотрела в сторону, усиленно заморгав. Брови Ежевики как два перышка налегли на ее витиеватые глазки с тройкой лишних ресниц, нарисованных снизу. Черные склеры необычно заблестели в свете поднимавшегося солнца и тоже отразили красное солнце, та снова посмотрела на Мимозу:       — Ты же позволишь мне прикоснуться к многообещающим страницам, а я тебе картину наколдую?       Мимоза встала с лестницы и снова посмотрела на Ежевику. Руки, одну из которых та спрятала за бедром, перестали дрожать, пропали все «лишние» эмоции из слов. Значит, она играла. И Мимоза знала, что впереди этой импровизации Ежевика будет жульничать.       — Колючка моя, Ежевика, ты уже знаешь, что постановка для меня душевная. Над ней не доработал предыдущий драматург, а Орешник соберется и все закончит, когда я обдумаю. Скажи, реклама ароматов это то, что ты хочешь предложить мне в качестве портфолио на эту роль?       Как и ожидалось, ни одна морщинка не появилась на лице «прослезившейся» Ежевики. Обыкновенный морок.       — Мимоза, я скоро с твоей настойчивостью не одни ароматы буду рекламировать, щеголяя в прикиде подтанцовщицы на турнире. Скоро я снимусь в рекламе убийцы мыслей, чтоб вы не забывали защищаться от меня!       Убийца мыслей, ну конечно он. Потому что иллюзия тоже основана на телепатии. Мимоза попыталась улыбнуться, откликаясь на здравую мысль коллеги, но ее глаза сотворили с лицом довольно тревожные фокусы. У Мимозы началась мигрень. В бурной фантазии Ежевики гримаса боли и вовсе исказилась. Так и разрушилась очередная иллюзия. Ежевика закрыла рот руками и отошла от Мимозы. Она больше не играла.       — Спасибо, не стоит, — Мимоза поняла, что Ежевика не хотела выполнять наставление матери, которое услышала много лет назад, но носилась с ним, как со свежим заклинанием. Режиссер Цветочного театра повидала всяких фокусниц, — Кажется, иллюзия спала, раз ты смотришь на меня, как на глупую картонку. Она начала работать в обратную сторону.       Ежевика жалостливо скорчила лицо.       — Извини, что применила.       — Иллюзия не игрушка, — предупредила Мимоза.       — Моя слабость: я часто общаюсь с непробиваемыми плантоидами. Надо же прокачать навык общения как-то… Вот я и ухожу в иллюзии. Ну, ничего, и ваших сердец добьюсь тоже.       — Обрати внимание, что в театре у тебя есть конкуренты, — Мимоза подумала о Сахарок, готовой перевоплотиться в любую неожиданную роль. Та обычно обращала внимание на заметки Мимозы в сценарии. О Герани, которая, если ее росток не дергал, тоже выкладывалась на полную, учила том текста и жестикулировала свою партию на сцене без подсказок суфлера. К слову, суфлера в их театре не было, поэтому хорошая память у актеров была не лишней. Но Ежевика подумала, что конкурентка для нее — это Мимоза, и это выдавал ее взгляд, полный вызова, поэтому режиссер поспешила сыграть в прямолинейность. — Тебе не обязательно сниматься на стороне каждый раз, когда тебе не достается хорошо оплачиваемая роль. Деньги пахнут, и ещё как. Если хочешь хорошую роль, то воздержись от этого. Не то, что это пошло, я прекрасно знаю, что пошлость это о другом…       Ежевика зашаталась на месте и ее игривый тюлений хвост начало смывать в волны. Мимоза подловила ее подарила еще пару лучей.       — Просто хватит заниматься этим совершенно не творческим делом под указкой других режиссеров. Это самобичевание!       Ежевика отвернулась, поняв, что ничего не добьётся. Мимоза ее ревновала. Тем не менее, она ценила любое доброе слово, которое Ежевика всегда говорила другим за нее, когда Сахарок заводила старую шарманку в ее отсутствие. Она пошла вверх по лестнице, и на прощание кинула болезненную улыбку, чтобы напомнить, что потерпит еще одну неблагодарную постановку.       