Никаких фото вблизи портала

      Потолок тянулся на многие метры вперед, почти не сковываемый толпой в гостиной. Великолепный орнамент из листьев винограда углублял впечатление свободного стиля этой квартиры. В углах, где растительность не задевала ветками края, ютились изображения таинственных зверей: они плыли, обнажая перепончатые когти и закручивая длинные хвосты. Когда комната и все барельефы погрузилась в густую закатную желтизну, кто-то задернул портьеру и включил свет.       Ежевика остановилась в ванной комнате на долгое время. Снаружи ее не было слышно. Бархат тихо подошла к двери и постучалась. Ответом была та же тишина.       — Наверное, она забыла, как одевать термобелье. Может быть ты, Бархат, напомнишь ей?       — Я-с?! — Ответила Бархат, слегка вздрогнув       — Твоему же наметанному глазу разумеется замечать наши мерки. Уверена, Ежевика бы отблагодарила тебя и тут же забыла неловкость.       — Не то, чтобы я вдруг плохо разбираюсь в трикотаже, Мимоза. К счастью, для этого у нас есть второй этаж Модного Центра. Я лишь хочу, чтобы у нее осталось обо мне светлое впечатление. Ежевика-то не художник костюмов, а самая обычная актриса.       — Позволь, нам скромности у нее не занимать, — вмешалась Сахарок, которая посматривала на группу, собравшуюся в квартире, как на дилетантов, тратящих воздух без толка.       — Ну, да. Ежевика ведь опытная модель, — присоединилась Вишня, которая все это время тихо накладывала удобрения в посуду.       Только Орешник, сидевшая напротив светловолосой плантоидки, не могла с такой же уверенностью высказаться. Она поправляла воротничок своего плотно облегающего костюма с листообразным жабо и время от времени смотрела на ножик, которым все по очереди отрезали кусочек пирога с начинкой из питательного желе. На ее лице висела тень мрачного размышления.       «Да ведь она такой же плантоид, как мы все! Разве что-то отличает ее от всех собравшихся, кроме пары лишних контрактов? Право, Мимоза зря мутит воду… Ежевика тихая, гордая и тем сложнее для нас ее личность» — думала она, пока урчал ее живот. На днях Ежевика проявила себя, как гостеприимная местная жительница, готовая показать красоты обратной стороны театра. Познакомив с местными ростками, она произвела на нее прекрасное впечатление, хотя задиры ее и пытались напугать, осыпав листьями.       Вишня встала из-за стола и постучала в дверь ванной. Тихо шурша, Ежевика, возможно, даже не посмотрела в сторону двери. Вишня, которая не готова была беседовать с Мимозой также чувственно, как Бархат, схватила ручку и, словно надоедливую ветку, потянула в сторону, едва не срывая ее. Ей в ответ разнесся приглушенный крик, беспомощно отразившийся от стен. Ежевика за дверью словно бы только-только вспомнила, что она, вообще-то, находится в огромной компании своих коллег.       Мимоза хмыкнула, а Сахарок продолжила пить какой-то местный напиток розового цвета из своего резного, под стиль Цветочного народного орнамента, бронзового кубка. Бархат то и дело поглядывала на антресоль, под которой торчал какой-то яркий, блестящий меч. Орешник оглядывалась на каждую мелочь, про себя отмечая, что Ежевика живёт весьма неплохо и в то же время размышляя, что ей не понятна зависть ее коллег. Ведь это все она заработала своим умом, а не хитростью — разве не так пробиваются в популярные актеры?       Тем временем, коллеги продолжали бесцельно спорить:       — Что я, не видела этот набор для проращивания семян на витринах детских магазинов? — показала на пальцах Вишня, смеясь, — Орешник, скажи же, будто у нее там цветы с Цветочной площади!       Орешник нервно сглотнула и улыбнулась, когда Ежевика все же вышла. На ней был необыкновенной красоты костюм с широкими плечами и асимметричным кроем. Это платье, обрамленное заостренными листочками, похожими на лавр, источало дух забытых времен. Крепкую фигуру опоясывала толстая лоснящаяся лента из какого-то дорогого восточного материала.       «Нет, у нее несомненно есть очаровывающая сила, которой Мимозе не хватает» — пронеслось в мыслях у Орешник, которая опасливо поглядывала на режиссера.       Та зачем-то покинула кухню и двинулась в сторону ветреного балкона. За закрывшейся дверью исчезла и Вишня, которая захотела немедленно что-то обсудить со своим менеджером. И хотя Орешник потянула ее за запястье, желая в отсутствие зловредной начальницы обсудить новую прогулку по улицам Города Кораллов, насколько позволяла праздничная обстановка, та все же откланялась.       Орешник осталась наедине с Сахарок. Стажер покрылась ярким зеленым румянцем, ее пальцы слегка затряслись. Наблюдая за этой внешне непоколебимой актрисой, о которой ходило множество выдумок в стенах театра, и столько же, наверняка, просочилось в прочие отделы, она вздыхала про себя: «Всякое может быть, никто не святой». И затаила дыхание, понимая, что пьяная та, скорее всего, куда говорливей, чем уже есть.       — Хорошо быть поэтом, — начала Сахарок, неподобающе обычаю махая бокалом и искоса глядя на приближавшуюся фигуру. — Зарезала другую неосторожным словом, и…       Она отпила из бокала последние миллилитры местного напитка и выпрямилась. Ее уставшая сгорбленная спина наконец разогнулась и послышался густой, жуткий треск межпозвоночных суставов. От шеи и до пояса она позволила своему телу станцевать резкий танец.       «Мумифицировалась» — закрыла рот рукой от удивления Орешник, заслышав такой гулкий шум. Она подумала о цветах, которые желтели и начинали хрустеть о каждого прикосновения к ним, стоило их оставить на подоконнике без внимания. Этой болезни, несомненно, был подвержен и хрупкий плантоидов скелетный аппарат.       Ежевика, тоже услышав хруст спины коллеги, побледнела. Должно быть, в ее заботливых глазах пронесся немой вопрос, сколько же они работают вместе, что успели так постареть. Если бы Орешник знала эту провокационную плантоидку столько же, сколько Ежевика, так бы размышляла сама она.       Местный напиток творит с плантоидами разные чудеса.       Бархат тоже успела куда-то испариться — обнаружила Орешник, пока пугливо искала поддержки. К счастью, меч, кусочек которого ей был отсюда виден, остался лежать спокойно на полке шкафа. Где-то рядом блестели занятные рожки́, инкрустированные изумрудами и рубинами, торжественные керамические духовые инструменты на подставках и кое-какие фотографии времён, когда актриса и не знала, какой прекрасной жемчужиной она станет в стенах этого города.       — Выпрямься ты, виноградный ты усик, — предостерегла Сахарок, надменно поведя бокалом, словно бы ей не было дела до того, что это все — собственность коллеги, пускай и сто лет как знакомой. Ее надменный взгляд выдавал в ней ревнивую собственницу, но не вещей, а личности Ежевики. Так смотреть вперёд мог только рабовладелец из давних времён, надевая маску свирепой неприступности перед своими покорными рабами. Может быть, Сахарок и не знала, что ее взгляд мог быть столь неподходящим обстановке?       Признаться, Сахарок и сама подмечала, что в веренице сыгранных ей ролей она почти что забыла, чем отличались рабовладелец и близкий друг, все для нее стало одним: серым, злым, надменным. Она осталась в череде более благородных масок, словно бы отложенных в сторонку до следующего выхода на сцену, неприступной злобной волшебницей, которая влачила свое существование в этих мрачных, неприятных оттенках чувств.       Она могла бы и помолчать по поводу осанки своей коллеги. Ежевика поджимала губы так, словно готова была укусить Сахарок: ей многое пришлось снести, прежде чем все оказались за одним столом. Вероятно, это застолье Мимоза организовала впервые за долгий период, ведь ей было важно первое впечатление, но она тоже признавала безнадежность своего коллектива. Это было видно в ее манере время от времени находить неотложные дела. Так думала Орешник. Ежевика ответила Сахарок весьма логично:       — Опять ты пугаешь меня непонятными обзывалками. Что за виноградный усик?       — Абсурд! Не было такого. Тебе, должно быть, показалось, — отмахнулась насмешница. — Я всего лишь спросила: может я и ты потусим?       Рифма сложилась. Усик — потусим, как две стороны ладони, как один короткий поворот. Разницы почти и не было. Что то накручиваешь на палец, что чушь крутится на пальце.       «Я бы предпочла больше не пить в компании с ней» — подумала про себя Орешник, вежливо отложив бокал. Между прочим, полный до краев: настолько Орешник боялась этих предметов, что не смела нарушать их вековую историю даже одним коротким взглядом. Она позволила себе повторить растерянный взгляд Ежевики, только есть она вовсе не хотела. Внутри у нее боролись противоположные чудовищные звери, один из которых кидал другого на камни, а тот беспомощно тонул и не мог возражать против своей участи. В цветочном театре Орешник ощущала себя запертой, глубоко несчастной и раненной зверушкой.       Бархат вернулась как раз тогда, когда Сахарок почувствовала полную развязность, и сообщила, что ей пора уходить в Художественный Центр за кое-какими документами. Документы на любой вздох, любую просьбу. Должно быть, в череде этих документов она успевала позабыть, какие прескверные слухи обегают театр каждый день. И забывала свое скромное амплуа на сцене, которое за ней все еще осталось.       Что ж, одной здравой коллегой стало меньше на судне.       По темно-синему с привкусом соли морю плыл катер, качаясь из стороны в сторону. В бликах солнца было видно, как гонял волны беспокойный ветер, который того и гляди поднимется в шторм. Вокруг них почти не было рыб, за исключением пары выпрыгнувших в затишье дельфинов, которых заботливо погладила Ежевика. В этой обстановке, которая располагала как минимум ко сну, плантоиды все-таки умудрялись активно отдыхать.       На палубе все коллеги из Цветочного театра распивали коктейли. Они оживленно сыграли в кубики: поспорили, кто из них будет убирать реквизит после репетиции. В реквизит входили пара искусственных стен для визуального сужения пространства действия, неужобные обшарпанные стулья, которые дополняли «бедной» мизансцену, набор с цветной водой, который навевал ассоциации с химическим кабинетом Научного Центра, а так же несколько веток и деревьев для декораций улицы со стороны двора, куда персонаж Ежевики в коротеньком строгом халате сбегал на свидания с местным героем Сахарок, и где время от времени ее ловила персонаж Вишни. Разумеется, была еще одна невидимая декорация: трос, который подвязывался к персонажу Ежевики, когда та обретала суперсилу. В этом споре проиграла, конечно же, Ежевика, потому что Сахарок умудрялась жульничать с помощью своих способностей к ясновидению. У Орешник не удалось раскрыть, в чем же заключалась ее нескромная способность, но ошибочный ход вместе с другими хотелось невольно сделать и самой ей.       Это развлечение обошли, разумеется, таинственная Камелия, постоянно погруженная в переговоры с Отделом Цензуры и Цветочной Магической Полицией директор театра, и настороженная Бархат, которая при виде двух конфликтных коллег делала вид, что занималась бюрократической беготней для своего обучающего заведения, и происходящее вокруг ее никоим образом не касалось. Если размышлять о последней и том, какое скромное место на репетициях она обычно занимала, то можно было весьма осторожно с ней согласиться, что две коллеги выходили за рамки театрального этикета, когда бросали друг в друга реквизит либо подбивали других коллег бросать в них реквизит (как правило, у Сахарок это прекрасно выходило, и Герань получала очередное замечание от Мимозы за то, что сбила выскочку с ног).       Орешник, если бы она могла выбирать между должностью драматурга и, допустим, помощником бутафора, выбрала скорее второе. Визуальная работа над важной постановкой вдали от бестолковых споров облегчила бы ей муки совести. Она заполняла бы в свободное время специальную мастерскую под яркой лампой и с лупой в руках приклеивала к модели из папье-маше стразы либо вырезала из пластичного материала листочки для спускавшегося со стен дворца растения, а потом с помощью моделирования придавала им жилистую структуру. Однако не смотря на внимание к некоторым узкоспециализированным историческим областям она не обладала прикладными художественными способностями, какими обладала Бархат, поэтому выбор перед ней стоял между возвращением обратно в бытность археологом под пыльным, палящим солнцем либо смиренной работой над текстом под пристальным взглядом строгой Мимозы.       С другой стороны Мимозу можно было понять. Она желала лучшего для своего коллектива: каждый раз, когда завязывался спор между Ежевикой и Сахарок, она решительно вмешивалась и не давала коллегам испортить друг на друге костюмы и раскидать весь шоколад, который зрители дарили приме Ежевике.       К всеобщей боли, в последнее время Мимозы почти не было рядом со своими подопечными: даже сейчас Мимоза, пользуясь шумом и туманной размытостью щадящей синевы моря того и смотри прыгнула бы за борт и уплыла на одной тяге ветвистого корня куда-нибудь, позабыв о глубине.       Орешник понравилось размышлять и она продолжила эту логическую цепочку. Сахарок бы, посмеясь улученному моменту вседозволенности, толкнула свою талантливую коллегу следом: мол, плыви, чудо-юдо; Ежевика бы приняла свою судьбу и приручила за пару минут всех дельфинов в акватории Пустого моря, а Вишня таинственно растворилась бы, как только вокруг наступила бы малейшая тишина: она умела так делать, и скорее всего эта особенность не была связана с ее способностью к телепатии или местом, где та находилась, а представляла собой милую индивидуальную черту. Орешник, хотя и уважала всех, старалась держаться поближе к Вишне, чтобы того и гляди не стать блестящим предметом в клюве у этих наглых птиц.       Ежевика, не замечая остальных, наблюдала за чайко-гамбузиями — между прочим, инвазивным видом, который служил местной экосистеме как охранник от паразитов –, и ловила их на руку, пока те летели над морем, увлеченные чуждым для них пейзажем. Птицы, достигая ее ладоней, начинали чувствовать себя как на передышке, и, расправляя свои крылья, парили вслед за катером. Орешник знала, почему Ежевика так трепетно относилась к природе Пустого моря: когда-то она обучалась в огромном маяке на склоне у побережья и любила разрезать волны на арендованном катере, пока ее влекла морская жизнь ненавязчивыми всполохами мистической энергии.       Мимоза бросила камушек в волны, пока Сахарок и Вишня делали вид, что эта обстановка им близка к духу, хотя все в тайне мечтали сбежать и с катера и из этого города. Орешник единственная, кто рада была вернуться снова в эти края, хоть и с мрачным чувством ностальгии по пострадавшему региону — Звездному Поясу -, обращала внимание на эмоции коллег вокруг нее: на малейшие движения кистями рук, взгляды, бросаемые мимолётно, повороты тела, кашель и звуки шагов.       — Кто-то хочет переродиться в следующей      жизни морской звездочкой нашего моря? — решительно расправила плечи Мимоза, обращаясь ко всем (за исключением, конечно же, Ежевики, которая уже вошла в роль морской принцессы).       Орешник изрядно удивилась, собирая остатки своих детских знаний о местных краях:       — Там же на глубине оно самое…       Она вспомнила скучную лекцию, на которой им внезапно предложили проверить воздух на наличие примесей. Она, как опытный археолог, пошла за инструментами для измерения образцов воздуха, но они, к счастью не понадобились: единственное, что нужно было для опыта это бумага-индикатор, смоченная в растворе какого-то металла. Орешник плохо запоминала названия веществ, необходимых в опасной работе, поэтому предпочитала придумывать кодовые названия для них.       