Часть 10. Звездный пояс.
18 марта 2025 г., 13:00
Мэг, глядя на однообразную картину за окном, хотела проникнуть в тайны, которое скрывало это место. Задерживая взгляд между белых крон, она убеждалась, что ночью до них не доходило сверкание звезд, а днем не гоняли фантазии облака. Дождь тоже больше не заглядывал в приоткрытое окно. От усталости перед однообразной картиной ее глаза заволакивал туман.
Чем ждать ответов от леса, она стала искать их самостоятельно, переворачивая тяжелые коробки. Телепатическое устройство позволяло ей бегло ориентировать в коллекции Мимозы, которую она когда-то прятала здесь своими детскими ручками.
Мэг смахнула пыль с дебютного альбома Бузины о путешествии в свою голубую мечту. Провокационная обложка — это фотомонтаж двух сестер в простых ярких свитерах на фоне грандиозного здания: вероятно, не всем доступного образца стиля модерн. Мэг хотела бы похлопать автору в ответ на ее замысел высмеять вечную вражду мечты с реальностью, но она бы испугалась такого своеобразного творческого человека, который избегает интервью и на все вопросы отвечает, что есть ответы специалистов покруче нее.
Энни, когда услышала от Мэг, что уж у ее сестры душа открытая и греющая людей, буркнула:
— Ее детства хватит на психологический триллер.
И отвернулась к экрану. Впрочем, эти диски лишь иногда попадали на граммофон, потому что музыка без текста быстро наскучивала, а хотелось общения.
Остальные диски из коробок предлагали раскрыть тайный символизм садовых цветов и необычных предметов быта, послушать детские сказки и полистать сводки страшных и приятных новостей за последние десятилетия.
— Да уж, увлечения у местных детей, — вздохнула Мэг. — Символизм здесь явно лишний!
Алан поднял голову от блокнота, в котором чиркал веточкой-карандашом, и повел носом, услышав заявление. Мэг погрозила ему стеркой и назвала бездомным философом.
— Эти диски хоть и бесполезны, но в нижнем углу каждого один и тот же знак с четырьмя вертикальными полосками и белым цветком посередине. То есть тут красный, серый, голубой, зеленый, а цветок — белый, с фигурно завершающимися краями. На одном из дисков даже подпись «Цветочная страна». Вот вам, люди, и разгадка дружелюбного места! — сказала Мэг с сарказмом и отложила очередную ни о чем не говорившую обложку в сторону.
Остальные даже не обратили внимание на ее резюме. Поиски после первой коробки уперлись в тупик. Перед ней лежали только две избранные обложки с дисками, которые она хотела действительно изучить. Вставала проблема: она не могла просмотреть и секунды, потому что Алан и Энни нашли какую-то фантастику и заняли плеер, мешая открыть другие записи.
Алан, которого сюжет на экране не бросал в эмоциональные качели, равнодушно рисовал инопланетянок у себя в блокноте. Когда появлялась новая на экране, то он спешил запечатлеть ее спортивный костюм с роликами или монструозный оскал сквозь дикую лохматую прическу. Он замечал пластику движений и стремился передавать динамичность их поз. Особенно он обращал внимание, как их талия сужалась и плавно переходила в бедра. Эта деталь внешности объединяла совсем тростинок и крепко сложенных инопланетных актеров: Мэг все больше убедилась, что женские местоимения прекрасно подходят местным жителям.
Энни, которая больше следила за сюжетом, нежели внешностью и декорациями, осуждала персонажа истории. Она сопровождала каждое действие персонажа тихим бурчанием.
Персонаж, которая отличалась сдержанным образом, передвигалась на коляске, она была врачом. Ее беспомощность служила режиссерской хитростью, ведь она, игнорируя правила больницы, испытывала незнакомые и опасные грани препарата. Эта разработка попала ей по долгу работы, но задержалась из-за личного желания открыть тайну состава.
Ее преступная работа совершенно не интриговала Мэг, которая уже успела прочитать весь сюжет на вложении с внутренней стороны коробки. Сейчас она хотела открыть другие диски: на обложках сияли созвездия Млечного Пути; также прорезало небо черное яйцо, окруженное грозовыми облаками, и таинственное название «Вечная темнота в стране Великого Кратера» говорило о запутанном сюжете. Словно раненный, этот диск кровоточил своим названием и иллюстрацией. Мэг подозревала, что эти коробочки — это последние знания плантоидов о космосе, и фантастики в них мало. Мимоза хоть и шпарила, словно обычная фанатка поп-культуры, могла оказаться серьезным гиком и исследователем темы.
«Интересно же узнать, чем плантоиды живут. Что думают о Новой Орбите и Втором Солнце. Такие продвинутые создания, создавшие устройство телепатии и открывшие бесчисленные порталы, способны утопить в глубине своих знаний!» — предвкушала она.
Так же она понимала, что эти существа боялись того, что сами же создавали, и проникалась к ним сочувствием. Она помнила, как неохотно Мимоза говорила о слежке по расписанию: а ведь диски лежат по коробкам на случай настоящего нападения!
«Сама небось скрывает, что серая ученая. Экая бестия, обвела нас вокруг пальца!»
Пока она крепкими зубами цеплялась за незнакомые диски и ее голову посещали фантастические придумки, Мори гонялась за маленькой Крысощукой, которая спряталась под тумбочкой. Еще она пыталась смахнуть тонколапого и огромного Барабулькота с миски, куда она ранее насыпала корм. Кошачий агрессивно ткнул мордой в руку Мори, когда та попыталась отобрать у него подкормки, поэтому пара шариков высыпалась на пол. Мори бессильно махнула руками:
— Сейчас беспорядок мне здесь устроишь!
Мэг хотела попросить у девушки помощи: парочку красноречивых слов, чтобы добыть заветные секунды у экрана. Мори была так озабочена питомцем, что даже не услышала щелчок пальцами. Зато Энни не преминула напомнить ей:
— Ты здесь единственная, кто не хочет расслабляться. Быстрее заболеешь!
Мэг чуть было не отдавила Алану ногу, потому что тот нагло разлегся перед экраном. Обойдя его, она встала над Энни и встретила ее решительный взгляд, который резонироввл с амплуа главной героини кричащего сюжета. Только ее светлые радужки утопали в белках, а у всех плантоидов яркая радужка от красного до изумрудного цвета была окружена черным озером.
Мэг при мимолетном взгляде на актеров узнала девушку, похожую на музыканта из одной книги Мимозы, и сестру рядом с ней тоже. Розоволосая удивилась неожиданному камео, возможно, композитора сериала, и настроила наушник на частоту записи.
Она услышала все мысли музыканта с экрана: благородные, вроде спасения своей коллеги от собственных опасных идей, и довольно эгоистичные, как месть паре коллег, которые мешали ей развлекаться игрой на скрипке в ночное время. Она заметила, что Энни испытывала любопытство, следя за сюжетом, и у нее родилась коварная идея.
— Она только что стащила запретный препарат, и предупреждает сестру, что отлучится ненадолго. Дальше будет погоня. В конце Смешок вступится, пожалев ее беспомощную сестру, а Бузина переложит работу на нее, ведь Смешок тоже неплохо справится.
— Алан, это беспредел! Ни себе, ни нам! Отбери у нее переводчик, чтобы она не спойлерила.
— Так я уже знаю весь сюжет!
Даже с высоты Мэг было слышно, что Алан хихикнул под нос. Она и интуитивно понимала, что Алан с Энни не хотел тепло обсуждать диск. И это не играло ей на руку, потому что спойлеры бесполезны против него. Он отложил свой блокнот в сторону и сел.
— Замечательно! Вот тебе собеседница, Энни.
— Только обсуждения и ждем, — строго прошептала Мэг ему на ухо и сдула пару небрежных локонов. Алан инстинктивно дернулся от щекотки. — Я думаю, набросков уже много: талант сегодня ты не пропьешь. Давай пульт!
Он уставился на Мэг с искренним недоумением, как будто не понял, что ему предложили сдать оружие в виде карандаша. Энни продолжала критиковать Мэг.
— Мы здесь застряли против своего желания, и открытия — это последнее, о чем нужно беспокоиться. Давай ты отложишь дела, ну, месяца на два? Вернемся сюда, когда разгребем последствия неудачи.
— Я, что, одна вижу возможности в нашем положении? Да я бы молилась на эти часы рефлексии, будь сейчас в универе! — Мэг с рвением ощупывала Алана, пока тот вертелся, как угорь на интересной плоскости. — Блин, даже Алан в какой-то степени полезнее. Зарисовки нам оставляет.
В стороне от них зашумела жестяная миска, все испугались и отвлеклись. Даже Мэг убавила амбиции. Мори отряхнулась и поправила прическу. Увидев, что остальные прикованы взглядами к ней, она поспешила оправдаться:
— Я тут немного развлекаюсь, не обращайте внимания.
Однако ее занятие было не пустяком: она, словно с монстром, боролась с надоедливым питомцем Мимозы. Барабулькот вцепился острыми когтями в пол и не давал Мори поднять его. Он не желал оставлять миску в покое. Она вскрикнула, увидев, какие следы оставил питомец своими острыми когтями, и отпустила его задние лапы. Этот коварный кот был единственным сейчас хозяином дома, вопреки Мэг, Энни или еще кому-нибудь.
— Сейчас он уничтожит пол, и Мимоза нас накажет! — огорченно мотала головой Мори и со всех сторон хлопала зверя, чтобы он ослабил хватку.
Алан отвлекся от девушек и для него снова остался один экран. Сцена, которая в тот момент открылась ему, вызвала волну ужаса на спине художника. Врач-преступница достала из-под одежды свои цепкие отростки и ударила ими по столу. После нее на пол попадали множество склянок и колб, окропив пол неоновыми цветами. Присоски вдоль конечностей выдавали в них мощные щупальца.