Мимоза постаралась унять эмоции. Подышав в гримерке на съемке рекламы, она увидела не только ободранные ботинки с разных концов города, но и увидела Ежевику, такой, какой не каждый день видела в театре. С горящими глазами, чувством превосходства. Разве не театр должен ее такой видеть на сцене? Пошлость! Мимоза воспользовалась паузой:       — Обещай, что, прийдя домой вечером, обязательно выспишься, потому что, завтра у тебя, как у всех, будет шанс.       С этой минуты она не увидит Ежевику рядом до конца утра. Она увидит ее амплуа беспомощной из-за ответственности воспитанницы Научного Центра, повстречавшей то ли мечту, то ли катастрофу. Что-что, а напуганных и глуповатых персонажей Ежевика играла на ура. Но ей нравилось иное… Вместо страха — совсем другое чувство отзывалось у нее в немногих постановках, противоположное ему. Не находя его, Ежевика с поникшим видом приходила на репетицию, садилась в стороне на скамеечке и ждала, когда Мимоза поманит ее в центр комнаты. Превращалась из актрисы в пустую марионетку. За Ежевику Мимоза не переживала, сколько бы та ни демонстрировала сопротивление — вернется, выпрямится и сыграет. Она будет отстраненной, но подделает какое угодно чувство, нужное зрителю.       Мимоза посидела некоторое время, и посмотрела в розовые краски города. Розовыми они были не из-за свалившегося за пару секунд заката или конца света за горизонтом. Смотреть на розовый цвет было привилегией. Не смотря на то, что фауна Пустого моря была не разнообразной, этот город заслуженно называли городом Кораллов за цвета фасадов и крыш. Этот цвет был любимым у главного садовода Цветочной страны, и она стремилась украсить им все улицы столицы. Не согласовав свой архитектурный проект с садоводом, можно было забыть о месте под солнцем, и можно было сколько угодно махать бумажками с ценой за участок.       Город ходил из рук в руки, потому что не все были эстетами. На окраинах от розовых цветов, наоборот, избавлялись, выкрашивая их замазкой, ведь «уличный художник», конечно, был страшнее отсутствия ремонта в этих зданиях. Мимоза всегда знала, было множество других красивых цветов, в том числе и в родной деревушке. Сегодня у нее были они: Ежевика, Сахарок, Вишня, Герань и постоянно выручавшая их всех Бархат. Думая о старом доме, она понимала, что все решили за нее, и, что хуже, за взрослых тоже что-то решили. Они так и жили — бесповоротно, без шанса измениться.       Мимоза поднялась и ощутила хруст в коленях. Ее тут же окружила толпа в пестрых нарядах. Возвращавшиеся с антракта плантоиды были одеты в очень насыщенные, глубокие оттенки. Их платья и костюмы были настолько насыщенные, что на солнце сохраняли свой цвет, не тускнели. Мимоза поняла, что и ей пора, забыла про колени и побежала. Она не жалела, что бросила актеров, ведь если Ежевика ее нашла, значит поддержка никому, кроме нее, не была нужна.       Проходя в фойе Мимоза думала о том, как рекламный отдел в Доме Парфюма скоро приберет и ее рядовых актрис, которых эта индустрия совсем не касается. Встал аромат, от которого хотелось чихнуть как минимум. Вообще, ей хотелось избавиться от ощущений. Мимозе вдруг стало мерзко, что дурному развлечению плантоиды нынче доверяют больше, чем их театру. Ну разве не пошло наносить на себя феромоны, разве не пошло превращать Цветочный театр в цветник?       