Сахарок и Ежевика, которые скорее всего не обращали внимание на то, что вокруг них опасная стихия и темная, наполненная газом вода, а не благоухающий луг с цветами, хором жестикулировали в ответ Мимозе:       — Хочу-у-у стать морской звездой!       Вишня, которая в силу некоторой усталости от местного колорита, и глубокой озадаченности вопросами выживания, вторила им скромным вздохом. Затем она внезапно для самой Орешник повернулась к ней и все-таки поинтересовалась:       — Там на глубине страшные русалки, о которых ходят легенды в Отколовшемся Измерении?       Орешник вспомнила, как встретила однажды в Историческом Центре одинокого ростка, который был напуган. Подойдя к нему поближе, она спросила, что его так напугало, и поняла, что он не местный. Она получила ответ, что все дело в воде, которая окружала объект, где велись раскопки. В закрытой стране с говорящим названием Отколовшееся Измерение буквально с младших классов приучали ростков к тому, что мир вокруг них враждебен. Прекрасные виды на Пустое Море, которое, кстати говоря, и сами жители Цветочной Страны мало замечали — это всего лишь обман инстинктов плантоидов, чтобы враждебные формы жизни могли полакомиться неопытными к воде телами. Особенно опасения внушали молодым ученикам и младшим студентам Научных Центров. Цапле-катран была не опасной, но все же акулой, которой вполне можно было напугать неопытных пловцов.       — Нет, всего лишь опасный для большинства живого сероводород, — объяснила Орешник, заметив боковым зрением, как недоверчиво и опасливо взглянула на нее Мимоза. — Но мне нравится твой ход мыслей…       Что означал этот взгляд? Может быть, в Цветочной стране тоже приучали ростков к тому, что соваться лишний раз в море опасно для размеренной и безопасной жизни под присмотром патрульных и в качестве отговорки придумывали красивую легенду? Хотя насчет Мимозы она бы поспорила, что в детстве ее кто-то приучил к такой мысли: Мимоза поступила в театральный уже в осознанном возрасте, и рядом с ней всегда находилась Плющ, которая помогала сформировать ее научную картину мира.       — Ты здесь самая страшная русалка, Орешник. Душный хвост.       Орешник повернулась к Вишне и все же решила спросить у нее:       — Извини, а почему Мимоза обозвала меня душной, разве я не права насчет Пустого моря?       Вишня заметила разочарование, которое тенью налегло на лицо Орешник, и слегка улыбнулась ей ободряющей улыбкой. Правда, вне сцены улыбаться у нее получалось так, словно она хотела присоединиться к укорам Мимозы: этот эффект углубляли очки. Погодя, она все же посветлела и тихо, чтобы Ежевика и Сахарок не заметили жесты, начала:       — Дело в том, что больше трехсот лет назад берет начало легенда о том, что в этом море остались русалки и населили эту территорию. Так как им нужно было чем-то жить, они выращивали водоросли, которые придавали необычный темный цвет этому водоему. Отсюда и пошло название Пустого моря, ведь они облюбовали это море и затерялись в его флоре, — Вишня кивнула Орешник. Та подтвердила, что внимательно ее слушает, хотя ее мысли больше занимал вопрос, почему легенда начала ходить именно триста лет назад, тогда, когда порталы из обыкновенных пушек превратились в более устойчивые Окна. — За счет этого русалки и выживали в акватории. Но так как со временем эту территорию освоили плантоиды, то русалки решили тихо смыться. Будто они лишние в этом море. В честь этого есть небольшой праздник в Цветочной Стране, День Русалок. В этот день жители–цветы отправляют плыть в море венки из фиалок, которые символизируют из принятие морских жителей.       «Морских жителей…» — застыла Орешник, заметно помрачнем при упоминании фиалок.       О многом же способен напомнить один цветок. Его темные, таинственные лепестки, которые взглядом насекомого еще и светятся, привлекают не только животных, желающих полакомиться его душистыми цветами, но и культистов в Стране Реки. В их глазах этот цветок, который своим разнообразием обязан многовековой истории, является темным началом плантоидов, верным спутником любых болезней, поскольку его используют также в медицине. Одно упоминание навевает ассоциации не столько с тонким, летним запахом, сколько с хрупкостью плантоидов, и безутешными одиночками, чьих любимых уже невозможно достать из пасти смерти. Об этом цветке стараются как можно меньше говорить в Стране Реки, а особенно в присутствии пациентов.       — Ты думаешь о чем-то плохом? — обеспокоилась Вишня, посмотрев на осунувшееся лицо Орешник. — Я просто напомнила о том, что в каждой легенде есть доля правды, и нужно беречь историю тоже. Впрочем, тебе ли не знать.       Орешник извинилась.       — Просто Она ненавидит фиалки.       — Мимоза? — не поняла ее Вишня.       — Нет, Она моя… Ах, не важно, — вздохнула Орешник. — Я знаю о русалках, у нас на занятиях говорили о многих цветах и растениях. О водорослях, которые по приданию вырастили именно русалки, у нас тоже упоминали, только я не принимала эти слова всерьез. Прости, я, наверное, слишком черствая, раз для меня домыслы и догадки не так же важны, как давно доказанные факты. Я понимаю Мимозу, но…       — Не извиняйся, — улыбнулась Вишня, внезапной лучезарной улыбкой. — Странности здесь действительно превалируют над научной картиной мира.       — Жители Цветочной Страны вовсе не глупые! Они…       — Умудряются выживать под гнетом блюстителей? — опередила ее Вишня, которая неведомо как всегда отвечала на внутренние тревоги Орешник.       — Они способны привить росткам любовь к природе, просто сохраняя свою самобытность! Я горжусь, что моя семья когда-то жила в этих краях, но, увы, мне пришлось уехать, потому что мир шаткий.       — Ну, что, Орешник, я помогла тебе понять данную тему? — снова стала серьезной Вишня, перестав естественно и непосредственно улыбаться. Орешник активно кивала, не в силах отвести взгляда от чудесных зеленоватых оправ Вишни: в свете послеполуденного Солнца ее лицо смягчилось, обрело легкий румянец. — Хотя ты не задавала вопросов, я решила, что лучше пролить свет до того, как Мимоза начнет вбивать информацию тебе в голову. Учитель из нее, знаешь, не такой, как я...       — Ты была учителем? — Орешник поправила бабочку на шее. Теперь она поняла, почему Вишня, словно маленькой, объясняла ей эти очевидные вещи. — Я уважаю традиции народа Мимозы, поэтому мне очень важно знать ее историю со всех сторон. Спасибо большое за этот урок!       Да, возможно она прогуливала занятия по истории государств побережья Пустого моря, однако она старалась вникнуть в тайны этого места, и развернутая история ей пришлась по душе. Она подумала о том, что прекрасно было бы сводить Вишню вдали от работы в какой-нибудь местный цветник, и узнать вместе с ней много нового о местных краях. Или сводить ее в ресторан. Хотя, размышляла между прочим Орешник, это так странно: предлагать с ее-то скромным образом жизни сходить в ресторан. Разве она не должна для начала познакомить ее со своей маленькой семьей, которой отдавала всю себя?       Мимоза, заметив разговор Орешник с Вишней, вовсе не смутилась, а наоборот, решила подбодрить двух разговорчивых коллег, налив им еще сладкого нектара в стаканы. Орешник, обнаружив Мимозу такой сговорчивой, воспаряла духом и почувствовала, что наконец-то стала частью их талантливого коллектива. Холодный напиток неосторожными глотками застужал горло, но ей это было неважно. Она не обращала внимание на приторность нектара, который был сильно подслащен специально для тех, кто ночью плохо спал.       Ежевика и Сахарок перестали без цели ругаться, и присоединились к распитию напитков. Все наконец-то наслаждались богатством видов Города Кораллов, молчаливо кивая друг другу на каждое замечание о фигурах, которые чудились им в пене волн. Вишня сняла очки и стала крутить их, придерживая за дужку. Орешник вспомнила, как это делали ученые во время лекций, и попыталась скрыть улыбку.