— Мимозу лучше не злить! — парень сорвался на крик и отвернулся от этого танца. Его дрожащие пальцы крепко вцепились в лонглив, он не готов был увидеть такую графику.
Мэг, поняв абсурд ситуации, еле сдержала смех. Парень все еще мешал ей включить познавательную передачу, поэтому она с удовольствием мстила ему, жонглируя его замешательством:
— Да, Алан, именно так Мимоза нас уничтожит. Надев костюм, она задушит нас. Ну разве плантоиды умеют смеяться над собой? Отнюдь, с их корнями они не знают юмора в своей жизни! — воспользовавшись драматичным взглядом парня в сторону пола, она продолжила, успокоив свое лицо: — Если хочешь посмотреть настоящий ужастик, то включи романтику. Ну его, этот костюмированный карнавал. Ты узнаешь темные тайны Мори, которые она даже друзьям не открывает.
— Я больше не куплюсь на эту манипуляцию, — перебил ее парень. — Последний раз, когда меня заставили волноваться о тайнах Мори, я чуть не утонул!
Он выпрямил плечи и с вызовом посмотрел на Мэг. Девушка ожидала отступления, поэтому разочаровалась.
— Ты сам выбрал удивить нас навыками охоты.
— Не переползай с темы.
Она приготовилась действовать грязными методами:
— В конце концов, нам ведь нужно узнать, как ухаживать за твоей любимой. Ее цветы нуждаются в присмотре даже тогда, когда их не видно. Да-да, цветы!
Энни встала с пола и схватила надоедливую мышь по имени Мэг за ее метафоричный хвост.
— Называть болезнь Мори какими-то там цветами было не обязательно.
Алан, который по-своему понял это неслыханное безобразие, тоже встал и загородил собой Мори. Девушка все еще не обращала внимание на остальных, и пыталась справиться с маленькой чешуйчатой катастрофой. Она выгнула спину и протянула руку под комод, откуда раздавались клацанья зубами. Мэг похотливо отметила, что даже на экране Алан не видел такой пластики. А еще думали: физкультуру девушка ненавидела.
— Если бы мы могли перевести язык цветов. — она влачила по полу записку, которую хозяйка дома нацарапала на цветочном языке перед уходом. — То непременно усмирили бы этот зоопарк!
Мэг выглянула из-за спины Алана, потому что ей захотелось выманить Мори. Маленький монстр, конечно, устроил беспорядок, пока все бесцельно смотрели телевизор. Он гордо занял пол, не шевелился и радостно задрал нос, чувствуя, что добился своей цели. Крысощука не могла найти спокойствие из-за Барабулькота, но жертвенная роль маленького зверька тоже пригодится.
«Это еще не конец, хвостатый. Готовься к звездному часу!» — Мэг мысленно потерла ладони. Она видела себя мухой над натянутой нитью лазера.
Она снова нырнула в коробки, обойдя Алана. Он спрятал руки в карманы и отошел от своей цели, а Мэг его смущением пользовалась вовсю. На этот раз она оставила попытки раскрыть режиссерские работы и поднимала из глубин коробки тяжелые книги. Фолианты нагромождали пространство ребят, где они едва проходили. Наушник все еще переводил текст и транслировал названия. Ей и хорошо, что она быстро навела беспорядок: не нужны были лишние движения рядом.
— Мори не растение, а замечательная личность, которая помогла нам, — продолжил Алан, когда тоже понял, на что старалась намекнуть Мэг. Мэг уже забыла про него и оставила жалкие попытки отвоевать телевизор. Она видела только одну цель: поднять пыль, но сначала крепко схватить свое золото. — Мне не важно, что было между вами в прошлом. Не стоит выносить свою неприязнь за пределы горячей головы.
То, как Алан равнодушно принимал намеки на страшные тайны Мори, действительно вызывало у Мэг горячку. Она добралась до победной надписи на большой книге: «Анатомический атлас». Ее больше ничего не держало от глупости и она взглянула на спину Мори, как будто та уже предвкушала жару и пряталась от нее.
— Рано или поздно тебе придется открыть свои тайны, хочет того Алан или нет, — она покосилась на Энни, которая хотела сказать что-то более дерзкое в ответ. Мори перестала бесцельно гоняться за Крысощукой и выглянула из-под комода, внимательно слушая Мэг. В ее глазах не проскочило и тени обиды, однако она слегка грустила, глядя на Мэг. — Или ты, что, не человек? Скрываешь свои щупальца? Плавники?
— Какие щупальца, Мэг? — вскинула бронь Мори и незаметно для Алана показала воображаемые часы. Мэг не поняла жеста.
Ей было все равно на время. Она толкнула миску ногой и Барабулькот поднял свои рыбьи глаза. Может, и щупальца свои достанет, подражая антуражу сериала.
Прошли секунды. Десятки их. Питомец Мимозы показал восхитительные инстинкты. Свирепо подняв лапу, он начал вылизываться от пыли. Зато Алан, когда пришел в себя, до одури вцепился в Мэг и поднял ее, как котенка. Она поняла, что ее план рухнул, и прикрывалась толстым учебником. Она хотела напугать парня весом бумаги, однако он знал, что ударить его она не сможет, и бесстрашно поволок ее в комнату наверху. Роста они были почти одного. Там он хлопнул дверью и оставил бессильную обиду доедать хозяйку.
— Отвратительная девчонка. Подумай над своим поведением и возвращайся с извинениями! — кричал он, когда сбегал обратно по ступенькам.
Мори вскочила:
— У нее переводчик!
В комнате засуетились, но до Мэг долетел только этот неожиданный возглас. Все затихли и она решила, что отвоевала последнее: свои заветные минуты. В тот момент Энни подкралась сзади, сорвала наушник и скрылась в гостиной.
Мэг успела только узнать ее шаги, ведь сразу же свалилась в тягучее разочарование. Помимо того, что ее голова снова заполнилась глупыми переживаниями, с которыми она жила бок о бок, ее чудесная находка снова стала обузой. Она не могла понять и слова среди абзацев текста. Только красивые картинки кормили ее любопытство, и она жадно листала их, сев за столом Мимозы.
Маленький письменный стол был убран и она без стеснения развернула обложку.
Болтовня людей отошла для нее на второй план: только таинственный организм, открывавшийся от корней до верхушек ветвей. За каждым слоем она узнавала функции этих пришельцев.
Корни растения. На одной с ними странице нарисовали пищевод, желудок, и остальные органы пищеварения. Они тоже ветвились и сужались, подобно корням, что вызвало у Мэг недоумение. Концы поддерживали кости малого таза, там же в промежности отростки заканчивались.
«Они же должны выводить отходы из организма?»
На следующей странице под микроскопом изобразили процесс отделения старых клеток «кишечника» от стебля и его разложение.
«Все–таки не бабочки»
Следующий раздел — мозг, который как кора растения, слой за слоем скрывал их тайные мысли. От стебля ползли отростки, похожие на усики.
В той же главе с мозгом было по кадрам показано, как с помощью микроскопических шипов плантоиды воспринимали грани этого мира. Усики эти сигналы передавали. Лианы же в каждой конечности и окрестности позвоночника, которые поддерживали тонус, двигались в такт этим сигналам.
«Какие же неповоротливые существа эти плантоиды. Однако, умнее, зараза, многих растений! Мимоза не на пустом месте обиделась, когда Энни отметила ее лицо»
Сердце оказалось такой же прекрасной куколкой, как человеческое: рельефным и ветвистым слоем лиан. И таким же насыщенно-ярким, как у людей. Салатовые артерии, вены и капилляры питали каждый орган.
«Это еще куколка. Вот будут бабочки – тогда мгновенная смерть»
На сотне других страниц мало что удивляло ее, как на предыдущих. Органы, изображенные кистью художника, ни о чем ей не говорили. Кроме, разве что, небольшого отростка мочеточника.
«И снова не бабочки»
Открывшийся за последним оглавлением разворот ударил в глаза своими яркими и живыми иллюстрациями. Мэг застыла перед таким прямолинейным посылом. Инопланетянка развернула свои сухие лепестки и невинно сияла, не зная, что за ней хищно наблюдало чужеродное существо. Все время она ждала ее, ждала терпеливого читателя.
Мэг снова пролистнула и ей открылся небольшой комикс. Без слов угадывались склянки с парфюмом, которым незнакомка растирала свои лепестки. Мэг смущенно подняла глаза на потолок, когда вспомнила, что удовольствия у них другие. Изумруд об этом же писала в своей книге. Тем не менее, она взяла себя в руки и вернулась к бездушной картинке.
Цветы на иллюстрации блестели густыми травинками и листьями, похожими на клюв. «Птички» выглядывали из обеих грудей и брюха. Персонаж опрыскивала себя из склянок жидкостями, которые будили в ней страсть, не похожую на человеческую.
«Что-то я пропустила страницу про их гормоны... Наверное, это то, о чем мне не стоит задумываться»
Мэг потерла грудь пришелицы.
«Никакого запаха. Даже образца феромона не капнули! Что за пошляки без креативности?»
Плантоиды очень скромно подошли к своей интимной жизни, хотя и умели пошлить в неживых картинках. Именно на этой странице персонаж открывался целиком, обретая характер. Жмурясь и улыбаясь. Птички в травинках в ее изгибах напоминали Мэг кисточки какого-нибудь злака. Когда лицо актрисы позеленело от удовольствия и глаза разгоряченно заблестели, она уже лежала, как героиня натюрморта и прикрывала свои цветы.
К концу комикса цветущая красавица обросла многочисленными плодами, которые осторожно закопала в землю. Поливая их, она следила, как появлялись стрелки, а затем ростки, которые пускали корни.
«Жаль, что какие–то не выросли. Наверное, это цена, которую плантоиды платят за такой приплод» — подумала Мэг, сама не понимая, откуда у нее такая эмпатия к нарисованному персонажу.