В театре она помнила каждый аплодисмент, словно и не выбиралась из деревни. Она не различала их по ароматам, потому что те для нее сливались в один рой. Зато радостные улыбки украшали каждого по своему. Легкая боязнь башен города настигала ее на рынке, но Мимоза на свежем воздухе чувствовала себя, как барабулькот в воде. Тем грустнее, что она не могла сказать то же самое про собрание зрителей и искренне боролась за то, что попасть в закулисье театральной жизни, на главную и загадочную роль — роль режиссера. С одной из зрительниц, которую помнила еще актрисой, Мимозе случилось пересечься: новая режиссер начала переживать, что она заболела. Она посетила свою соседку по городу лично, но зрительница объяснила свое долгое отсутствие на сидениях перед сценой достаточно просто: наоборот, она выздоровела, любовь прошла. И первое о чем подумала Мимоза, были не три года любовной болезни — хотя и это потом тоже, — а подтверждение догадки, что такие приятные лица в театр приходили за компанию. Их тянула настоящая любовь, а не желание показаться.       Мимоза это запомнила и простила. Нужно учитывать всех без оглядки на эмоции.       Кто-то приходил один, потому что глаза горели при виде афиши: таких можно было распознать по книжке в руке, небольшим деньгам на удобрения в кармане, ростку рядом, нетерпеливо ерзавшему и тоже смотревшему на сцену, ведь воспитание не скроешь, и сдержанному наряду. Другие приходили в студенческой группе, потому что воспитатели Из Научного Центра сказали им быть тихими и удобными. Они были одеты довольно буднично, в черные халаты, как вот сейчас особенно резвая группа на соседнем балконе.       Мимоза дошла до следующей двери и села рядом с Орешник. Вся сцена открылась перед ней.       Театр был небольшой, но запоминающийся. Зеленые цвета занавеса, темный деревянный пол, хрустальная люстра. И слон в этой комнате: стеклянные сплошные окна, занавешенные светлой портьерой. Раньше на месте этого театра была оранжерея, но ее решили убрать из-за неудачной конструкции здания, которое покрывалось плесенью.       Орешник обернулась на шорох шагов и скромно улыбнулась Мимозе, но вид был обманчив. Из-под ее приталенного костюма доносился кисло-сладкий аромат с пряностью. Особенно сильно аромат кричал на рыжем галстуке-бабочке. Вот же он, цветок, за который готовы были оторвать друг другу головы студенты, что стремились попасть в эту богему. Более запретный чем он только реклама этого вредного химического состава.       — Я, конечно понимаю, что о вкусах не спорят, как и цвете глаз, но могла бы ты объяснить, что нашла в этом… Это, что, «Яблоневое притяжение»? — у Мимозы в воспоминаниях пронеслись фрагменты рекламы.       Воздушные акробатки исполняли простые трюки. Денег на профессионалов не было, но нужно было показать замысел — одна все же сорвалась в руки актера со сцены. Мимоза смеялась, потому что в обычном цирке раздевали актера, в театре — зрителя, а в этой бессмыслице — раздели всю команду за кадром. Впрочем, и ароматы оставались со скверным лекарственным душком, поэтому их тоже невольно раздевала эта реклама.              Глаза Орешник бегали по сцене, на которой очень неуверенно махала руками Вишня. Актриса прогоняла персонажа Ежевики из картонных стен «Научного Центра». Она кидала в нее вещи, словно забыла текст и искала повод растянуть паузу. Летела яркая блузка, жестом показывала: «Деньги мы тебе на развлечения не дадим». Летели туфли с мини юбкой и персонаж Вишни показывал: «Ты рассчитывала так ходить за пределами, да?». Ежевика встала в пол оборота и тихо показала: «Спасибо за вещи. Обычно в Научном Центре меня не балуют таким, но подарки хороши неожиданностью». С соседнего ряда от Орешник донесся смех студентов, которые все это время, как зашли, журили кого-то. Теперь же они отвлеклись и смотрели.       Мимоза улыбнулась: этюды иногда шли на пользу. Лучше бездельники потратят время на такие импровизации, чем потеряются в ароматах, и не узнают настоящего вкуса «пошлости».       Мимоза покосилась на новенькую, которая не догадывалась о неожиданных идеях в ее голове. Мимоза записала пару предложений в тетради, где было еще много мыслей «до весны».       