***

      У фасада светлого но уже потухшего домика с красной черепицей толпились разнообразные плантоиды, которых отличала лишь комплекция и рост. Среди них Бархат выглядела, будто роза, распустившаяся среди густой травы — такая же случайная, и без опоры.       Галстуки и форменная зеленая одежда из рубашки и брюк указывала на их принадлежность к классу ученых. Среди них Бархат бежала против ветра в своей теплой ярко красной одежде и держала в руках мольберт. Она поднималась по темным, постукивающим в темноте ступеням, которые будто отзывались на ее рвение мрачным криком: «остановись, заметь эту суету, растворись в ней». Но ей было все равно.       Внутренний мир Бархат бушевал в этом мире, будто гроза, будто пожар. Поднявшись на свой этаж, она громко отворила скрипучую деревянную дверь, а после побежала в свою комнатушку. В ее арсенале была пара скользких кистей, салфетки, и новый пластиковый листочек, который внутри был наполнен разнообразными палитрами.       Чтобы не говорить сверх положенного в этом однообразном обществе с настоящими цветами, она взяла за бесценок у Плющ эти маскировочные краски, которые бы скрыли ее буйную, живую личность от местных скучающих, помрачневших за рутиной экспертов.       Местные плантоиды помрачнели не от того, что у них не было чувства вкуса, нет, напротив, они всей сущностью стремились познать красоты этого города, однако ж их мятежный нрав уничтожился за бесконечными лобзаниями с их живыми картинами, взгляд померк, и руки одеревенели. Их труд, как и Бархат, заключался в том, чтобы отточить свой навык, а поток продать любой ценой — они стали друг другу совершенно чужими и ненавистными личностями.       Когда Бархат ставила мольберт на пол и искала такой ракурс, с которого можно было бы надежнее отвернуться от надоевшего ей леса, спускающегося водопадом из-за глухих стен дома, в комнате послышался стук тяжелых ботинок. В проходе показалась знакомая бледнолицая неторопливая фигурка со скромными синяками под глазами, которые можно было бы легко закрасить, но слегка надменная актриса почему-то гордо отвергала любые подарки в виде косметики, и говорила, что «так сойдёт».       Если бы театр знал, как много Бархат проводила времени за зеркальцем в общей ванне, пока другие студенты скучали у двери и хмыкали вслед Бархат, пока та прогоняла их своим мерным шагом, потирая голову полотенцем прямо на ходу, то остальные актеры непременно переняли бы полезную привычку. Бархат считала, что любая внутренняя красота обязательно отражалась снаружи, и что сумма всех красивых вещей становилась чаянием общества рано или поздно.       — Чем так без толка рисоваться, лучше бы осталась с нами на репетиции. Может быть, наши актеры подсказали бы тебе что-то! — произнесла Сахарок дерзким, наступательным тоном, видимо, понимая, что студентка так просто не отлипнет от картины для будущей выставки.       — Ради Единого Существа, Сахарок, — она обернулась на шум шарфа, который трепыхался вслед за жестами. Бархат убрала зеркальце со стола, как бы чего не вышло, и подошла к коллеге поближе.       В это время Сахарок уже разглядывала картины, что висели на стене среди бесконечной галереи, и не могла зацепиться за какую-то одну главную. Разумеется, она знала, что все это — серия пейзажей, выдуманных лично Бархат, но она не смогла поймать за их неустойчивостью четко-уловимый образ. Бархат была плантоидом сугубо эмоциональным, которому каждое мгновение напоминало о чем-то любимом с детства, давно забытом, но свежем. Иллюзорная технология питалась за счет гаммы этих разнообразных эмоций, а затем уже сама Бархат своими уверенными, отточенными движениями заставляла эту картину плясать в чужих глазах так, как будто бы она дула на огонь. Однако ж в глазах Сахарок эти картины превращались в куда более спонтанный шелест листьев, игру волн и пляски облаков. Так же и дождь со зноем перекрывали друг друга, заставляя смотреть из стороны в сторону, покидая иллюзорные рамки каждого выдуманного дня.       — Если бы ты меньше употребляла вредной розовой воды, то ты непременно бы заметила, что вот это море является центральной картиной в выставке.       — Море? — будто бы издеваясь, переспросила Сахарок. Она зажмурилась и проморгалась от пыли, попавшей ей в глаза.       — А вот здесь ты видишь парк, куда часто захаживаешь погонять местных птиц.       — Нет, этим я занимаюсь только в рамках постановок, — возмутилась как бы в шутку эта настойчивая актриса.       Сахарок подошла поближе к стене, схватила картину и приготовилась было отложить ее куда-то, но крепкая рука художницы придержала нерасторопную руку от ошибки. Затем отринула постороннюю гостью и поправила рамку вокруг вылезшего холста. Она прекрасно знала, что Сахарок не из тех, кто молчаливо снесет обиду или кто потушит конфликт. Благо, сил в руках Бархат было достаточно, чтобы сдержать любую физическую агрессию в свою сторону.       Сахарок не сдалась и подошла к мольберту, на котором уже волнами растеклась какая-то широкая река. Она поспешила схватить с подставки, небрежно заставленной кистями, что-то крупное и хрупкое, и хмыкнула.       Раздался стук. Со стен стекли реки иллюзорных цветов.       — Ты заслуживаешь места выше, чем в местной галерее иллюзий, — будто бы с заботой сказала она. На самом деле это звучало, как издевательство. — Возвращайся в коллектив.       Повисла непоколебимая тишина между этими двоими. Сахарок продолжала, как ни в чем не бывало, улыбаться в лицо своей соперницы. Соперницы ли? Бархат выругалась тихо-тихо, про себя, но позволила себе возразить:       — Хотя я люблю прихорашиваться с утра, я прекрасно понимаю тебя и без лишнего красноречия, — по приподнятому подбородку и соколиному взгляду Бархат было видно, что шутки в ее словах, увы, мало. — Зря ты разукрасила для этого стену, дорогая.       Она достала устройство. Вокруг разломанного Листа появился яркий ореол, внутри которого пространство казалось неоднородным, и предмет поднялся в воздух. Осколки поднялись над полом следом. Пару метров этот бардак просто кружился в воздухе, пока Лист снова не коснулся стены. На этот раз он застыл. Сахарок озадачилась. Ее глаза округлились и беспокойно забегали. Они и без того были заметной фишкой на ее лице, из-за чего актриса походила на грызуна. Этот пугливый зверек, которого Бархат вежливо звала «коллегой» наблюдал настоящее чудо: палитра собралась в единое целое. Чтобы ее не сшибло весом предмета, Бархат подставила свою крепкую, натренированную руку, и пересекла прошлую траекторию полета инвентаря.       Сахарок замотала головой. Конечно, она про себя возмутилась. Возмутилась, однако промолчала, что хотела бы такой же чудо-собиратель. Она точно бы хотела. Сестренка ее вынуждала собирать обломки каждый день, только вот те печально отправлялись в мусорку, а не обратно в пользование.       «Эх, Плющ, если бы эта штука могла собрать мое разбитое сердце, я бы была безмерно тебе благодарна» — вздохнула Бархат, спрятав драгоценный Собиратель внутри пиджака.       Чертовы ограничения телекинеза.       В ее глазах проскочила слезинка, которую она поспешила смахнуть. Какая-то старая, давно надоевшая мысль отбрасывала густую, непроходимую тень в душе Бархат, но при Сахарок она постаралась держаться так, словно ее сердце не волновалось не о чем. Так говорила поступать ей гордость. Она схватила шляпу и крепко натянула ее на густые волосы.       — Кстати, все время забываю спросить тебя, — очнулась Сахарок, поглядев на огромную челку, которая прикрывала глаз Бархат. Она не могла скрыть улыбку, проскочившую на насмешливом лице. — Почему ты все время прячешь один глаз?       Мало кто в театре помнит ее в симметричных образах. Чтобы компенсировать отсутствие половины лица в ее стиле, она носит на груди яркий цветок с множеством маленьких лепестков. Он идеально оттеняет ее лицо, за которым внимательно следит публика.       — Экономлю тушь, дорогая. С этой красотой приходится идти на огромные жертвы! — вздохнула она, и опустила руки в карманы, где зазвенели последние монетки.       — А почему бы просто не убрать эту шляпу из образа и не купить на деньги с нее побольше косметики? — едко улыбнулась Сахарок и попыталась прикоснуться к модному аксессуару.       Бархат отшатнулась, едва не сбивая мольберт. Такая выходка была для нее тем более неожиданностью. Может быть, ей стоило бы почаще напоминать коллеге о личном пространстве. А, может, Сахарок прекрасно видит ее уязвимость?       Разумеется, она видит. Кому, как не ей понимать, что показавшись на выставке она действительно не добьется самой важной цели в жизни. Она не закроет трещину, которая образовалась внутри уже очень давно и медленно становилась частью ее личности.