Так или иначе, за красивой картинкой еще оставался текст, который скрывал белые дыры. И цветы в конце были изображены без сюжета, просто крупным планом от их возникновения до перерождения в плод. Странно, что первый комикс закончился на прелюдии, ведь появление в кадре партнера добавило бы эмоций и достоверности. Феромоны в флаконах не последнее, чем они должны довольствоваться.
«Ладно, если бы он грузил кадр. Так без него комикс выглядит как горе матери–одиночки»
Мэг захотелось, чтобы Мимоза, вернувшись домой, разоблачила глупость автора и рассказала лучше него, откуда берутся ростки. Она против воли вспомнила о буклете, который прятался в глубинах тумбочки с плеером. Конечно, ведь именно эти страницы могли скрывать информацию на вес золота. Мэг жалела, что не прочла последнюю главу, а потом Мори вырвала ее и куда-то спрятала.
«Неужели плантоиды не умеют любить?» — гадала Мэг, ведь это единственное удовольствие, что ей оставалось. Узнать было гораздо лучше, ведь даже на философию ее занятие не было похоже: текст на цветочном языке оказался бесполезен, а глаза персонажа словно смеялись над ситуацией. От этих мыслей ей стало грустно и она опустила голову прямо на нарисованное семечко.
Мэг замечталась, принюхиваясь к глянцевой странице. Запах почти нетронутой книги будил старые воспоминания, как она покупала когда-то литературу. Тогда она могла выбросить нелюбимого автора, как шелуху, но сейчас автор и его персонаж издевались. Она бы глубже утонула в печали, если не услышала отчетливо, как Мори над ее ухом спросила:
— Очень интересная глава про самоопыление лисохвоста?
Мэг вспомнила, как бросила шутку в лицо Алану. Он обиделся. Может быть, Мэг была действительно несправедлива?
– Честно, лучше бы фильм досмотрела.
***
— Вот твой зонт, сегодня единственный на коллектив, а вот твоя мятежная голова, полная странных мыслей. Сколько же твоего потенциала утекло с ночи до утра, мудрая странница? Орешник подняла глаза на циферблат, где были рассыпаны два знакомых ей цветка и один таинственный пришелец. — Ровно два с половиной ярких лепестка гибискуса я потратила, — Орешник присмотрелась к огромному вееру, который возвышался над двумя маленькими зонтиками, и, несомненно, он имел тот же горьковато-сладкий привкус, как очень знакомая микстура. Она некоторое время указывала пальцем на средний цветок, похожий на солнце с шестью лучами. Она не узнала его. — Еще пол-ромашки, если считать мгновения до погружения в короткий сон. — Пол-ромашки это не за мгновения до сна. Это от пяти до пятнадцати довольно заметных лепестков на маниакальные танцы вокруг кровати. Наверное, ты хотела отсчитать ландыш, у которого более широкие лепестки? — Разумеется, эту чудесное растение, будто штрих на портрете известного ученого, — исправилась стажер, но ее улыбка словно измерялась в этих же цветах. — Получается, всю ночь. Пожалела бы лепестки. Камелия озабоченно сверкнула звездами из глубины маски и опустила голову. «Как она тонко цитирует мою мысль. Я бездарно потратила время!» — подумала Орешник, пряча лицо. Волнение все равно отражалось в глубокой поверхности стола. Вслушиваясь в звуки кабинета, она заметила стук, который доносился из дальнего угла. Повернув голову в сторону, она обнаружила небольшое окно, перед которым пряталось одинокое растение. Оно источало аромат чего-то аппетитно–сладкого, с нотами игривой кислинки и спокойной травяной свежести. В силуэте неизвестного цветка потерялись однообразные крыши прибрежной части Кораллового города. Потерялся даже аромат с галстука. Сзади себя Орешник услышала сдавленный смех и вздрогнула. Камелия встала и посмотрела через голову стажера в угол кабинета. — Сахарок, вижу ты уже не можешь сдержать улыбку гостеприимства. Так держать! Это причина, почему я даю именно тебе сценарии для пациентов. Сахарок стойко выдержала космическое течение и продолжила погружать листок в мрачные чернильные волны. Ее огромные как у насекомого глаза ухмылялись из-под глубокого розового шарфа, куда она спряталась от сквозняка. Ее ленивая фигура до этого украшала письменный стол, будто сухая веточка, но теперь расправилась и пригрозила крыльями. — Мимозу невозможно обидеть, потому что она в любой момент может наказать тебя, и ты ничего с этим не поделаешь, — затрещала она. Орешник следила за уверенными движениями ее тонких, как тростинки, рук. — Разве у нее нет чувств! — ответила Орешник, на чьих глазах несговорчивая актриса преображалась. — Хочешь, я попробую ее обидеть? Я знаю, что и кому не следует говорить. — Глупо ранить кого-то просто так… — Орешник замолчала. Провокация в глазах Сахарок не стоила и внимания. Стажера снова притянули далекие планеты на лице Камелии. — Сахарок — это прямо-таки образец. Ни разу не видела настолько опасной заразы, — весело объяснила ей «маска». Вместо сияния живого лица она наблюдала ночную панораму. Сиреневые и золотые звезды соседствовали в гармонии. За их созвездиями Орешник научилась отличать улыбку и оскал. «Ей есть, что скрывать…» — подумала она и ее взгляд сразу же упал вслед за кометой, сорвавшейся с места. Звезда пропала на столе, где скрещенными лежали на такие же черные пальцы. Эти задумчивые скопления двигались точно в такт каждому жесту. А вот ее полностью погруженное в ночь лицо отсвечивало частично. Иногда картинка становилась настолько зловещей, что Орешник видела под ней существо, далекое от плантоидов. — Маску же сложно подделать? — спросила она. — Невозможно. Зря волнуешься. — Думала, она у вас барахлит время от времени. Так или иначе, маскировать глаза не комильфо. — Мне нечего скрывать, — ответила Камелия точь в точь на ее мысль, аж до холода по коже. — Ты можешь догадаться сама какие у меня глаза, если достаточно разбираешься в этой технологии. — Впервые вижу такую бездну перед собой. Выглядит мрачновато. Камелия хмыкнула и спрятала в скоплениях звезд на руках что-то янтарное. — Это сокровище. Даже ампула в кармашке, которую ты так осторожно держала, показывая Бархат, не сравнится — Это Сикомор. В нашей мифологии — удивительно живучий персонаж. — Вот и наша художница любит ценности. Сразу видно, что ты знаешь больше, чем в рекламе показывают. Я думаю, мою технологию ты точно знаешь, — оживилась Камелия и, танцуя, стала копаться в ящике стола. — В том то и дело, что я не знаю, — ответила Орешник, съежившись от дуновения. В поверхности стола отражались ее сощуренные глаза. — Предположить можно все, ведь в любом знании есть исключение. Телепаты читают мысли. Остальные тоже умеют это делать, но по-своему: с магией или без. Камелия уже отпустила янтарь и он скользнул ей обратно на грудь. Сверкающее теплым камушком украшение обрамляла скорлупка из бронзы. — Не занимай голову, потом еще не раз угадаешь. А сейчас ты закроешь себе более существенные вопросы про диалекты жителей Звездного Пояса, — Камелия подняла голову и подвинула в сторону стажера маленькую книгу в синей обложке. — Если Мимоза тебя удивит опять, то ты можешь заглянуть сюда и посмеяться своей недогадливости. Понять, что твои проблемы — ландыши. Не париться лепестки напролет! Орешник обнаружила в аннотации знакомые фотографии Звездного Пояса. Ностальгия — ужасное чувство. — Думаете, дело только в непонятных словах? — сопротивлялась Орешник, но любопытство сказало ей заглянуть. Когда она приоткрыла листы, из них выпала длинная нитка. Испугавшись, что сейчас испорченный кем-то блок рассыпется, а оправдываться будет она, Орешник оставила эти знания без изучения. В ее практике тоже хватало знаний, чтобы вежливо вернуть учебник обратно, когда кабинет опустеет. — Пусть справочник сделает тебя ближе к тайнам местного колорита Цветочной страны, — будто не заметив неловкости, продолжала Камелия. — Ты рано или поздно задашь себе сложный вопрос. Камелия не блестела глазами, но ее анфас все равно пугал стажера. Той казалось, что она наперед знает каждую ее тревогу. — Перед красивой бабочкой сложно ошибиться, — уверенно повторила Орешник, — А Мимозе вряд ли нужен переводчик, который бы ее разгадал. Она нуждается в обычном сочувствии. Была бы не против узнать о ее проблеме, будь о ней хороший источник. В спину Орешник уткнулся острый край чего-то и сполз по позвоночнику. Через равные лепестки ландыша Сахарок нарисовала созвездия под каждым ее ребром. Орешник разгадала их и смутилась. — Что значит «дама в беде»? Она обернулась. Ее встретил наигранно дружелюбный взгляд, на этот раз свободный от ткани шарфа. Широкие губы актрисы улыбались, но в ее солнечных глазах читалась фальшь. — Ты удивляешь меня знанием тактильного говора. Говоришь, жила здесь до своего цветения? — Сахарок приподняла брови, — Что ж, ты и не скрывала, почему ты такая самоуверенная. Разочарую: в сравнении с тем, на что способен коварный австралийский цветок по имени Мимоза, ты здесь лишь дуновение. Камелия обошла стол и пристально нависла над актрисой, хаотично переминаясь в своих полосатых штанах и щелкая янтарными кнопками на передке туфель. Ее корни были аккуратно срезаны и легко качались на половице. Сахарок отодвинула чернила и убрала перо с листа, на котором уже бежали реки текста. Она гордо ловила звезды, пока те падали над ее головой. — Возможно, я тебя недооценила, моя красноречивая коллега. Написано точно для Центра Инфекционных Отравлений, обитатели которого устали от своего положения! — похлопала ее Камелия и замерла, заметив, что Орешник немного