From your hands.

— Я умру от моего ненастоящего сердца. Как же умрёшь ты? — вопросы Альбедо, даже спустя века, все ещё Дайнслейфа невольно оглядывается, на наличие посторонних ушей, испытывать лёгкое волнение и предвкушение, а только после отвечать. — Я не умру. Проклятые Архонты ведь думает только о себе и своих народах. — хранитель ветви усмехается, а алхимик, сложив руки на груди, неодобрительно качает головой — Ничто не вечно, рыцарь. Время каждого существа кончится, все мы умрем. Но смерть красива в себе, не находишь? — Крайденпринц прикрывает глаза и опирается ягодицами о позади стоящий невысокий стол, заваленный разным, по мнению не знающего человека, хламом. — Тогда, — рыцарь хмурится и закусывает щеку изнутри, отводя взгляд от фигуры творения Рейндоттир. — Тогда я умру от твоих рук. Раз ты алхимик, может быть, знаешь, как отправить страдальцев, вроде меня, в мир иной. — Я не знаю. Никто не может противится против воли Божьей. Даже глаза бога. Раньше, я мог одним взмахом руки смести перед собой горы, а сейчас? Что со мной сейчас, хранитель? Я лишь никчёмный алхимишка, гниющий среди людей. Дайн понимающе молчит, возвращая взор на Альбедо. — Так сними эту дрянь. Ты точно сможешь противиться их воли. Я знаю тебя, я помню, каким ты был. Так перестань себя сдержать, Альбедо. — рыцарь в пару шагов оказывается около Крайденпринца, подхватывая пальцами глаз бога и сжимая тот между пальцев. Он бережно поглаживает его, замечая, как альбедо, кажется, испуганно и непонимающе, зажимается, а его скалы едва ли покрываются краснотой. — Я не погублю все то, что мне дорого ещё раз. *** — Альбедо, Архонты тебя поберут, ты умеешь вообще говорить словами через рот? — Дайнслейф почти рычит эти слова, хватая Альбедо за плечо и дёргая на себя, после перекладывая руки на щеки юноши. — Я гомункул, хранитель. Я творение твоего врага, и ты это знаешь. Так почему ты любишь меня? — алхимик поднимает взор глаз, в которых, казалось, плескались волны далёких морей, смотрит с искренним непониманием. Дайнслейф много не понимал в алхимии. Точнее, не понимал ничего. А Альбедо понимал, и понимал очень многое. Но именно сейчас, именно рыцарь чувствовал себя вновь матерью, которой приходилось объяснять ребенку, что такое чувства. — Ты человек, Альбедо. Такой же человек, как и я. Но ты не из плоти и крови, ты из мела и золота. — Дайн встряхивает тело перед собой и устанавливает с ним зрительный контакт. — Но я… — Молчи, просто молчи, ты такой глупый! — хранитель ветви вжимает ослабевшее тело в себя, закрывая от бренного мира Тейвата. Дайнслейф тяжко вздыхает и теребит капюшон плаща алхимика. — Глупец. — Я постараюсь. Ради тебя, хранитель. — Ещё раз так меня назовешь — останешься без языка. — вновь рыкает Дайнслейф, сжимая белую ткань в пальцах. Альбедо сдавленно кивает и сглатывает, шумно выдыхая. Они стоят так долго, хоть и создаётся ощущение, что все время мира замерло лишь для них двоих. За окном звучно отдается крик ночной птицы, раздается в ушах пение цикад. Они молчали, но, казалось, молчали они слишком тихо. Даже дыхание не было так ощутимо и слышимо, нежели ранее. — Как глупо. — неслышимо фыркает Дайн. — Восьмой раз говоришь это уже. — Да знаю да, молчи, глупый. — Девятый. — Ты! — рыцарь рыкает в светлые волосы и трется о них лицом и вздыхает. — Прости. — Молчи.