***

      В ярком свете весеннего солнца были видны все несовершенства архитектуры.       Две актрисы проходили по заднему двору, огибая кустарники, наскоро посаженные там Камелией. Среди цветов были гортензии, гибискусы, розмарин, и даже мирабилис, который раскрывал свое цветоложе вечернему солнцу.       Равнодушному взгляду двух хитрых сообщниц открывалась игра ростков с камушками и листьями. Они подошли, чтобы сделать младшим гостям театра замечание, ведь именно с кустов гортензий они оторвали эти широкие, изящные бархатистые листья с заостренными зубчиками.       Ростки, подняв голову со своей импровизированной скамейки-кассы, бросились врассыпную. Дерзкая актриса фыркнула и выбросила их листья в мусор.       Светловолосая красавица возмутилась:       — Да ведь можно было кинуть прямо под куст. Эти листья завянут да станут перегноем в почве.       Насмешница криво улыбнулась.       — Тоже мне, ценительница прекрасного нашлась. Не забывай, что нас ждет Ежевика, которую мы минутами раннее подвесили над залом.       Вишня оглянулась на здание театра, как будто оттуда с минуты на минуты выйдет владелица и отругает их. Однако все было тихо: никто не заметил пропажи двух актёров с места репетиции. Даже не обратили внимание, что страховочное крепление используется труппой не по назначению.       Разумеется, Камелии было не до этого. Камелия засела в своем кабинете вместе с блюстительницей из отдела магии и показывала ей прибор, измеряющий энергию в каждом помещении театра.       Сахарок была в куртке из тонкого хлопка поверх яркого супергеройского костюма. Вишня почти не закрывалась никаким дополнительным аксессуаром: ее форма итак подходила под прохладную ветреную погоду близь Коралловой Реки. Мимоза, если бы была здесь, отругала бы ученицу за порчу реквизита.       Несмотря на кажущуюся идиллию в сердце Вишни засела тревога.       — Возможно, нам лучше спустить Ежевику?       — Сейчас идти десять метров до входа, а потом подниматься на второй этаж. Скука! — ответила ей Сахарок непринужденно.       Заражаясь ее спокойствием, Вишня тоже решила, что лучше Ежевике усвоить урок. В следующий раз она точно не будет распускать сплетни о Сахарок. Та отнюдь не была выпивохой, какой она пыталась выставить ее перед Орешник в своей квартире.       Ей было проще обвинить Ежевику — эту прелестную и контактную актрису –, в том, что она глупая сплетница, чем признать за Сахарок порой неподобающую обстановке развязность. Ни с кем Вишня не чувствовала такой уверенности, как с местной заводилой. С тех пор, как она прибыла в Цветочную Страну, ее положение было шатким.       Только Мимоза, которая однажды застала ее на одной из репетиций, подбежала к ней в гримерную (разумеется, с позволения подруги Камелии, Лотос) и открыла перед ней этот талант в ярких эпитетах. Вишня была так впечатлена местным языком, что ей захотелось глубже его изучить: и она начала захаживать на постановки Мимозы. Так, постепенно вливаясь в театральную жизнь, она сама не заметила, как ступила на сцену и отыграла с огромной любовью монолог из давней пьесы. Сахарок, которая, как не странно, терпимее всех принимала ее легкий жестовый акцент и зажатость движений в повседневности и легко становилась в дуэт с ней, открыла в ней столь ценный актерский талант, которого даже Вишня порой за собой не видела. Не то, что работники цирка, где она укрывалась от властей Отколовшегося Измерения первое время вместе со своей первой любовью.       Влюбившись, она забыла на время лишения, с которыми ей приходилось сталкиваться. С поисками подработки, наплевательским отношением окружающих, постоянными проверками на магию.       Только в команде Мимозы, рядом с Сахарок, она почувствовала наконец себя живой и полноправной участницей общественной жизни. Хотя ее документы были еще в процессе обработки, она больше не уповала на судьбу.       — Вот ты тоже замечаешь за Мимозой ее глупые тики? — фыркнула Сахарок, когда они сели на скамейке.       — Глупые не глупые, а у нее снова какие-то личные проблемы.       Вишня снова почувствовала, как будто с минуты на минуту из здания выйдет кто-нибудь. Мимозе тоже не было дела: она сбежала тогда, когда Орешник сообщила, что ей нездоровится.       Телепатка искренне старалась проникнуть в мысли своей суетливой учительницы, но те разбегались, как надоедливые мошки, стоило Вишне хоть немного приблизиться. Было похоже, что та использовала технику телепатического отворота. Потом, этот трюк был весьма невежливым по отношению к Мимозе, поэтому она списала все на проявления болезни, которая «схватила ее на нитки» в самый ответственный этап подготовки и вот уже пару недель держала в тяжелых объятиях.       — Думаешь, нам стоит вмешаться и в ее жизнь? Вроде бы, не смотря на странности, она совершенно здорова, в отличие от… — Сахарок сделала паузу, и глубокомысленно посмотрела на Вишню. Вишня и сама все прекрасно поняла.       Возможно, что именно из-за новенькой писательницы у Вишни и обострились все чувства и она вела столь робко рядом с давней коллегой. Это ощущение было чем-то сродни боли в животе. Не могла же она привязаться к любознательной незнакомке из Страны Реки настолько, что ее судьба вдруг стала для нее волнительна?       Да, когда она объяснила ей связь Цветочной Страны и русалок, то в ее душе потеплело. Но это лишь оттого, что она вспомнила годы практики в стенах Образовательного Центра, где она с бывшими соратницами готовилась к работе театроведом.       Изначально она хотела им быть. Потом она поняла, что больше перспектив у нее было, если бы она выступала цирковой артисткой. Благо, семья поспешила отдать ее в Гимнастическую Школу как только той исполнилось четыре сезона, и с тех пор она ни разу не оставила своих хотя и изнурительных, но очень увлекательных занятий.       Ей было удобно совмещать обучение и свои тренировки в новом творческом коллективе. А потом она потеряла голову и решила во что бы то ни стало сбежать из своей размеренной жизни. Если смотреть вглубь окружающей действительности, то бедная обстановка города едва ли светила ей бурными аплодисментами и яркими турами по стране, где бы ее все ожидали.       Даже взрослое поколение жителей уже забыли, какого это, когда есть свобода просто купить билет на любимый спектакль. Когда в принципе есть свобода.       К тому же, Театр Отколовшегося Измерения, чуть ли не единственный оставшийся идеологический рассадник в центре страны, и без того отбрасывал засохшие листья и мало сулил перспектив юному театроведу. У Вишни не было связей в Образовательном Центре, чтобы пробиться на верхушку карьерной лестницы. Точнее, были, но они были запутаны, как след туриста, оставшегося в высокогорье без компаса. Ее главным достижением в карьере было бы раздать флаеры на бесплатный концерт в честь еще одного занудного праздника.       Тем обиднее было, потому что она уважала искусство авторов местного драм театра, и считала их до определенного момента аутентичными и независимыми писателями. До того, как познакомилась с местными постановками Цветочного Театра, с деятелями которых она будто увиделась впервые, хотя те были на слуху в маленькой тоталитарной стране. Леди Тюльпан, Гортензия, Розмарин… Эти имена наконец расцвели перед ней, когда она поближе узнала более спокойную бытность жителей-цветов. Эти авторы перестали быть для нее калькой, подаваемой местной молодежи Отколовшегося Измерения как образцы для подражания.       