нахмурилась. — Ты точно наслушалась наших проблем. Уже в ладах со своим зрителем. Сахарок тоже искоса взглянула на Орешник. — Иногда лучше ладить, чем оставлять бедняг с самими собой Орешник отвернулась к окну, не в силах скрыть обиду, и сразу же Камелия нырнула следом в тот край кабинета. Там темнели листья одинокого растения, которое оказалось кактусом с яркой заостренной розовой чашечкой. — Давно не виделись, цветик. Ты так напряженно смотришь в окно. Видно, тебя не переворачивали на бок! А ты ел, пил? Дышал свежей почвой? Да уж, работники как будто не в театре, а мрачной больнице какой-то проходят мимо. Камелия просто кинула в его горшок пару гранул и захлопнула занавеску обратно. Она вернулась на место с чистой совестью, будто совершила самый добрый поступок за весь день. В этот раз холод космоса стал таким, словно его от края до края прорезала черная дыра. «Насмехается, что ли?» — напугано подняла глаза Орешник. — Это твоя нелюбимая тема? — спросила Камелия. — От вас даже интересно слушать про тленное, — отмахнулась стажер. — Ваши прошлые дипломы намекают на вашу прозорливость. — «Дипломы» это всего лишь яркие декорации, если ты про те цепи, — Камелия посмотрела на стену, где висели рамки, и поправила одну из них дуновением. Это была маска или ее способность? — Не могу забыть больницу, в которой дышала. Если ты думаешь, что на моем лице очень много галактик, то бактерии в здоровом организме их переплюнут. — Вы замечаете слишком много… — Люблю такие мелочи. Особенно под микроскопом. — Я возьму на заметку, — Орешник отряхнулась от отвращения и сменила тему. — Дорого вам обошелся театр? — О, да, предыдущий владелец, наверное, сейчас дышит этими бактериями с росинок, — ответила ей Камелия, ничуть не смутившись. Она дала стене отдохнуть от взрывов ее галактик и снова нежно погладила своим холодком стажера. — Для меня не секрет, что медицина требует куда больше вложений. Дела театра выглядели неважно, но эта творческая прослойка дает мне отдохнуть от всяких мыслей. Например, о захвате Вселенной! Орешник так и представляла, как Камелия орудует маленькими пробирками в своей лаборатории. Возможно, в них обитает больше бактерий, чем на всех лицах театра. — Так причем здесь вообще Центр Инфекционных Отравлений? — вернулась мыслями Орешник, вспомнив про работу, которую владелица поручила Сахарок для миниатюрного театра. — Отравления настолько коварны, что о заболевших легко забыть. Но в палатах всегда есть телевизор, чтобы иногда проводить экскурсии им по нашему миниатюрному театру. Сахарок, ты тоже берегись на выходных, потому что напитки из розы так же опасны, как грязные куклы или морская вода. Орешник услышала треск за спиной, утонувший в складках огромного шарфа. Это Сахарок либо смеялась либо хотела укусить статистов за руку, потому что они знали слишком много личного. — У вас разносторонние проекты! Надеюсь, ради Мимозы я закончу один из них, и вложу туда небольшую доброту к ней. Сахарок снова ткнула стажера острием. — Говорю же тебе, отбрось сантименты. Эта дурочка из клумбы давно нас не боится. Попробуй ей написать что-то исторически важное. Уверена, что-нибудь этакое там да написали. — Я не намерена применять знания во вред кому-нибудь, — возразила Орешник. В конце кабинета с гремящим звуком распахнулась дверь. Орешник забыла про свою обиду на двух шутниц. Мимоза медленно вошла, обойдя стажера с таким же безразличием, как если бы она скользила взглядом по надоевшим дипломам начальницы. Она бросила на стол папку с новой задумкой, из которой беспорядочно торчали страницы. Название пьесы было скрыто за нагромождением газет и журналов, где обычно критиковали звезд и касались «цветника» тоже. — Вот вам еще такое видение задумки. У вас взгляд более заточен на ценные сцены. Почему-то, сказав эти слова, она снова скользнула мимо Орешник, как будто о драматурге даже за редактурой не вспоминала. Стажер неловко выглядывала из-за бумаг, чтобы напомнить о своем существовании. Вслед за Мимозой в коридоре разнесся топот и в дверь влетела тень, которую отбрасывала коридорная лампа. — Мимоза и все случайные свидетели! — играл на стене свет. — В Береговом театре случился конфуз! Мы не сможем выйти на поклон. Напарница Мимозы опустила руки и притаилась за балкой. Сахарок, чей стол удобно смотрел за пределы кабинета, вмешалась: — Мой персонаж сбежал еще в середине второго акта: но если хотите, он может подсобить вам. Я видела однажды вашу постановку со стороны и одного взгляда мне бывает достаточно. — Сколько можно… — вздохнула Мимоза, которая будто не первый раз возвращала подчиненную на порог своего театра. — Обязательно позовите меня, если зрители будут наливать, — добавила кривляка, спугнув драматичную атмосферу. — Кстати, салатовая… Режиссер слегка почесала глаз. — Сегодня ты сверкаешь своим пушистым желтым свитером, но забыла про ароматы? Орешник уже беспокоится, думая о тебе. Глаза стажера чуть не покинули лицо, словно два плода за треснувшей скорлупой. — Ну, вот же. Об этом я. В Стране Перевернутой Луны с ее слов растут просто ужасные мимозы, доводящие речных историков до головной боли. И не только их… Мимоза что-то незаметно ответила другому режиссеру. Она держала лицо под натиском критики. Сахарок, подарила ей паузу и достала из нагрудного кармана Орешник склянку. — Ты хочешь разбить лимитированный бутон?! — возмутилась стажер, которая еще не отошла от глупой шутки. — Неужели откажешь? А говорила, будто бы Сикомор регенерирует, — она снова обратилась к Мимозе.– Не имею ничего против цветов, которые по касанию сворачиваются, но ради спокойствия зрителей стоит сбрызнуть их… Ты же не инвазивная, дела нашей Луны тебя еще как касаются. Мимоза прожгла Орешник быстрым взглядом и на пару секунд уронила платок, которым та вытирала лицо. Сахарок вернула склянку обратно в карман ажурной рубашки и схватила стажера, как будто режиссер на них готовилась напасть. — Мимозы культивируются в Цветочной стране веками, если ты вдруг проморгала это на лекциях, — Мимоза недоверчиво сощурилась. Или словила моторный тик, который с ее подачи ничуть не испортил разгневанный образ. Орешник боялась, но все же не могла опустить глаза. Она хотела закричать, что не использует грубые и исторически неверные слова, но ее жесты были стеснены. — Точно завидует твоей доброте, пришелица австралийская, — Сахарок смахнула любые аргументы, словно листы, которые считала неудачными для кукольного театра. — Может, поднимем ткань свитера и узнаем количество лепестков у Мимозы, а то меня терзают подозрения… Сахарок поймала режиссера взглядом и потушила ее запал. «Да уж, ляпнула так ляпнула» — Орешник со страхом смотрела на циферблат и ждала, чем закончится бесстыдный счет лепестков. Камелия не успела удивиться: от эмоций встала с кресла и задела стену позади себя. Ей пришлось отвлечься ото всех, чтобы поправить диски под гибискусом и ландышем. — Она выглядит как будто на ее ручных часах иные цветы, чем у нас, — спокойным тоном закончила Сахарок. Орешник не повеселела: она хотела извиниться и за этот глупый юмор тоже. — Вы о чем-то другом подумали? Камелия оборонила изящный смех, хотя не увидела последние жесты из монолога. Орешник не сомневалась, что если бы она даже узнала причину неловкого молчания, то не возразила. Мимоза вежливо отошла и предложила коллеге из соседнего театра разговор без лишних глаз. — В гримерке? — уточнила зачем-то Ольха, которая тоже теперь выглядывала из-за угла. Ее подернутое возрастом лицо выражало беспокойство и любопытство одновременно. — Ни в коем случае! — взорвалась Мимоза, чем вызвала еще больше смеха за спиной. Но перед коллегой соседнего театра она быстро извинилась и сама проводила ее куда-то. По-птичьи скандальное сердце Сахарок было слышно у лица Орешник, но сейчас оно стихло и снова вернулось в грудную клетку. У Камелии были к ней дружеские чувства, оно и понятно: от веселой птицы не откажешься. Когда Сахарок мягкой походкой достигла двери и лязгнула сталью, стажеру стало невыносимо от такой компании. — Тебе, что, только-только двадцать стукнуло? — скорчилась она, отряхнув пару оставшихся волосков с блузки. — Она меня до заката закопает во дворе. — Я же предупреждала, что не жалею слов, — раздулась коллега и снова уколола ее. Предметом оказался наконечник пера, побывавший в деле. — Сумасшедшая, ты еще и внешний вид мне испортила! — вскочила Орешник. Она сняла с себя блузку и бессмысленно уставилась на ткань сзади. — Что, чистая? Все таки я обладаю своими остатками рассудка, — ворковала Сахарок перед ее лицом, демонстративно протирая наконечник салфеткой. Мертвая тишина космоса смеялась над ней и хотела съесть. Стажер ничуть не смущалась взгляда Камелии на свои голые бинты, но все равно быстро надела рубашку обратно. Ей хотелось сорваться вдогонку за Мимозой. — Ты не видела коварной Луны Австралии… Орешник осторожно застегивалась, как будто использовала лишние секунды, чтобы обдумать извинения. Камелия тоже решила покопаться в костюме, используя беспомощность собеседницы и опустошила запасы удобрений одним укусом. Растение из горшка, о котором снова вспомнила Орешник, грустно покачало цветком, намекая, что ждало закуски из столовой недели напролет. — Посмотри рекламу моего одноимённого аромата. Там сложная игра с кадрами показывает, как природа постепенно становится чужой, а Луна переворачивается. Ты обомлеешь. — «Унеси с собой капризный цветок» — такой слоган, да? — Орешник небрежно подняла голову, встретив удивленное моргание пары созвездий. — Она все еще удивляется твоим шуткам, хотя знает этот сценарный шедевр! Сахарок важно покрутила пером, прежде чем поставить точку. — Камелия — эксклюзив для Перевернутой Луны, вот так. Так что если речь Сахарок тебя расстроила неточностью, то вспомни, что корпораты вообще обожают контраст цветов и их среды. Нет, Сахарок, она продолжает так смотреть! Может напрасно ты с мимозами из Южной Америки напутала, которые как раз сворачиваются? — Это не я напутала, а до меня еще ого-го сколько! Акация не протестует, — состроила умное лицо скандалистка и зарылась обратно в шарф. Орешник растеряно сползла с сидения. Ей не было дела до имен: она и сама с неохотой принимала законы Цветочной страны. Предпочла бы, чтобы ее случайно назвали Березой и прозвище укоренилось. Шутницы просто бесполезно отобрали ее время. Расправив складки, она со словарем в кармане улизнула. Прежде чем исчезнуть, она задвинула стул обратно в тень стола, где он простоит, всеми забытый ещё неделями.***
