Час прилива

      Утро я встретил без кошмаров и в полной, кхм, готовности. Артур-младший рвался из штанов, я чувствовал, как намокает фланель. Пуаро сопел мне в шею, но не выказывал никаких признаков страсти – к счастью. В таких условиях это было бы чертовски неудобно, во всех смыслах. Я просто был ему благодарен за то, что он избавил меня от кошмаров, не погнушавшись моей узкой койкой. Обычно наш совместный сон, как бы это сказать, был не совсем сном, скорее – его страстные атаки и мои капитуляции. Закутанный до носа в одеяло, я чувствовал, что в комнате гуляет ветерок – наверное, неплотно прилегает рама – но под одеялом было жарко. Я ощущал, как тяжело налился Артур-младший и как было бы хорошо, если б Пуаро протянул руку помощи. Но, против обыкновения, он не упирался мне в спину ничем предосудительным, и настаивать на своем удовлетворении я счел неджентльменским. Оставалось терпеть и стараться успокоиться.       Обычно в таких случаях помогает вспомнить таблицу умножения на шесть или всех жен Генриха Восьмого… Екатерина Арагонская, Анна Болейн… Екатерина Парр… Или нет – это последняя жена. Анна Болейн, Анна Болейн… А кто дальше? Кто между ней и Екатериной Парр?       …Вот если бы его ладонь с моей талии переместилась чуть ниже…       …А лучше всего, конечно, было бы, чтобы Пуаро проснулся, потрогал меня спереди и сзади – он всегда знает, как потрогать – а потом стянул с меня штаны и… Я до сих пор краснею при одной мысли об этом! Пуаро уверяет, что в таком способе удовлетворения нет ничего необычного или порочного – во всяком случае не более порочного, чем все то, чем мы с ним занимаемся в постели – но меня каждый раз словно в агонию ввергает его искусство – горячие губы, движения языка – словно вышивающие монограмму… Ощущение его горла изнутри… Я корчусь в конвульсиях, умирая от блаженства, со слезами на глазах, распластанный и поверженный…       Радует, что этот вид извращения неизвестен в нашей стране. Это чересчур – для обычного человеческого существа, слишком большой искус, ради которого можно, наверное, все забыть и все предать.       Как хорошо, что я ничего не знал о таких ласках. Может, на континенте это обычное дело, но нам, англичанам, такое ни к чему.              На завтрак наша радушная хозяйка побаловала нас пастушьим пирогом – ну, знаете, когда остатки вчерашнего ужина выкладывают в сковородку и заливают яйцом.       Лично я полагал, что в Корнуолле нас будут кормить рыбой и только рыбой, но миссис Гулвул огорченно сказала, что из-за шторма рыбаки ничего не наловили.       Пуаро, впрочем ел не без аппетита — видимо, говядина, почки и устрицы в сковородке ему понравились больше, чем в своей традиционной, в виде детской головы, форме.       — Гастингс, мы немедленно отправляемся в дом мистера Хипа, — возвестил он, промокая усы большой полотняной салфеткой – чуть сероватой, но безупречно чистой и накрахмаленной.       Возле дома убитого нас уже ждал констебль Гласни, сосредоточенно отколупывавший краску с калитки в палисаднике. Он поприветствовал нас невнятно, но добродушно.       Что ж, Бартоломью Хип покоился в морге, ожидая последнего упокоения, а мы занимались тем, что лишали покоя и порядка его прижизненный приют.       — Предлагаю разделиться, — сказал Пуаро, — я возьму на себя спальню, вы, Гастингс, — гостиную, а вы, констебль, — все остальное. Меня интересуют бумаги, записки и вообще что-нибудь странное.       — Да, сэр, — кивнул Гласни и отправился в кухню – собственно, составлявшую «все остальное», ну а я занялся гостиной. Скромную обстановку отличали чистота и порядок – книги в шкафу, возглавляемые Библией, выстроились ровными рядами, на каминной полке пастушок и пастушка улыбались фарфоровыми улыбками на равном расстоянии от больших кабинетных часов в корпусе из красного дерева – ныне немых, как и их хозяин. Рядом я обнаружил ключ и завел часы – их тиканье хоть немного рассеяло мрачную атмосферу, наполнявшую дом. Ничего подозрительного я не обнаружил, а из бумаг в нашел лишь «Вечерний Корнуолл», аккуратно уложенный в корзину у камина поверх кусков угля.       — Что у вас, Гласни? – поинтересовался я у констебля, в эту минуту изучающего большую кастрюлю в красный горошек. Убедившись, что в ней нет изнанки, подкладки и потайных карманов, он взял сахарницу и высыпал содержимое в кастрюлю. Сахарницу он осмотрел так же вдумчиво. Потом вернул сахар на место, а в кастрюлю высыпал кофе. Соль, овсяные хлопья, чай и ячневая сечка молча ждали своей очереди. Словом, Гласни знал свое дело. Я на всякий случай заглянул в печку – ее недавно чистили. Странно. Нагнувшись, я пригляделся к колосникам – какой-то обугленный кусочек привлек мое внимание.       Можно было принести из гостиной каминные щипцы, но мной овладел азарт – стараясь не вымазаться в золе, я сунул руку в печь и вытащил хрупкий коричневый уголок не больше почтовой марки.       — Что это? – на пороге, как черт из табакерки, возник насупленный Пуаро.       Я подал ему клочок.       — Уолл… — поднеся бумажку к свету, прочитал он. – «Вечерний Корнуолл»! Это фрагмент газеты, Гастингс.       — Странно, — пробормотал я. – В гостиной в корзине для угля лежит еще одна газета.       — Газета везде сгодится, — подал голос констебль. – И завернуть, и на растопку, и…       — Довольно, — прервал я его рассуждения, вспомнив нанизанные на гвоздик номера «Вечернего Корнуолла» в отхожем месте. – Продолжайте обыск.       Я присоединился к Пуаро. Он уже вынул все из письменного стола и прикроватной тумбы – видимо, ничего не нашел. То принимаясь кружить по комнате, то подолгу замирая на месте, он хмурил брови и неразличимо бормотал себе под нос.       Он простукал пол, подергал портьеры, заглянул за оборот портрета королевы Виктории в роскошной раме, еще раз пошарил под матрасом – все тщетно!       — Что вы ищете, Пуаро? – отважился я задать вопрос на исходе второго часа.       — Я ищу что-то маленькое, что удобно прятать так, чтобы оно было под рукой! – пылко воскликнул он, драматически воздевая руки к потолку. – Но я безмозглый болван и не могу ничего найти!       — Если мистера Хипа убили, то это «что-то» нашел убийца? – предположил я. – Может, его из-за этого и убили.       — Конечно, из-за этого, Гастингс, — рассерженно сказал Пуаро, словно я изрек невесть какую глупость. – Вопрос, была ли эта вещь у него при себе, или убийце пришлось лезть в дом. Констебль говорит, что при себе у убитого не было никаких вещей, кроме носового платка.       — Тогда убийца никуда не торопился, — решив не обращать внимания на резкость тона, ответил я. – Все так чисто и аккуратно, ни одна безделушка не сдвинута.       — Ну что ж, проверим там, — с этими словами Пуаро переместился в гостиную.       И там, и в кухне его ждало разочарование. Ни в Библии, ни в стенах не обнаружилось никакого тайника.       — Что ж, навестим остальных, — в конце концов сказал Пуаро, — сначала почтальона.       К дому почтальона Пуаро шел очень быстро – неудача с обыском сильно его раздосадовала. Казалось, он не замечал ни резких порывов ветра, швыряющего в лицо запах гниющих водорослей – отлив был в разгаре, ни разъезжающейся под ногами глины. Я хотел было глянуть с обрыва вниз, чтобы оценить разницу в высоте воды, но решил не отставать от Пуаро. Жилище работника почты выглядело неказисто – не такая жалкая лачуга, как домишки рыбаков на самом краю обрыва – но покосившаяся низкая крыша, сломанное крыльцо и заросший сорняками палисадник не внушали мне доверия. Пуаро с некоторым сомнением оглядел давно не крашеную дверь, прежде чем постучать. От стука дверь слегка отошла от косяка – судя по всему, ее забыли запереть, но вламываться в чужое жилище было бы недостойно джентльмена.       