Положение Вишни едва ли сулило хорошее еще из-за того, что она была телепатом.       В Отколовшемся Измерении это означало, что без партнера ее экономическая стабильность оказалась бы такой же жалкой, как предупреждение о шторме по громкоговорителю в ужасный ураган. Напротив, жители Цветочной Страны привыкли к независимости, которая присутствовала с ними с совершеннолетия. Взрослые могли в любой момент оставить родителей или Научный Центр и разойтись по свету, даже если эта затея не сулила им успеха. Мысль «ты никому не нужен, кроме себя» здесь будто бы впитывалась с нектаром матери.       Долгое время эта мысль была чужда для Вишни, хотя она и старалась принять в себе плантоида-гражданку. Живую, способную на эмоции, пусть и импульсивные. Давно она не знала, что у нее есть еще и право на участие в общественной жизни.       От бурных размышлений ее оторвала Сахарок, которая снова завелась каким-то монологом:       — …она принимает нас за своих экскурсоводов. Мол, все покажем ей и объясним. Ага, деньги вперед!       — Разве это не меркантильно, Сахарок? — содрогнулась Вишня, взяв в руки старые бусы и начав их перебирать.              — Это называется здоровая самооценка, дорогая, — Сахарок хрустнула позвонками и залилась смехом, который не означал ничего хорошего. Но как же этот смех был притягателен!       Она бросила банку с вредным напитком к прочему мусору и, что удивительно, попала. Пара ярко-зеленых с красными переливами птиц-семечек, которые клевали что-то на земле, заслышали шум жестянки и встрепенулись. Позже часть стаи пропала в другом уголке заднего двора.       — Я знаю, о чем ты беспокоишься, но давай задержимся здесь ещё пол часика. Хорошо? — неожиданно посветлела Сахарок, развязно перекатываясь на подошве своих супер-геройских башмаков по треснувшему нагретому тротуару. — Потом вернёмся.       Вишня отметила, что коллеге идет добрый настрой. Тем не менее, ее не отпускали тревоги:       — Как-то это неправильно. Наверное, Ежевика очень беспокоится, — Вишня замолчала, размышляя о чем-то. Когда мимо нее пролетела птица-семечка, задев ее шляпу, она резко показала жестами: — Пернатая тупица!       Поправляя поля, она задумалась о Ежевике глубже. Ее мысли все же не стали более безмятежными, а словно края шляпы, разошлись на нитки и потерялись в сутолоке улицы.       — Есть такие плантоиды, у которых может от нервов просто остановиться сердце.       — Нет, ничего страшного не произойдет. Не такая же она старая, ась? Просто пусть она там немножко повисит, а потом спустится вниз.       — Мы не знаем, как она поведет себя. Вдруг ей правда станет плохо?       — Спокойно, дорогая. Я знаю Ежевику давно, и уверена, что для неё это всего лишь утренняя закалка, — заметив неуверенность коллеги, Сахарок схватила ее за руку и придвинулась к ней. — Хотя ей и тридцать сезонов, она не поседеет из-за этого происшествия.       Не поседеет, не то слово. Но как же все-таки заразительно это спокойствие на лице у Сахарок! Нет, нужно что-то делать. Но делать нужно потом, когда они поговорят и обсудят все последние сплетни.       Например, у младших работников Бархат накопилось множество интересных историй о своей прямой начальнице. Ну и жалобщицы же эти юные рохли! Да и Герань, которая избегала любых шумных вечеринок, говорят, набралась проблем с малышкой в школе. Что ж, теперь ей точно не до отдыха! Нужно было немедленно заполнять пустое пространство, которое она после себя оставила, пускай и парой слов за спиной. Зная ее взрывной характер, она вполне заслужила этих слов. Так думала про себя Вишня, когда Сахарок снова заливалась звонким смехом из-за ее очередной шутки.

***

      Театр чудное место. Цветочный театр — в особенности. Солнце здесь светило отнюдь не потому что свет софитов принимал с распростёртыми объятиями, как в любом подобном заведении. Театр был ветхим, брошенным местом еще при своей жизни: на каждом выступлении помимо зачарованных зрителей за постановками наблюдало семейство ласточко-мурен. Они выглядывали из трещин в потолке, где свили гнездышко. Ежевика не могла их видеть сквозь скрип катушки и пыль, летящую с колосников, пока одиноко парила над сценой, но слышала, как те махали крыльями и задевали потолок своим длинным хвостом. Так же до нее доходил яркий свет, который не свойственен такой высоте.       По крайней мере в одном Вишня ошиблась точно — что ушла от Лотос. Это одна из наглядных причин.       «Чего ей в цирке не сиделось» — размышляла Ежевика, когда разворачивалась на тросах.       Ее бок кольнуло — уже не те годы, чтобы срывать на турнирах лямку и переворачивать костюмную шляпу, которую ей с настойчивостью всучила та паршивая владелица клуба.       Она расправилась и ощутила себя еще большим клоуном, чем артисты в Цирке на Цветоложе. Так бы Лотос смотрела на театр, если бы открылись все его гнезда, жуки и тараканы, а особенно продутые бока актрис. Камелии не завидовали бы умершие от простуды (Ежевика была уверена, предыдущий драматург смертельно простыла, но все предпочитали молчать).       Как только земля или ее подобие под ногами перестало трястись, Ежевика лязгнула на металлические решетки. Она унеслась по ним, словно мимозин барабулькот, сорвавшийся однажды с поводка и разнёсший все декорации. Ежевика завихрилась вслед за сквозняком в дальний угол арьерсцены. Здесь должен был быть технический работник, но тот, видимо, вовремя понял, как много на него свалится бед, как моральных, так и физических, и обошел заведение стороной. Плющ по крайней мере не улыбнулась актёрам, когда случайно с ними пересеклась. И сразу же после встречи с ними попала в больницу, что не есть хороший знак.       Пока Ежевика бегала на самой высокой точке зала, она успела погладить одну пушистую шейку. Чудесные же птички эти ласточко-мурены, как и всё то, что окружало каждый день ее в лесах довольно экологичной Цветочной страны.       Хотя не была суеверной, как все, кто попадал в закулисную жизнь театра, но перед Камелией она не обмолвилась бы о новых талисманах: та на радостях снова отпустила бы ситуацию и хвасталась бы, какой у нее чудесный выводок нашел местный паркурщик. В то, что этот базарный театр облюбовал росток-экстремал поверить можно было в отличие от того, что самой тихой из актрис устроили смертельную полосу препятствий.       Неужели Мимоза засмеется, как о том кричали Вишня и Сахарок? Скажет, что Ежевика сказочница, если актриса ей расскажет о прогулке под крышей? Да ведь это высота многоквартирных домов, где жило как минимум трое ее знакомых коллег!       «Ладно, потом разберусь с аргументами. Сначала бы выжить» — вздохнула Ежевика, поглядев, как внизу маняще распростерся скрипучий пол.       Ей действительно хотелось одним движением сдаться в плен этим метрам, да и не мучиться. Ощутить, как ветер ворошит волосы на короткое мгновение спокойствия. Попасть наконец на дощечки, у которых с этой высоты появился изящный лоск, скрывающий огромные промежутки и пробоины. За спиной у нее все еще лязгал трос, от которого хотелось скорее избавиться.       