— Я выжила и принесла вам кое что, — махала рукой Ежевика, покидая светлую сцену последней. Она несла в руках пышный букет и коробку со сладкими гранулами. — Я бы сказала, персонаж Сахарок живее тебя, — выступившая из темноты актриса держала небольшой духовой инструмент. Орешник жадно замечала детали в поведении труппы — она надеялась, все эти плантоиды нынче ее коллеги –, и скромно улыбалась, когда кто-то к ней приближался. На этот раз она поближе увидела Ежевику, которую грим делал «дурочкой» спектакля. Она подошла только за тем, чтобы вручить небольшой букет ассистенту, скромно доедавшей взгляд своей мрачной наставницы. Бархат, которая давно прибежала из зала, еще когда рампы опустились, принялась свирепо хозяйничать вокруг своей косметики. — Не тяни свои руки-ветки, не заслужила! — Бархат осекла ассистентку и погрозила Ежевике пальцем. Актриса отстранилась и села в стороне, будто это ее наказывали. Глупо посмотрев вверх, Орешник поймала взгляд гримера. Это серое небо было полно туч. Бархат снова метала молнии, повторяя, что лучше младшим работникам закулисья запутаться в складках костюма и потеряться, когда они снова возьмутся делать актерам дорожки слез. Орешник хотела уже спросить одну из подданных, комфортно ли ей, нужен ли ей дренаж, но та ответила, подмигнув: — Она так удачи пожелала. — Я думала, прямолинейности боятся только актёры, — приподняла бровь Орешник. Она вспомнила, как Мимоза задержала Вишню у своей родной кулисы перед ее выходом на сцену. — Так и есть, она удваивает заклинание. Теперь мы обязаны запутать актеров и принести им удачу! Хотя помпезность ее слов сбивали какие-то жеманные движения, которыми она сопровождала комплимент, Орешник не улыбалась и старалась плотно закрывать все флаконы, прежде чем те попадали в руки Бархат. Мало ли, вдруг сглазит комедийную постановку. Присмотрелась к беспорядку из бутылочек, она обнаружила теперь уже собственную загвоздку. Среди перламутровых стекол и платиновых крышек сверкало знакомое пятно. «Вот и твое закулисье, Мимоза, открылось» Это был рисунок винограда, выполненный от руки известного иллюстратора. Слова Камелии о бесполезно потраченных цветах продолжали горько мелькать в памяти, и вспомнилась ее мрачная усмешка, обогнувшая пол-лица, словно черная дыра. Бархат отвлеклась и посмотрела на нее хитро-хитро, будто она точно слышала от Мимозы, как та разнесла стажера. — Я бы навела порядок на твоем лице, конкретно: убрала бы мешки. Только это не мой личный инвентарь. Орешник расправилась и оставила работу младшим гримерам. — Спасибо. Завтра обещаю исправить недочеты сразу же при выходе из дома, — ответила ей Орешник, отряхиваясь от пыли. — По хорошему, следовало задуматься еще при настройке будильника. — Ты, что, красишься перед сном? Она отвлеклась от саркастичных улыбок и жеманства на группу, собравшуюся в кругу. Все коллеги, кроме Ежевики и кого-то еще, кого не могла вспомнить стажёр, устроились на импровизированных стульях. В ход пошел даже невидимый шар, который имитирует трюки телекинетиков на сцене ради смеха или глубокой сатиры. Цвета холодной лампы украшали и без того заметные лица актеров, ушедших из гущи аплодисментов. Пятна с цветными разводами, по краям которых тянулась тушь, делали их в глазах Орешник похожими на персонажей–насмешников, а не сочувствующих городских жителей, лишившихся героя. И она понимала, почему Бархат грубила напарницам. Среди их праздника Ежевика на сцене казалась реквизитом, случайно попавшим на сцену. К слову, даже сейчас она затерялась, самозабвенно проводя время наедине с букетами и поедая гранулы. Вишня уже успела сбросить с себя образ в черном халате. Орешник было интересно наблюдать скрытую жизнь актеров, которые вышли из ролей, и она радовалась, что в центре оказалась неуловимая красота ее тайной музы. Легкий костюм не мешал зеленоглазой артистке вставать на руки и выгибать спину. В стороне уже надрывался плоский духовой инструмент, который незнакомка держала между больших пальцев, словно травинку. Когда она играла, то была такой же незаметной в тени, как Ежевика, а ее дыхание не сбивалось ни на минуту. — Это Герань. Правда у нее скрытый талант? — Ась? — Орешник снова почувствовала рядом гримера и поспешила сделать очень глупое лицо. — Ты всех колпачков досчиталась? — Спрашиваешь! Эти морковки попляшут, если я замечу подмену. Только ты не спугни наше дарование. Эй, Герань! — Бархат отвлеклась. — Сыграешь нам чего-то из ля-минора, если я попрошу тебя? — На этом листочке нет «ля»! — махнула она, но вернулась к игре. Представление продолжалось. Кудрявые белые волосы гимнастки были собраны в густой пучок, лишь небольшая прядь спадала на пол. Бархат единственная не смеялась с остальными и называла акробатку со смазанной тушью «проснувшимся с бодуна шутом». Сахарок снова напомнила о себе. Она просидела под холодным дыханием Камелии треть постановки, но гордо выходила на сцену, будто вся слава принадлежала ей. Ее длинный широкий шарф торжественно покачивался, как шаль королевской особы. Вишня не успела сделать «колесо», потому что ее схватила Сахарок за голень и задержала над полом. Две тонкие ноги разъехались и мгновенно замерли в воздухе. Герань хлопнула и воскликнула: — Продолжайте, я просто разыгралась! Это замечание вызвало смех всех собравшихся, но Орешник прекрасно знала мрачную подоплеку поведения Сахарок. Она уже выскочила в центр, не обращая внимания ни на кого, кроме заветной музы. Вишня сверкнула глазами, когда Орешник хотела отмахнуться от посторонней, и этот взгляд стажер не успела понять: гимнастка тюленчиком упала на живот, заставив Сахарок растерялась и свалилась под весом, перенесенным на ноги. Пассивную участницу их шоу задира как бы нечаянно сшибла с ног, когда та хотела отойти назад по скользкому полу. Вишня не кланялась, а разыгрывала сценку головокружения, привлекая все суетливые взгляды обратно к себе. В стороне свистнула Ежевика, непонятно зачем лезшая в гущу событий. Сахарок сцепилась с ней, столкнув со скамейки все ее подарки. «Зачем грубить на ровном месте?» — думала Орешник, но остановилась и не стала исправлять недоразумение. Единственное, что ее беспокоило, не эти свисты, а шанс выжить среди шустрых работников театра, которых ей не превзойти. Вишня, попрощавшись с смеющейся толпой, отошла в сторону, увлекая за собой и скромную работницу. — Прости, что все-таки немного задела, — она улыбнулась глазами так неуловимо, что создалось впечатление крепкой выдержки, а потом повернулась к ней спиной. Стажер смутилась намека, когда та провела рукой по позвонкам, и оглянулась. Другие тоже были заняты разминкой, как будто у них затянулся отдых. Пластичный рельеф даже под плотной рубашкой Вишни чувствовался; Орешник с легкой застенчивостью налегла подушками пальцев на изящную шею, которая просила еще немного внимания. «А как нежны ее кудри…» — вздыхала она, когда случайно касалась пучка. Орешник подняла глаза и заметила еще одну пару карие глаз, возникших вплотную к стене возле склада. Они обе испугались разоблачения и отошли назад от Вишни. Снова присмотревшись, стажер поняла, что впереди зеркало, которое до этого скрывала тьма. Его слегка неоновый блеск вписался в обстановку, словно еще одна дверь. Вишня, смеясь, обогнула стажера и скрылась. Похоже, об такой пошлости и предупреждала Мимоза, хотя обращалась изначально к зрителям. Орешник представляла, как Мимоза мрачно читала критику о театре и бессильно рвала газеты, если злые языки вспоминали ее драгоценную артистку. Критики могли разгадать неприятность, случившуюся на сцене, ведь видели остальные выступления: тогда Вишня играла полностью по тексту. От когтей критики Мимоза и сама приходила в ужас, поэтому следила за деталями на сцене. Ей не сложно спустить Орешник на землю, если та зазнается, до того, как она кинет тень на репутацию ее единственной телепатки. Цветочная страна — опасная среда. Орешник выпрямилась, прогоняя лишние мысли. Уже никто не обращал внимания на лица: все ждали только команды, чтобы разбежаться. Эти скоротечные лепестки ромашки были как спасение. Герань тоже очнулась от веселья и спряталась на складе оркестра, откуда стащила листочек. Режиссер Берегового театра спустилась с мансарды и оставила после своей массовки только небольшие крошки из умельцев Цветочного театра. Погодя, и