Пуаро постучал еще. Мне показалось, что в окне шевельнулась занавеска, но дверь не открылась.       Мимо меня на крыльцо протиснулся констебль Гласни и так затарабанил кулаком в косяк, что дверь заскрипела и отошла, явив темный, неприятно пахнущий коридор. Раздались шаги, и на крыльце, кутаясь в плед, появился смущенный почтальон. Впрочем, опознать его как работника почтового ведомства, было нелегко – красное опухшее лицо, спутанные волосы и весьма лапидарный стиль одежды – если не ошибаюсь, под пледом у него не было ничего, кроме белья. Когда же он улыбнулся и поздоровался, стало ясно, почему он так долго не открывал – судя по опухшему лицу, едва проснулся после обильных возлияний.       — У меня к вам несколько вопросов, мистер Гвиларн, — вежливо сказал Пуаро. – Позавчера вы разносили почту?       — Да, — закивал почтальон. – Всем «Вечерний Корнуолл» – это, значит, его преподобию, майору Десмонду, вдове Браун, матушке Гулвул и мистеру Хипу, конечно, царствие небесное покойничку. Мог бы и сам забрать свою газету, когда приходил звонить, но видать разговор у него не задался, и ушел он как в воду опущенный.       — В какое время мистер Хип приходил звонить?       — Да около полудня… Мисс Энни ушла к себе обедать, тут мистер Хип и нагрянул. А потом до самого закрытия никого не было, кроме миссис Браун – она взяла ключи, чтоб майора Десмонда отвезти в «Ивы» — ногу он повредил на берегу. Без четверти восемь они пришли, — сказал почтальон, не дожидаясь вопроса Пуаро о времени.       — Почта работает так поздно? – удивился Пуаро.       — Ну как, — развел руками мистер Гвиларн, — я там сижу, так открою. Тепло, светло – дрова казенные, я уходить не тороплюсь. Уже к ночи домой добрался и аккурат крик мисс Энни услышал. Ну я на выручку – а там… Тело. В воде – еле вытащили! Тут пришел…       — Я пришел, — сказал констебль. – Занесли мистера Хипа в его дом, он почти у своего порога плавал. Я проводил мисс Энни в Фоуи и позвонил в Парр, в участок, — констебль принялся усиленно жевать веточку.       — Очень хорошо, — сказал Пуаро. – Большое спасибо за помощь, мистер Гвиларн.       — Да пожалуйста! – ответил тот и уже развернулся спиной, как Пуаро спросил:       — Где вы разбили бровь?       — Вот это? — неторопливо спросил Гвиларн, показывая на распухшую бровь, с коркой засохшей крови. – Это я с крыльца навернулся, когда мисс Энни закричала — так спешил.       — Понятно, — улыбнулся Пуаро и приложил руку к шляпе. – Всего доброго!       — Угу, — донеслось нам вслед, и почтальон скрылся в своей берлоге.       — М-да, — не сдержал я своего скепсиса: — «Так спешил»! Наверняка был в стельку. Как он еще не путает «Ивы» с «Водяной лошадью», а майора – с Глэдис Гулвул!       — Почту он всегда трезвым доставляет, — возразил констебль.       — Это несомненно делает ему честь, — заметил мой друг. Сделав пару десятков шагов, мы подошли к коттеджу вдовы Браун.       — Пожалуй, с миссис Браун я поговорю сам, — сказал Пуаро. – Вы свободны, констебль, спасибо за помощь!       Гласни вяло козырнул и вразвалочку удалился.       Едва Пуаро занес руку, как дверь отворилась, и вдова любезно пригласила нас войти.       