Орешник хотела помочь Вишне с текстом, но нелепо озиралась на соседние стулья. Она вспоминала все: как положила мяту на их драгоценный туалетный столик, отложила сценарий и начала хвастаться о чем–то. Там же, спутав бутылки, и забыла сценарий. Мимоза положила на брюки драматурга свой личный и повторила вопрос про парфюмерию.       — Думаешь, я не заметила, что ты очень красивая, стажер?       — Спасибо, что заметили. Я старалась не жалеть склянки. Разрешаю, можешь насладиться, — Мимоза пыталась отвести взгляд от бабочки, которую открепила специально для нее Орешник.       Стажер продолжала:       — Зачем приносить боль и разрушения, когда есть много вещей, которые делают жизнь других лучше…       — Искусство ради искусства! — согласилась режиссер, саркастически сощурив глаза, и передвинула текст под нос Орешник, — Если хочешь, то можешь найти фрагмент и помочь вот той актрисе.       — Она телепат?       — Ее зовут Вишня. Не понимаю, почему вопросы в лоб.       — Позволь, я удивлена в хорошем смысле. Я рада, что сейчас важные роли начали доставаться тем, кто больше всего терпел от нас.       — Она наша единственная актриса с зелёными глазами…       — Что весьма печально, Мимоза, но таков отбор на входе в заведение, верно? С улицы не возьмут же…       Мимоза постаралась сосредоточиться на том, что сама хотела спросить. Орешник едва не сбила ее с мысли.       — Так почему именно этот аромат?       Орешник, будто ее оторвали от важного монолога, грустно посмотрела вперёд себя, туда, куда унеслась эта мысль.       На самом деле обычная светская беседа, но чувство катастрофы не дремало. Почему Ежевика и Бархат в театре были вместе, даже место кареглазых Сахарок занимала одна, как положено по их этике, Герань — голубоглазая, а вот еще одного великолепного актера с зелеными глазами не нашлось?       Мимоза нахмурилась, вспомнив, насколько это острая тема за пределами театра. Сейчас перед ней сидела не защитница слабых с опытом, а обыкновенная стажер. Режиссер даст Орешник слово в другой день.       — Орешник, я спрашиваю тебя, потому что нам нужно познакомиться. Мы понимаем, что мир не стабилен, но свои то желания, они-то стабильны? Почему именно такой аромат?       Орешник прикрепила галстук на жабо с лепестками, который душил ее. Впрочем, как и взгляды на нее студентов, которых тоже аромат привлек. Мимоза любила неудобные вопросы, если их задавала она сама.       — Хороший вопрос. Просто в самые одинокие моменты всегда есть они… ароматы, которые движут эндорфины по крови. Может, и тебе кровь разгонят.       — Да, именно они отвечают за удовольствие, — согласилась Мимоза под смех молодежи, — Я знаю, что они сделают со мной этой ночью.       — Я хочу, чтобы мои тексты тоже приносили удовольствие зрителям, — Орешник проигнорировала сарказм.       — Разве не преступление быть такой привлекательной в тени меня, Орешник? — Мимоза словно закрыла сценарий перед лицом новой коллеги, которая листала слишком далеко вперед.       — Нет: я не краду ароматы по ночам из-под ваших платьев! Скажи, кто будет платить столько за дорогу до всех приятных плантоидок этого театра, — смех усилился, и Мимозу почувствовала, что гораздо больше сошлись интересы Орешник с студенческой группой, чем с будущей коллегой. Орешник была здесь сама по рекомендации. — Город Кораллов огромный. Цветочная страна многообразна. Тем более, кто будет платить мне, чтобы я вне работы тратила росинки на свои преступления?       — Полагаю, что случайный прохожий, который посчитает тебя своей весьма ценной куколкой, — Мимоза подмигнула в сторону шумных зрителей а Орешник почувствовала, что разговор не складывается так, как она хотела бы. Таким артистичным людям было важно, чтобы неудобно было всем, а сейчас неудобно было как раз ей самой. Студенты рукоплескали Мимозе.       — Все же я спрошу: почему предыдущая драматург не обсуждается? — Орешник отвернулась от соседнего балкона и закрыла одну свою руку другой, чтобы показать более тихо: — Она, что, умерла?       Мимоза старалась не засмеяться, вспоминая свой перл, поэтому углоки ее рта дрожали, а вслед и все лицо. Орешник подумала, что у Мимозы приступ и испугалась. Она уже слышала из обрывков других актеров, что Мимоза покинула сцену в том числе из–за нервной болезни. И ничего больше не знала.       — О, Единое Существо, простите меня! К сожалению не ознакомилась с вашей этикой.       — Можно просто Мимоза. Вишня — приятная внешне? — Мимоза подошла с другой стороны. Нервный тик никуда не делся с лица. Мимоза старалась не обращать внимание на то, как Орешник ее закапывала. Она печально скривилась, будто увидела прокаженную.       Орешник стала более яркой от смущения, но ответила быстро и утвердительно. Врать режиссеру не было смысла. «Врунишка» — все равно решила про себя Мимоза.       — А вот предыдущая считала, что она занимает собой пространство, будто мебель.       — Единое Сущ… Мимоза, с чего бы ей быть неодушевленной, словно мебель? Ее белая фигурка ведь такая легкая и воздушная!       — Она так говорила, потому не получила внимания от нее. Неудобная оказалась табуретка из Вишни, — Мимоза с отвращением посмотрела под нос.       Ей было неприятно цитировать: такое только обиженный росток мог сморозить. Тем более об столь сложной актрисе.       — Нет, лично я не заигрываю с актерами, не разрушаю этот источник вдохновения, — Орешник встретила вставший на место взгляд Мимозы.       Мимоза выпрямилась и скрестила ноги, кладя сценарий себе на колени. Драматург еще не знала, что это подготовка к битью по ее веткам.       — А вот то, что я приношу в театр ароматы, это исключительно дело моего кошелька, — ляпнула она. Тут Мимоза ее ткнула новости об ее «любимом» аромате. Орешник тоже ушла в отрыв. — Нет, вовсе корпорации по производству ароматов не нарушают право на тайну чужих цветов! Мне неприятно тебя слушать, — Орешник сползала с сидения, но от испуга не могла встать и выпрямиться — Мы живем в свободный век, где можно опробовать все грани красоты, даже настолько деликатные, что неосязаемые.       — Тебе нравится врать мне, вот скажи? Ведь все эти слова ты набрала из рекламы, которую тебе вбили в голову специалисты с хорошим чувством наживы.       — Если бы мне нужно было врать тебе, в наш век, где телепатия становится нормой, я бы начала обманывать с самой себя. У того, у кого нет большой любви в этом мире, есть только отговорки не покупать ароматы.       — Повтори.       — Ароматы покупают от любви.       — Нет, про ложь, — Мимоза ощутила уколы в лице, но вместо того, чтобы дернуть глазом, села поудобнее. У нее почти получалось скрывать свои эмоции.       — Мимоза, ты никогда не занималась телепатическим отворотом? Неужели скажешь, что и друга телепата у тебя не было.       Мимоза тоже перешла на «молчанку».       — Да, у меня раньше не было времени на скучные приемы. Только вот жизнь легче не становится. Актеры ведут себя так, словно… — она снова дрогнула. — Словно у меня на лице все написано. Все плохие мысли.       Она подумала, о том, как спустится после поклона на сцену. Там застанет Ежевику, которая снова сразит ее улыбкой, которой у нее же научилась, и попросит о серьезной роли. Бархат принесет Сахарок утреннюю глупость, которую Мимоза уже громко и отчетливо осудила. И снова звякнет табакеркой, будто колокольчиком, насмешливо глядя на то, как Мимозу этот звук гипнотизирует.       — Актеры никогда меня не слушают.       Еще Мимоза подумала о людях, чье благополучие было в ее же мягких руках.       — Смею предположить, что телепатический отворот вряд ли поможет, — вздохнула Орешник.       И больше ничего не ответила. Мимоза и перестала спрашивать о чем-либо.