их вниманием тоже завладела строгая рука молодого режиссера. Мимоза хлопнула, привлекая все взгляды, поэтому даже из угла быстро разбежались все тараканы. Ежевика, засияв своими серыми глазками, подскочила к режиссёру, другая унылая букашка присоединилась неохотно, поднимая с пола бледный шарф, ставший в ее нынешнем образе обыкновенной тряпкой. Герань быстро выскользнула из тени, хотя ей хотелось подольше пожить среди романтичной обстановки оркеста. — Ну-ка, Сахарок, рассказывай нам, чем занималась у Камелии. Что? Хочешь, чтобы новенькая описала твое единственное достижение за утро вместо тебя? — Разносила актрису Мимоза. Орешник поняла, что сейчас не время для ее виноватых извинений. — Я поняла свой проступок, больше не буду портить сцену, толкая Ежевику на шар. В следующий раз я привлеку внимание зрителей к выученному ей тексту, когда она научится читать. Вишня драматично упадала в руки Орешник, которая от собственного страха едва не пропустила жест. Она поняла, что это лишь образ, но, крайне опасливо прижималась к светлой макушке, поглядывая на Мимозу. Не такими представляла она желанные минуты в объятиях. Вишня не отпугивала новенькую: на самом деле для Орешник она по прежнему была какой-то неуловимой. И сама она тоже должна была соответствовать ожиданиям, которые тянулись из прошлого, словно тени. «Меня пробивает какая-то мрачная идея. Это не к добру!» — гнала она мысли. — Следующая постановка будет на реальных событиях и как вы знаете, это правда тяжелая задумка, — начала Мимоза свою вступительную речь. Сахарок протянула ей перо, криво подмигнув, но Орешник не попалась на трюк. Она достала карманные блокнот и ручку. Когда Мимоза меняла интонацию, то эту особенность цветочного языка Орешник улавливала: было видно по ширине ее жестов, когда она подходила к завязке. Орешник записала: Существует деревушка, где вредителей разгоняют голыми руками, а перегной с земли можно, не обработав, кинуть в подкормку. Разуться и походить по лесной траве не страшно, на береговой линии Нектарной реки ожидаешь прикоснуться к песку, а не мусору, оставленному туристами. Жизнь движется как термит от корней до верхушки очень старого дерева. Но в один день это все оборачивается против своих созданий: гибнут рыбы и животные, которые живут у воды, и маленькая деревушка прощается с жителями одним за другим. Двое понимают, что их дом погибает и отправляются на поиски лучшей жизни в современной части страны. Цель: продолжить ежегодный цикл в искусстве «Портальный кризис». На моменте, где нужно было поставить абзац, Орешник перевернула страницу, потому что застала интересный диалог. Сахарок отвлекла режиссера: — Причиной загрязнения Звездного Пояса было не чрезмерное увлечение плантоидов порталами. На что режиссер без запинки ответила: — Расскажи тогда, чего не знаешь о порталах. Орешник знала, но не стала подсказывать ответ. Ей были интересны точки зрения местных жителей, и она незаметно записала, пряча блокнот в ладони, а ручку за пальцами:Сахарок
Порталы прежде всего это средство связи. Образование идет в ногу с цивилизацией, а без доступной информации и общения даже умный не поймёт мир — он будет начитанным дикарем!вмешалась Ежевика
Порталы — это подарок цивилизации, чтобы посреди рабочей недели потеряться в другой климатической зоне. Где-то на берегу огромного океана, например. Орешник отвлеклась, чтобы досмотреть и заметить еще полезные детали. — …лучше, чем теряться в барах, — закончила Ежевика — Пару месяцев затворничества плохо сказались на тебе. Не в ту сторону играешь, — обиделась Сахарок, но виду не подала. Мимоза отвлекла потасовку, встав между ними. Орешник кивала, оглядываясь на лица говоривших. — Если театру сказали освещать проблемы, это не значит, что наша линия — идти в полное отрицание здравомыслия, — режиссер чувствовала себя уверенно, словно давно ставила эту пьесу. — Это значит мы должны заставить зрителя разделять добро от зла. И ты, Ежевика, умалчиваешь о кое-каких деталях на берегу океана, которыми ты вместо отдыха занимаешься, хитрая! Ежевика опустила голову и в ее диковатых заостренных глазах на темном лице промелькнули понимание и послушание. В стороне пререкалась пара других актеров. — Ну хоть с этим согласилась, — воспользовалась вниманием Сахарок. — Что-то я не слышала, чтобы тебя возмутила недомолвка, — отметила Мимоза, заострив внимание свидетелей. Сахарок буркнула и не смогла ответить ничего содержательно. Орешник записала для будущей редактуры: Не смотря на одну линию, мнения этих актёров расходятся в бытовых вопросах. Обосновать. Когда она подумала о глубине театральной жизни, ей показалось, что проснулись мрачные воспоминания. Поглядев на портьеры, она удивилась блеску невидимой раньше маски. Иллюзия без малейшей эмоции следила за происходящим. Действительно ли небрежная деталь ожила или Орешник сама ее придумала? Ей стало тяжело дышать. Маска врывалась в ее реальность, как туманный рассвет. — Прототип истории весьма интересный, — снова подняла голову Ежевика. Орешник осознала, что пропустила важные слова Мимозы и прогнала эти мысли. — Не спеши на роль, ведь я еще не объяснила в чем ее сложность… — Та, которая умрет в конце, самый болтливый персонаж? У Вишни, которая оставалась в стороне, вырвалось междометие. Она испытывала неприязнь к вздорной коллеге: это было видно в маленьких деталях еще на сцене. Загадочная Герань поправила свою короткую стрижку, сделав вид, что не заметила провокацию. Орешник заметила. — От тебя не ждешь такой едкости, браво! — оскалилась режиссёр. Ежевика отскочила. Вырвалось так вырвалось. Орешник тоже была такой. Она позволяла себе говорить чушь, причинять обиду. Но эта специфическая черта будила в Сахарок, любовь к спорам: — Ежевика, если ты не заткнешься, то шансы на твое выживание будут ниже. Как только она это сказала, то отшатнулась и упала, как пьяница. Герань поправляла рукава, по-новому выглядывая из тени прядей, с улыбкой. Бархат, которая успела навести порядок у туалетного столика и вышла из гримерки, кинулась к краю помещения. Она погрозила пальцем Герани. — Вижу, хоть и не общаешься с нами, ты тоже любишь распускать свои корни. Нужно бы подрезать, — обняв что-то невидимое и округлое, она метнула это в открытую дверь склада. Все, кто стоял на пути, пригнулись. Гример была такой же незримой, как реквизит. Скорее, это была ее личная черта, чем часть образа профессионала из-за кулис каждой постановки. С ее мнением тоже хотела познакомится историк и снова открыла колпачок ручки. — Кое в чем я бы их похвалила. Оставьте плантоидам Окна, и станет меньше жертв, сорвавшихся с высоты с Портальной Пушкой в руках. — А вот твое видение придется согласовать с Камелией, — мрачно буркнула Бархат. — У нас художка или историческое? Мимоза застыла на некоторое время, слушая двоих. Когда говорившие заметили вокруг себя еще больше взглядов, то вернулись в круг. — Орешник начнет работать над сценарием, когда со всеми вами познакомится, — Мимоза посмотрела в зеркало, которое лежало в углу, и приоткрыла рот. — Отбой! Мне нужно срочно забежать к Камелии. Чтоб в мое отсутствие не сказали слова против партии: не хочу видеть, как вас казнит страшная цензура. Орешник посмотрела на зеркало, в котором ничего не увидела. — Угловая призма это, — объяснила Бархат. — Я где-то читала, что такую технологию использовали на настоящих кораблях. Ужас! Вишня крутанула головой в их сторону. — Что плохого? — Такая сложная система зеркал обходится дороже обычной сети Рефлекторных Окон. — Главное, чтобы и в сценариях ты оставалась справедливой к деталям! — Конечно, я же историк. — И еще не забывай, что этот театр свободен от технологий. В стороне от них неприятно загремели тросы. Страховка, служившая для полетов, и пригодившаяся в сцене турнира, с лязгом уперлась в колосники. В стороне на компьютере управляла движениями канатов Ежевика, которой стало скучно от безделья. Орешник снова стало жалко машиниста сцены, которая работает по старым методичкам с этой ржавой конструкцией. — Лет двести назад я бы поверила в традиции. К тому же, этот телекинетический шар использует не такую уж устаревшую технологию, — она махнула в сторону, но потом вспомнила, что Бархат сама же убрала с дороги этот опасный реквизит. — Есть одна юридическая проблема, с которой наша машинист сцены на полставки не справится. — Откуда такая мнительность? Переняли у печально известного соседа, выбивающего окна ногами? Вишня подошла к ним с Бархат, внимательно, без игривости глядя на историка. — Ты про Отколовшееся Измерение? Я готова поспорить о его влиянии. Орешник поняла, что наконец сможет завязать диалог с ней, обрадовалась и забылась. — Цветочная Страна вне влияния? Позволь, соседняя с ней страна отменила порталы, уничтожила реликвии и это-то в спину Большого Стебля. — Я видела, – мистически сверкнула глазами эта плантоидка. Орешник насторожилась. — Каким образом? Новостей же нет... Бархат покачала головой. – Ой, извини. Я растеряла манеры, – выпучив глаза, Вишня сделала пару шагов назад, и закрыла глаза локтем в знак примирения. — Вишня, тебе тоже скучно? Вы не слышите никого, кроме себя, — возмутилась гример, поправляя цветок на своем ярком костюме. Актриса отошла, вздрогнув под пристальным взглядом Орешник, но больше ничего ей не сказала. — Я об ответственности, которой платят настоящие машинисты сцены. Камелия думает, что ей достаточно