Но было нельзя. Она его растянула не для того, чтобы разбиться в лепешку.       Убедившись, что балкон в самом углу арьерсцены почти достигал ее траектории, она решила: маршрут теперь точно закончился и пора действовать, но действовать осторожно. Нагнувшись ближе к колосникам она почувствовала скрип железной доски, которая держала ее. Так скрипеть могла машина, которую придавил металлолом.       «Если это последнее что я услышу, прежде чем действительно спуститься, тогда ветхий театр был со мной тише и вежливей, чем Саха… Так, всё, мысли прочь!» — когда она сидела на корточках, то чувствовала, как ее спина обрастала невидимыми крыльями. Еще чуть-чуть и они пробили бы спину, вот только эта нагрузка не сравнялась бы той, какую испытывал ее мозг.       «Когда они подойдут, то я лягу там. Вот я висела над сценой, а вот хоть рукой подай. Может быть так я заставлю их плакать!» — думала она, пока запутывалась все больше в толстом тросе.       Она хотела привязать себя к железной балке и выскочить в метре от ограждения. Потом она тихо пробежала бы мимо двери в коридор. В конце темного коридора не было ничего, ради чего стоило бы останавливаться — только дверь в кабинет Камелии. Где-то там безнадежный кактус доживал свои последние недели, ведь она бросила его так же безжалостно, как бросают старые игрушки. Ежевика пыталась первые дни поить его, но потом Мимоза махнула рукой и сказала оставить на произвол судьбы: пусть умирает с достоинством.       Идея запутать себя еще не самое худшее, что можно придумать на высоте. Вишня, тратившая зарплату задолго до ее очередного появления, рисковала жизнью больше. Если бы Ежевика сейчас спустилась, это, должно быть, оскорбило ее прошлые заслуги в Цирке на Цветоложе. После того, как Ежевика прыгнула бы на плачущих актрис, Сахарок наконец признала бы, что таланта у той хватит на множество программ. Возможно, еще подумала бы, что в ней есть польза и сделала первые шаги.       Однако злорадствующая Ежевика не могла придумать, каким образом запутать себя на большом расстоянии от центра сцены. Ласточки–мурены, которые кричали вдалеке, не вдохновляли ее в такой ответственный момент. А свет, который забрезжил возле них, и вовсе сбил с толку.       «Закат так быстро наступил» — восхитилась Ежевика, забыв, что и окна по проекту нормального театра на крыше у сцены быть не должно.       С другой стороны, и птице-мурены не используют горизонтальные поверхности для гнездования. Ежевика остановилась на одной из железных балок, которая изрядно раскачалась от ее прыжка, и осмотрелась. Эта короткая пауза, которой так не хватало между бесконечными выступлениями, схватила мысли Ежевики и бросила их туда же, к птице-рыбам.       «Окно. Разумеется! Что же за семейство ласточек, которое гнездится в потолочной дыре?»       За мгновением, которое говорило больше, чем бьющееся бешено сердце, у нее созрела мысль. Это окно, вероятно, выходило на одну из закругленных крыш здания. А крыша петляла и спускалась прямо во двор к двум красавицам.       Хотя могла исполнить свой план или по крайней мере сползти по яркой и плотной ткани задника, акробатка-любительница побежала дальше. Она постепенно удалялась от балкона, куда хотела прыгать. Удалялась от зрительного зала. Теряла рассудок и погружалась все больше в смертельную ловушку, мечась между новой дозой адреналина и желанием красивой мести.

***

      Послышался грохот: звук был похож на тот, который могло издавать расколовшееся небо. Осколки вечера зазвенели вдоль заднего двора театра, где обычно гибли сплетни. Звезда показалась сразу же, не успела даже Бархат загадать желание. Сползая по козырьку в стиле «морское пиршество» она кричала. Перед ней попадало на землю множество блестящих кусочков.       Бархат все сразу поняла и отпрыгнула в куст. Она забыла о костюме, который так любила и берегла. О шляпе, которая потерялась здесь, когда она ужинала этажами выше. Перед осколками, которые тоже вскоре начали лететь впереди нее, она была всего лишь букашкой, которую запросто разрезать.       Закричав, следом с высоты пары десятков пеньков выпала и жертва происшествия. Наконец падение закончилось. Ежевика зависла на тросе, который тянулся откуда-то изнутри.       — Кому пришла идея запустить тебя из секретного окна?! — спросила Бархат.       — А кому пришла идея испортить сад театра? Видно, тебе, художник от слова худо! — возмутилась в ответ эта летяга, глядя сверху вниз на тропку. После себя Бархат оставила много лепестков и еле живых цветов, лежавших кругом. Про задний двор хотелось сказать, что это теперь неофициальный Мемориал Первой Кровопролитной, однако совесть не позволила Бархат шутить о таком.       Высота, на которой повисла актриса, не располагала к юмору. Тем сильнее хотелось засмеяться Бархат, которая по правде не знала, что чувствует: досаду на халатность актеров или недоумение из-за странного происшествия.       Бархат решила побыть в ситуации главной и побежала в здание театра. Ей было все равно, придут сейчас виновницы, чьи имена она уже заранее знала, или это проишествие кончится при одном свидетеле: ее чувство порядка пострадало и пострадал сад, в который ее шляпа случайно упала.       Она в любом случае вынуждена поговорить с владелицей театра, даже если все закончится хорошо. Действительно, кто только придумал окна, в которые при дуновении вылетают вещи? Уверена она, и этот разговор нельзя откладывать. Чем раньше Камелия примет меры, тем быстрее актрисы смогут продолжить репетицию, а ее совесть зазвенит, как начищенный стакан за окном буфетчицы.       Подходя к запасному входу, она яростно стучала каблуками. Еще немного и телекинетический замок сработал бы, но энергия расплылась и спряталась обратно, когда она поднесла ладонь к ручке. Она остановилась и сзади нее раздался грохот.       В этот раз загрохотало на земле. Художница инстинктивно пригнулась и закрыла голову руками. В бешенном стуке ее сердце отсчитывало секунды, как она остановилась перед входом. Послышались знакомые крики, затоптали изящные каблуки. Именно по топату она узнала костюмы, которые носили эти две актрисы.       «Чтоб вас, нечистые!» — Бархат снова взяла досада. Она разогнулась на ноющих коленях и посмотрела в сторону кустов: на этот раз там лежала неловкая работница театра. Бархат было жалко Ежевику, но одновременно она чувствовала заботливую руку судьбы над собой. Как будто была во взоре Доброго Единого Существа, она увернулась от своей неминуемой гибели. Хотя актриса и была худой и ростом меньше нее, но кто знает, что случилось бы, упади она ей на голову? Задумываться не стоило.       Камелия, которую днем скрывал ото всех костюм анти-фонарь, сама нашлась. Неловко стуча ботинками, она вышла из двери на задний двор, куда заходить для ее скрытой натуры было подобно дыханию. Она не спешила ругать Вишню и Сахарок, которые портили не только чужие нервы, но и хорошие костюмы для выступления. Вместо этого Камелия нагнулась к жертве, чтобы осмотреть ее. В руках у нее уже была аптечка.       «Знала, что все закончится бедой?» — удивилась Бархат. Который раз она ощутила себя рядом с начальницей глупым ростком. Хотя выглядела равнодушной к ним, Камелия всегда мыслила наперед: оставляла в кабинете свой Кактусик, чтобы проследить за дисциплиной актрис, установила сеть телекинетических зеркал, которые позволяли ей связываться с Мимозой для важных разговоров, изобрела анти-фонарь, который был сделан на основе ее рабочего карантинного костюма.       Наступила тишина. Не было ни вздоха боли. Очень подозрительным показалась Бархат это — она пошла узнать причину. Когда она проходила мимо Сахарок, то та виновато подняла подол плаща и одной осанкой пыталась извиниться перед всеми. Впервые это выглядело так, будто она полностью осознала свой проступок. Вишня, которая до сих пор не поняла, что произошло, в фрустрации стояла по правую руку от нее. Вид у нее был такой, будто ее заставили есть опилки.       Ежевика как ни в чем не бывало рассказывала всем, какой прекрасный вид ей открылся с крыши, когда она скатывалась по ней. Как объяснила Камелия, при падении плантоиды не сразу чувствуют боль во всем теле, поэтому она осматривала Ежевику вручную. Она брала каждую конечность и надавливала на нее. Попутно она гладила работницу по голове и приговаривала, что та молодец. Очень незаметно она показала остальным, что Ежевика еще в эмоциональном шоке, поэтому получить реакцию сложнее, чем кажется. Когда врач схватила узкую штанину костюма и приподняла ее, то три работницы театра ахнули. Они невооруженным глазом увидели, что нога Ежевики начала опухать.       Сняв с нее обувь, Камелия запрокинула Ежевику себе на руки. Она была достаточно высокой, чтобы отнести несчастную внутрь. Бархат инстинктивно потянулась, чтобы дать затрещину каждой актрисе, но выпрямила руки вдоль тела и вынужденно затоптала следом. Мимоза, которая прилетела почти сразу же, как Камелия, видимо, вышла из двери, и все это время без лица плелась через Рынок, тоже бежала к двери.       Она поймала начальницу на входе и пискнула. Ее огромные глаза, обыкновенно сосредоточенные и следящие за каждой мелочью в движениях актрис, были растерянными, мрачными. Уж Сахарок, если бы стояла здесь сейчас одна, никогда в жизни не убедила других, что видела, как Мимоза плачет. Потому что режиссер никогда этого не позволяла себе. Чтобы ученицы ее слушались, она даже контролировала свою тяжелую болезнь, заставлявшую каждый ее мускул жить не по ритму. Что уж говорить о простых слабостях!       Пока по ее щеке катились огромные капли слез, она что-то ворковала Ежевике на детском жестовом. Едва Бархат разобрала, что Мимоза зачем-то извинялась перед подчинённой, с лица той уже пропала улыбка. Та больше не смеялась, как прежде, а скривилась и вскрикнула. Ее тело, которое Камелия неосторожно прижимала к себе, заныло, стоило той повернуться.       Сахарок не сказала ничего. Вишня проронила что-то по теме и замолчала.       Все четверо оставшихся работниц окружили дверь и смотрели друг на друга в упор.       Бархат смотрела на Сахарок в ожидании, что та скажет глупость, и она сможет ее с чистой совестью ударить. Сахарок глядела на Мимозу, потому что от ее слова теперь зависела судьба постановки. Вишня тоже смотрела на нее. Мимоза смотрела на всех троих и никто не знал, что она выкинет в следующую секунду. На ней была маска скорби.       Послышался грохот двери и все разом обернулись. Где-то в кустах выбежала ящерица, которая все время грелась и следила за работниками. Работница в непроницаемом серебряном костюме устремилась в сад со специальным прибором. Он состоял из длинной ручки и блина-наконечника, который тихо трещал и нарушал спокойствие группы.       Незнакомка, которой не было видно за блестящим покрытием, отталкивающим лазер и воздействие любой магии, мимолетом оборачивалась то на встревоженную Мимозу, то на старавшуюся сохранять самообладание Сахарок. Когда у костюма поднялся шлем, Мимоза вздохнула с облегчением.       — Амариллис, я по тебе даже соскучилась.       — Не «ты», а блюститель при исполнении, леди! — деланно возмутилась всем давно известная личность. — Будешь потом еще просить без штрафов: к тебе зайду на днях.       — Да… — как-то странно оглянулась Мимоза, которая подумала о чем-то. Должно быть, вспомнила о неучтённый подцензурных дисках у себя в коллекции, которые Бархат давно предлагала выкупить.       Нет. Амариллис не должна обратить внимание на диски, ведь это не ее область работы.       Может быть, Мимоза подумала о Ежевике? Даже если так, то Амариллис и ее обойдет стороной. Она ужасная бюрократка.       «Только если не обнаружится, что Вишня использовала магическое воздействие выше положенного» — с досадой закончила мысль Бархат. Она догадалась, что сама Ежевика с такой высоты точно не прыгнула бы, и уж тем более не рискнула бы на нее забраться — даже за гонорар. Амариллис как раз злобно щурилась своими светлыми глазами, глядя на телепатку.       — Пожалуйста, не ругайте Вишню! — произнесла еще одна работница, вставшая в стороне. Запыхавшись, она остановилась недалеко от Мимозы.       Это была Орешник. С первой же секунды стало ясно, кто ее позвал. Она вытирала рукавом нос и загораживала собой крепкую светлую актрису. Сказать по правде, этот жест для Бархат был не просто смешной нелепостью или попыткой Вишни отвертеться, а настоящим знаком внимания и заботы. Никто так в театре не готов был вступиться за другого, когда отгремела катастрофа. Особенно во время болезни.       Мимоза, на которой не было лица, молча смотрела на болеющую стажера. Та была одета не в деловом костюме, а домашних штанах и легкой майке. Орешник беспокойно поежилась: весенняя погода не располагала к путешествиям в таком виде. Впрочем, Вишне было явно все равно.       — Сахарок, ты могла бы и вступиться за нее. Все таки, ты знаешь этот театр гораздо лучше, и на тебе гораздо больше ответственности, чем на ком-либо. Ты ясновидица! — приговаривала Орешник, кивая в сторону главной виновницы. Бархат тоже готова была сейчас выступить против, и ей было все равно, что поотдаль стояла плантоидка при исполнении. А ведь так было лучше: больше Сахарок не осмелится использовать свою сверхинтуицию и супер-лесть, чтобы выйти сухой из воды. Уверена Бархат, если бы на ее месте оказалась Герань, то она бы рискнула дать белко-леща.       Мимоза подошла к Орешник, положила на ее плечо руку и с пониманием улыбнулась.       — Я не думала никого ругать, дорогая. Я хотела бы и сама знать детали случившегося. Так что Вишня нам нужна живой. — она покосилась на Бархат, которая того и гляди, сорвётся. — Сахарок мне тоже нужна.       — Да ладно, Мимоза, — на этот раз смогла произнесли Бархат. Она была растеряна. — Ты спускала все на тормозах уже пару недель, но решила все-таки вмешаться? Я думала, начальница из тебе так себе, уж прости…       Все выпучили глаза. Бархат всегда использовала суффикс «-с» при разговоре с Мимозой: такого от нее никто не ожидал. Амариллис, которая тоже давно знала актрис по именам, способностям и по заслугам — даже она вздрогнула. Блюстительница вскинула бровь, желая задать мимолетный вопрос, но скрыла замешательство за широкой позой.       — Мимоза, ты никогда так не поступала с ними. Мне точно нужно наведаться к тебе домой, – решительно произнесла она.