работника на один раз. — Прости, что не так поняла, – очнулась Орешник. – Предлагаю закрыть тему вовсе. — Я знаю еще много странностей о документах театра. Тебе не хочется углубиться? — Нет смысла: я уже обидела ту телепатку. Она подумала, что я дилетантка в истории. — У нее перепады настроения, а так обычно она веселая. В общем, не поговоришь с ней, не узнаешь. Бархат удивила Орешник своей чуткостью. Дружелюбно изгонув брови волной, та вовсю подгоняла любовников к разговору. Хотя они бегали вокруг да около на цыпочках, она уже успела догадаться и дула на огонек. Веселье быстро закончилось, потому что склочная коллега снова затоптала по доскам пола и воинственно оттопырила шарф. Сахарок еще в кабинете показала, что может отыграть роли всех злодеев разом, но у нее были маленькие слабости тоже: — Всегда сочувствую новеньким, ведь узнавать Ежевику это очень нудное испытание. Не каждый выдержит. Ежевика молчаливо улыбаясь, помахала рукой. Она не знала, что ответить, поэтому приняла свою забавную роль. Орешник познакомилась бы и с ней тоже, если бы вела себя более открыто. К счастью, за нее было кому вступиться: шумная трубачка снова отреагировала, и расправила плечи. Пауза не затянулась. — Сахарок, хорошо, что мы знаем тебя по ролям, а не как Ежевика, по битым бокалам. Ты ей еще должна осталась. Ежевика спрятала руку и стала серьезной. Герань хотела помочь, а вместо этого вогнала ее в краску. Орешник эта перебранка напомнила о обычном разговоре за праздничным столом. Сахарок не улыбалась, но загадочно смотрела на скамейку, где лежали рассыпанные лепестки. — Единое Существо, у каждого свои тараканы, — вывела всех из замешательства Орешник. — Я призываю каждого просто поделиться мыслями о своем погружении в роли и о том, какой для каждого в этом смысл. Будет милым началом. Ежевика снова заговорила, будто ждала вопроса всю жизнь. — Это весело. Думаешь о зрителе, чего он хочет видеть. Иногда даже я сама становлюсь зрителем и думаю о том, зачем я вообще есть и в чем мой смысл. Сахарок засмеялась и снова надела маску резонера. — И не случайно у тебя все зритель да зритель, ведь твоя любимая роль — быть на первом плане. Ты готова сыграть кого угодно, лишь бы себя показать. А потом жалуешься, что тебе нужен перерыв… — Я не играю кого угодно. У меня есть амплуа! — напомнила ей артистка. — У хорошего актера должен быть вкус, а не амплуа. Иначе выгоришь. А зрителям все равно на тех, кто играет. Даже не спрашивай их мнения о тебе — не скажут. Ищи свой смысл сама, — после бурного вступления Сахарок снова поймала Орешник в свой насмешливый взгляд. Та аж вздрогнула от кукольных глазок на себе. — Быть актером это как пробуждение. Просыпаешься и забываешь, что здесь когда-то разговаривала с Мимозой, спорила с Камелией о неоплачиваемой продленке в ее кабинете. — Так-так, продолжаешь ее благотворительное дело? — Вишня, не отвлекай. Орешник стала бурно записывать. — Так вот, для тебя стоит вполне понятная задача: работать по образцу, показывать мастерство. А засыпаешь с мыслью, что много проделано работы над собой, если не смотря на запросы жизни продолжаешь играть. Да, Ежевика, именно играть! — Театр не для нас: исчезнут зрители, исчезнем и мы, — теперь защищалась Ежевика. Ее упрямство действительно было хорошей чертой, потому что соседствовало с какой-то детской добротой и верностью задумке. Орешник подумала, беспокойно грызя иллюзорную ручку: «Да, вот вокруг нее компанию единомышленников поставить, и супер. Тогда приход Сахарок на репетиции не так будет страшен» Герань в стороне, которая успела немного расчесать пробор и поправить кольцо, потребовалось больше времени, чтобы подготовить ответ: — Я всегда стараюсь согласовать заранее, чтобы не выходило, что реквизиторы поставили стол с вполне понятными удобрениями а ты дерешься с коллегой, потому что бутафорная бутылка на сцене с серебром и золотом опьянила. И я провожу много часов дома сама с собой, успевая при этом и жить, и общаться о чем-то, кроме неудач нашего театра. — Может, другим тоже есть что сказать в отместку мне? — не теряла запал Сахарок. — Кому-то видно то, что не видно мне? Бархат просто постоянно болела и поэтому отошла на задний план. Она по прежнему иногда выступает, и не сильно-то обижается! — Она много взвалила на себя образования, поэтому ей нужен отдых, — подхватила Ежевика. — Я ее полностью понимаю. Я тоже стараюсь! Бархат отпрянула от взглядов и подошла к Орешник и Вишне. Видно, ждала, что Вишня ловко прыгнет в центр и снова раскидает их аргументы, однако Вишня почему-то сверлила их, словно не понимала. — Я бы послушала тебя тоже, — поддержала ее Орешник. — Не остаюсь кем-то одним. Сначала я актриса-идеалистка, потом приходят проблемы и я смотрю на сценарии как на настоящее испытание. Испытание ради денег. — А если думать в сторону идеалистки, то как оно ощущается? — Дай вспомню… Бархат приобняла низкорослую фигуру за плечи. — Я же говорила. Перепады настроения: ну вся в меня! — Меня тоска одолевает, но я продолжаю идти к цели, — философски задумалась Герань. — Ни тоски, не увлечения театром, ничего. Могу свою коллекцию платьев интересных цветов показать, кстати, — потерла реки Бархат, и хихикнула. — Там я развернусь на пару часов и Орешник сразу узнает и об оттенках, и обо мне во всей красе. — Можно я сяду на скамеечку и тихо посижу? — отвернулась Ежевика. Мимоза вернулась на сцену. Бархат подтолкнула Орешник в плечо и та поспешила спрятать блокнот. Она сделала вид, будто этот разговор никак не коснулся ее сердца. — Что, познакомилась с ними или хотя бы нашла одну собеседницу? Она задержала взгляд на Сахарок и та почему-то в ответ застыла. Она впервые испугалась внимания. Не смеялась, не спрашивала. Будто замерла, уже зная, что ее эмоции сейчас заметит режиссер. Орешник чертыхнулась про себя, поняв, что перед ней мастер притворства, не иначе. Но у нее был вариант спровоцировать ее открыто: — Нет, не знакомилась, но я послушала их со стороны: у меня пропала вера в плантоидов! — Что ты ей сказала? — Мимоза положила сценарий на пол, и подошла к группе зевак. — Она хотела подружиться, но, боюсь, что не со всеми, — ответила Сахарок. Орешник поняла, что она каким-то образом догадалась о ее плане побега. И сбежала первая, даже не споткнувшись: Сахарок сама отстранилась с ее пути и хмыкнула, демонстрируя отсутствие интереса. Стажер бежала, не оборачиваясь, и слышала только тихое эхо, доносившееся сзади от ее слабых шагов. Эта непринужденность на лице второго ясновидца вгоняла ее… в бешенство. Она хотела закричать: да все ты врешь, ты не знаешь и половины! Будто ожидала, что все вокруг начнут смеяться, она дернулась и обернулась, готовая принять осуждение и давление режиссера, но поняла, что эхом маленьких туфель являлась Вишня, которая шаг в шаг следовала за ней. С ее лица некстати сверкала театральная улыбка в предвкушении чего-то интересного. — Скажешь, что тебя это не задело? — спросила ее Орешник, не ответив на игру. Она кивнула на остальные маленькие фигурки в стороне. — Пересмешники, — помрачнела она. — С ними спорить бесполезно: я уже говорила тебе об этом. Пошли, куда собирались. Весело. А Мимоза даже не делала вид, будто их личные отношения в театре — приватные. Она тоже с удовольствием ждала, когда эти двое запрутся в стороне, как голубки, чтобы отдать команду «старт». В замкнутой гримерной Орешник прочувствовала момент иронии, танцующий в мистическом блеске зеркала. На чистом столе, где стояли в стороне специальные подставки для кистей и запас остальной косметики, она нашла еще пару ароматов, которые снова ее довели до мыслей о коварстве Мимозы. О чем она думала, пытаясь разыграть сцену обиды у всех на глазах? Это бы все равно ее не убедило. По правую руку блестели очки в квадратной черной оправе. Она долго в нерешительности смотрела на специальное напыление, не пропускавшее свет от рамы зеркала, чувствуя себя на высоком стуле, словно маленький грызун. Вишня нависла над ней, что было видно в зеркале, и выхватила коробочку, лежавшую у той под носом. Как только крышка открылась, ее руках заблестел весь инвентарь, который она берегла от остальных. Физраствор ждал смены костюма, а в самом большом углублении лежал платок, куда случайно заполз отвратительный жук. Неловко покачиваясь и приоткрывая крылья, он следил нарисованными глазами за Орешник. Это создание заставило ее отвернуть сидушку и прикрыться ладонями. — Жук в руке лучше, чем бабочка в небе! — похвалила насекомое Вишня. Осторожно подхватив, она подняла его и сдула за дверь. — Разве хорошо, когда они лезут в окна и расползаются по помещениям? Это к дождю. — А неспособность понимать идиомы — к низкому интеллекту! Вишня вытерла очки, прежде чем водрузить на нос. Орешник виновато улыбнулась, совсем незаметно для нее. — Что ж, ты права. Видимо, я и есть тот самый жук. Даже далекие звезды прямо сейчас перемигиваются о моей простоте. — Впрочем, интеллект, как и дождь, виден при более близком рассмотрении. И ты взяла в театр зонт, единственная подумав о непогоде. Настал момент для Орешник задать важный вопрос: — А ты, если присмотреться, не местная? Вишня почему-то, при всем уважении Орешник к телепатам, выглядела самой неспешной в труппе. Сахарок, которая откуда-то прознала ее провокацию, мелькала чаще, а ее слова отпечатались в голове надолго. — Во мне что-то чужеродное видно? Акцент? — А ты думала, будто скажешь при Бархат новое самоназвание самой закрытой страны, а я не поймаю тебя на говоре? — соовалась на настоящую улыбку Орешник. — Телепаты сейчас наивные пошли… Вишня посмотрела на себя в зеркало, тверже хватая воротник своей свободной рубашки. Ее налипшие на глаза брови выдавали озадаченность. — Наверное, у меня кожа выделяется, а ты, молодец, вежливая. Орешник оторопела и чуть не уронила оправу по правую руку. Вишня выловила очки, растянув широкую рубашку. Ее крепкая, фигуристая талия наконец открылись взгляду. Эта бледная, нежная кожа тела, должно быть, интересно продолжалась к низу, где на безумных шарнирах плясами гибкие ноги, а у ярких корней, покрытых срубами, создавался контраст. «Наверное, она пришла из спорта. Калечащая операция, словно у тех ловких циркачей, которым все время нужно быть в движении» — подумала Орешник с благоговением перед ее талантом. Она захотела провести рукой по ее мягким очертаниям мышц, и у нее сперло дыхание. — Мой цвет кожи не зависит от моего происхождения. Это случайная мутация, — зачем-то убеждала ее Вишня, которая сжимала кулаки, показывая настойчивость, и при этом успевала бережно оттягивать веки, пока доставала линзы. Дужка все это время крепко висела между ее ловких пальцев. — Вижу, Мимоза заботится о каждом актёре в кадре, так же, как о своих маленьких слабостях, — Орешник отметила, что у Вишни в линзах глаза выглядели темнее, чем они есть на самом деле, и снова восхитилась: на этот раз округлым лицом под квадратной оправой. — Зрителям не понять, какая тяжелая эта мутация. Новый образ – и снова без родных очков. — Мутация… Это даже звучит ужасно. Вишня уже смотрела на нее через зеленоватые стекла. Все-таки её прознительный взгляд не смогла скрыть Бархат за девичьим румянцем. Маленькие глаза с тонким разрезом век выделялись на фоне белой кожи. — Зря ты стыдишься своей особенности. В нашей стране таких, как ты, величают Ирисами. Вам посвящен ритуал. Интересно узнать? Вишня прикрыла свою улыбку, чуть не сорвавшуюся, словно солнечный луч. Театр воспринимал её красоту как должное, но только не Орешник, у которой была ужасная тень прошлого за спиной, будто палач. Она научена ценить каждое мгновение свободы.***
История берет свое начало с целой династии альбиносов. Жила в стране реки, что в северо-восточной части Африки, одна царица Ирис и славно правила на своей территории. Но была у ее династии, которая обладала очень светлой кожей, беда: необходимость носить костюм с открытыми элементами. В нашей традиции у знатных особ руки должны были быть открытыми в плечах, но Ирис, как дальновидный управленец, поняла, что это чревато для нее и ее ротков-наследниц ожогами и дальнейшими хворями. Тогда она созвала двух швей и заказала им сделать лучшую мантию: легкую, как парус на реке. Ткани искали по всей столице и немедленно приступили. Первая работа была красивой мантией, но, увы, хлипкой. Как оказалось, ткань была простой: жесткое растительное волокно. Подмастерье принесла ее, потому что не понимала в силу возраста, насколько ответственная работа лежала на ней. Ее мастерицу собирались лишить рода занятия за такую оплошность. Представляешь, что чувствовал росток, когда узнал, что его учитель может уйти в скитание? «Даже представить не могу» — ответила Вишня. Далекие тропические деревья с широкими листьями и сочными плодами, раскинувшиеся на Обширной Реке, палящее солнце пустыни, огромная ярмарка, где торговцы исполняли любой каприз быстрого древнего города. И они: совсем одни, никому больше ненужные изгнанники. Презренный взгляд ее изящества последнее, чем наградила бы их эта горячая пасть! Но в тот день удача была на стороне обоих. На смену предыдущей работе пришло изделие от другого мастера из ткани более нежной, не стесняющей передвижение и легко дышащей. И все же в ней была противоположная проблема: она была настолько неосязаемой, что ветер мог сдуть ее с плеч. — Можно было повязать ткань… — возмутилась Вишня, словно непоколебимый ученый. — Нити могли испортить величественный силуэт этого плаща и даже истереть тот, — объясняла ей эту глупость Орешник, успевшая впитать суровую правду этой легенды. Возвращаясь к первой швее… Ее подмастерье оказалась борцом по натуре, и вступилась за учительницу. Поняв, что задетое доброе имя нужно восстанавливать, она предложила применить телекинетический барьер для одежды. Сыграло роль ее отчаяние: магия подействовала с огромной силой. — Разве росток способен на создание барьера без вреда здоровью? Вроде бы для такой силы нужна недюжая психическая деятельность. — И то верно, — поддержала ее Орешник. — но времена мы рассматриваем старые, а тогда закон иначе смотрел на детский труд. Сама понимаешь, что тогда правами, как у нас сейчас, обладало меньшинство. Так вот. Обнаружив, что с помощью магии можно было действительно придать ткани любую форму, которую пожелает царица, ввели в употребление наряды самых причудливых силуэтов. — Зачем? Они же были совершенно непрактичные. — С нее взятки гладки! — посмеялась Орешник, горько вспомнив, как ей хотелось ответить так же экзаменатору. Тогда она держалась только ради коллег из Исторического Центра. Правдива эта легенда или нет, но зная простые законы природы, можно сказать, что без магии лёгкие мантии невозможно было бы носить. Магию такой силы воспроизвести не удалось еще никому, но каждый год общими усилиями собирают «тканевую царицу» для прославления ее заслуг перед наукой, а также великодушного Единого Существа, который спас от гнева царицы. Руки в этот церемониальный день красят в белый цвет.***
— Знаешь, моя куртка тоже защищает меня от солнца, — запахнувшись от сквозняка, который шел возле самого пола, призналась Вишня. — Она выглядит просто волшебно! — воскликнула рассказчица, ничего не ожидая в ответ. Она уже сидела рядом, сгорбившись у самой стены, чтобы почувствовать волнение Вишни. У Орешник чуть не упало сердце, когда эта прекрасная незнакомка, глядя на нее, улыбнулась. Она больше не скрывала складки у щек и искренний прищур. — Вот видишь, как я подняла тебе настроение! — Орешник отвела взгляд, не выдавая торжества. Она покусывала губы, думая о своей новой собеседнице: историку никогда не понять, какие бури прошла Вишня, как прочна ее нежная сердцевина и как чиста тишина в ее жизни. — И все же, какой театр для тебя? — попыталась Орешник узнать волнующий ее ответ. Она достала ручку.Вишня.
Представь, перед тобой стоит невыполнимая задача: стать другой. Ты сначала неуверенно смотришь на текст и понимаешь, что тебе никогда не прочувствовать этого персонажа. А когда начинаешь вспоминать, сколько в жизни тебя окружает всегда эмоций, которых не замечаешь, тогда из их гаммы складываются собственные палитры… Себя тоже узнаешь за этим занятием! — Тебе очень идет искренность: из их гаммы складывались собственные палитры, — драматург мечтательно выводила каждую букву, стараясь донести в почерке даже интонацию. — И точно. Ты замечаешь гниленькие оттенки мыслей в свежей корзине. — Увы, я не знаю столько, сколько ты сейчас, — дёрнулась Вишня, и спрятала руки в карманы. Этот жест оборвал непринужденный диалог. Она будто увидела в глазах рассказчицы огонь, который мог легко достигнуть ее уютного холодного угла. — Честно, всей моей информации из книг и фильмов не хватит, чтобы обменять на твое время… — произнесла Орешник, но остановилась, увидев, что Вишня снова хлопает себя по карманам. Она быстро достала справочник, переданный в пылу работы Камелией. Перевернув обложку с ярким Звездным Поясом другой стороной, она открыла страницу со сводкой из наиболее активного лексикона. Оказалось, эти символы ей не известны, и в ее руках оказалась очень важная папка, вышедшая из-под быстрой руки. Вишня ловко оперлась на ее коленки и приблизилась, поэтому ту настиг мандраж. Сейчас она сощуриться, сделает ей замечание, скажет, что она не достойна тайных знаний… — Мне не стоило прикасаться? — спросила Вишня. Она почувствовала, как задергалась коленка под ее легкими пальцами. — Ты можешь, я разрешаю! — ответила ей Орешник. Она примерила улыбку и та с треском надломилась. Ветхая, будто край зубочистки. Плечи накренились, выдавая плохую осанку. Вокруг глаз собрались морщинки – так не вовремя! Вишня отстранилась. «Почему она не спросила меня, зачем я украла книгу?» — историка затрясло, и она постаралась разогнуть спину. Не гулял холод. Сахарок больше не тыкала ее пером, а Камелия не дергала занавеской у себя в кабинете. Но голос кричал. Неразборчиво. «Ты глупа! Прочь отсюда!» – кричал голос. Ничей. Ей стало совестно, что чувства заслонили ей главные детали дня. Она даже не спросила Камелию тогда, хотя перед ней очутилось историческое чудо. — Я не пишу хроник, но это не значит, что я не дорожу делом своих подруг из общежития, — сообщила ей эта преданная артистка театра, которая осталась такой же скромной. — Эта книга — самое дорогое из литературы, что я видела. Но почему...? — спросила историк, хотя очень боялась, что сейчас-то с нее точно сорвут маску. — Если Камелия ее доверила тебе, то, уж поверь, она не пожалела лишней стопки мукулатуры к твоему приходу. У Орешник замерло дыхание. Она почувствовала ответственность и вместе с ней что–то давно забытое, не поддающееся описанию. Специалисты, которые писали хронику, отрезанные от всего мира, жили в несправедливой системе. Орешник не могла назвать их «серыми учеными». Не перед совестью и перед Вишней.