Обиталище ее являло разительный контраст как с норой почтальона, так и со спартанской обстановкой Хипа. Большой, элегантно обставленный коттедж был весь увешан вышивками, дагерротипами и заставлен безделушками. А также обильно декорирован атласными бантами — так же как и сама вдова, увядшая женщина лет пятидесяти.       Здесь нас ждал чай и сэндвичи с огурцом. Пуаро вежливо съел один и едва притронулся к чаю. Я съел шесть. Вдова сказала, что вчера она около половины седьмого пошла на берег подышать свежим воздухом, благо погода стояла тихая и безветренная. Погуляв и подышав примерно до семи, она дошла до скалы, у которой тропа кончается, повернула назад и тут услышала чьи-то шаги. Потом звук падения и проклятье.       — Это был майор Десмонд, он настоящий джентльмен и не стал бы выражаться при даме, но он меня не видел. Я подошла и предложила свою помощь. Майор потянул ногу – у него застарелая травма, он участвовал в велосипедной гонке Тур-де Франс и вывихнул колено. С тех пор ему приходится быть очень осторожным, бедняжке.       — Он не сказал, куда шел?       — Не помню, — вдова озабоченно нахмурилась. – Я настояла, чтобы он воспользовался моей помощью. Ему, конечно, было неудобно меня затруднять, и он тут же сказал, что уже все прошло – но я-то видела, как он хромает и морщится! Я сказала, что меня это нисколько не затруднит – главное, добраться до Фоуи, а там можно воспользоваться почтовым фургоном. Почтальон дал мне ключи. Сказал, что отвез бы сам, да еле на ногах держится.       — Во сколько вы пришли в Фоуи?       — Дорога заняла больше времени, чем обычно – так что мы пришли где-то около восьми. Потом за десять минут доехали до «Ив». Дорога туда скверная, поэтому я не осталась на ужин и тут же поехала обратно. Отдала ключи почтальону – и где-то около девяти вечера я была дома.       — Больше вы никого не встретили по дороге?       — Нет, никого, – тут на ее лице промелькнула тень сомнения. – Хотя… я не уверена…       — Мадам, — проникновенно сказал Пуаро, подаваясь к ней, — умоляю, расскажите мне все! Даже малейшая зацепка имеет колоссальную ценность в этом запутанном деле!       — Да, хорошо, — она уже не хмурилась, а слегка улыбалась. – Когда я сворачивала за валун – ну вы знаете, его называют тут головой Гриббина – мне показалось, что кто-то пробежал по дорожке впереди меня. Или что-то… Вереск затрещал и задвигался, словно кто-то – или что-то – пробежало за поворотом.       Вдова зябко поежилась.       — В темноте ведь ничего толком не разглядишь… Не знаю, кто или что там было и было ли вообще… Здесь ведь такие места… — она немного застенчиво опустила глаза. – Мистические…       — О да, мадам. Кажется, где-то недалеко здесь есть замок короля Артура? – вежливо сказал Пуаро.       Я поймал себя на мысли, как приятно сидеть в мягком кресле, в чистой и теплой комнате и слушать нормальную английскую речь нормальной английской дамы. Да и Пуаро, кажется, не спешил уходить.       — Вы давно живете в Корнуолле? — от этого вопроса по лицу миссис Браун словно пробежала тень, но ответила она сразу:       — Два года. До этого я жила в Брайтоне, а еще раньше в Лондоне. Там я встретила полковника Брауна, моего мужа.       — Это ваш муж, мадам? – Пуаро подошел к каминной полке, над которой висел большой фотографический портрет усатого офицера – полковника в мундире Южного Стаффордширского полка.       — О да! – расцвела вдова. – Это мой второй муж, мсье, мы встретили друг друга уже в зрелые годы – но провели вместе счастливейшее время!       Она всхлипнула и поднесла к глазам край платка.       — Мои соболезнования, мадам…       — Подумать только – уже десять лет, как его нет, но я так хорошо его помню! Как он сидит в кресле с газетой и на чем свет стоит ругает русского царя, президента Пуанкаре и нашего премьера! Или рассказывает что-нибудь военное – как чистить винтовку, например… Для чистки необходимо иметь смазку и винтовочную при… — она растерянно нахмурилась. — Приправу? Собственность?       — Принадлежность, мадам! – пришел я на помощь бедной штатской. – Винтовочную принадлежность.       Миссис Браун вскинула голову, глаза ее сверкнули.       — Да! Именно так говорил полковник!       Она вдруг порывисто схватила меня за руку:       — Все-таки в военных есть совершенно неотразимый шарм, капитан Гастингс! Эта выправка, походка, эти военные слова – они звучат так мужественно! Но это все так сложно…       У нее довольно-таки красивые глаза – такие голубые… И в пышности форм есть тоже что-то этакое… манящее… Можно простить бедной женщине незнание терминологии. В конце концов, она не обязана даже отличать винтовку от мортиры.       — Понимаете, винтовку необходимо чистить сразу после стрельбы. Если в стволе останется пороховой нагар, то пойдет ржавчина! — начал я объяснение. — А принадлежность – это набор для чистки: шомпол, протирка, дульный вкладыш, оружейная отвертка и ершик для смазки.       Вдова с воодушевлением кивала каждому моему слову. Черт побери, не каждая женщина способна понять важность своевременной чистки ствола!       — Ах, капитан Гастингс, это так сложно… — восторженно сказала она. – Я ничего не понимаю!       Ну как можно не понять таких простых вещей! Будь у меня в руках винтовка, я бы показал, но ничего похожего на оружие в комнате не увидел.       — Это очень просто… — тут на глаза мне попался подсвечник. Я обрадованно схватил его и вынул огарок. – Допустим, это шомпол. Сначала необходимо убедиться, что шомпол не погнут – иначе канал ствола будет испорчен!       Миссис Браун послушно осмотрела шомпол, то есть огарок, со всех сторон.       — Надлежит обмотать его промасленной ветошью, — я схватил со стола салфетку, — и вставить в канал ствола так, чтобы двигать без особых усилий! Понятно?       — Да, капитан… — прошептала вдова.       Я сделал несколько имитирующих чистку движений, отметив, что не только мадам Браун, но и Пуаро пристально следит за моими манипуляциями:       — Чистить можно как с дульной, так и с казенной части – предпочтительней с казенной, это лучше сохраняет ствол, – я повертел подсвечник. Отверстие для свечи было, разумеется, не сквозным, но меня это не смутило. – Представим, что здесь отверстие казенной части: в таком случае перед чисткой в ствольную коробку надо вложить вкладыш! Протереть несколько раз, выдвинуть шомпол, сменить тряпку и повторить протирание с маслом раза три-четыре!       Критически оглядев огарок, я счел нужным сообщить:       — Если шомпол короток, то необходимо чистить как с казенной части, так и с дульной! После протереть канал чистыми тряпками, пока они не будут выходить совершенно сухими! – вынув салфетку, обернутую вокруг огарка, я не увидел ни пылинки. Миссис Браун хорошая хозяйка.       — И в завершении – промазать канал ровным слоем густой смазки! Видите, как все просто!       — О да! — сказала миссис Браун. – Вы так прекрасно все объяснили, капитан…       — Действительно, — согласился Пуаро. – Единственно, я бы дополнил, что оболочка пули оставляет микроскопические частицы металла. Поэтому после каждых пятидесяти выстрелов рекомендуется обильно смазывать канал специальной мазью, а при ее отсутствии — применять войсковое ружейное сало или вазелин.       — Вазелин… — машинально повторил я. В комнате как будто стало жарко. Щеки у мадам Браун раскраснелись, да и сам я слегка вспотел.       Подавив в себе желание ослабить узел галстука, я обратился к своей собеседнице с вопросом, не надоел ли я ей.       — О что вы, ничуть! – запротестовала она. – Все эти разговоры напоминают мне о том, как я была счастлива! Прекрасные слова – шомпол, канал ствола… Ружейное сало… Оружейная отвертка…       Она собиралась сказать еще что-то, но ее прервал дикий рев Пуаро.       — А-а-а! Sacrѐ-cœur! Ах я болван! – мой друг выбежал из комнаты, как будто за ним гнались все демоны ада.       — Что это с ним? – спросила хозяйка, испуганно подавшись ко мне.       — Не знаю, — признался я, попрощался и, провожаемый разочарованным «Иностранцы…», наконец покинул эту венерину мухоловку. Я должен был выяснить, что с Пуаро.       Я согласен с миссис Браун – выходка моего друга была совершенно дикой. Надеюсь, причина окажется существенной.       В темноте, на ветру, то и дело оскальзываясь на обледенелой тропинке, я еле догнал Пуаро – на крыльце дома мистера Хипа.       — Черт побери, что происхо… — тут он бесцеремонно втолкнул меня внутрь.       — Только бы я не опоздал! – бормотал он, врываясь в кабинет покойного. – Только бы не слишком поздно!       — Что случилось, Пуаро? – освободившись от его хватки, повторил я. – Вы увидели королеву фей?       Он только блеснул на меня глазами и схватил со стола стакан с карандашами, линейками и прочей канцелярской ерундой.       — Гастингс, вы, сами того не желая, навели меня на мысль! – пошарив среди карандашей, он с ликованием выхватил какой-то небольшой продолговатый предмет.       Ну почему же не желая? Я каждую секунду желаю раскрыть дело, при чем тут это странное замечание? Но я задавил в себе порыв озвучить свое мнение – так заинтриговал меня Пуаро.       — Это оружейная отвертка… — сказал я, разглядев предмет в его руке.       — Вот именно, Гастингс, вот именно! Чем оружейная отвертка отличается от обычной?       — Она имеет параллельную, а не клиновидную заточку, — послушно ответил я урок, вытверженный еще на первом курсе в учебном корпусе офицеров. Воистину, сегодня вечер военной терминологии! – Клиновидная заточка разбалтывает болт, выскакивает из шлица, оставляя вмятины, а параллельная – упирается во всю поверхность шлица, не повреждая ее.       — Да, Гастингс! Однако зачем скромному страховому служащему в отставке такое орудие?       — Он что-то постоянно выкручивал! – осенило меня. – Чтобы не оставлять следов!       Взгляд Пуаро вознаградил меня в полной мере.       — Что-то, как я и говорил, что находится под рукой… — бормотал Пуаро, переставляя на столешнице нехитрые пожитки – пустая чернильница, вазочка с сухим вереском, основательно зачитанный экземпляр «Фамильной чести Вустеров», настольная лампа…       — Вуаля! – нежно мурлыкнул Пуаро, перевернув лампу. — Четыре винта!        Основание, судя по всему, было полым. Винты не носили следов частого раскручивания, но если мистер Хип пользовался оружейной отверткой, то так и должно было быть.       Быстро и аккуратно открутив их, Пуаро слегка тряхнул лампу – основание осталось у него в руках, открыв неглубокий тайник. И не пустой!       — Записная книжка. Я так и думал, — мурлыкнул Пуаро и вынул из тайника книжечку в черном переплете.       Он листал ее – страница за страницей – и лицо его мрачнело. Я заметил слова «Лондон» и «Брайтон» в начале, потом шли «Сассекс» и «Дартмур», а потом – «Девон» и «Корнуолл». Все страницы были густо заполнены рядами цифр и инициалов. Большинство строк были перечеркнуты, кроме последней страницы.       — Смотрите, Пуаро! – вскричал я. – Здесь отмечено 26.12.37! День убийства!       — Да, мой друг, да, — он кивнул. – Дата убийства. Шесть цифр и буква. Буква Б.       Он помолчал, глядя на страницу так, словно ждал, что на ней проступит «Мене, Текел, Фарес», но ничего такого она, судя по всему, делать не собиралась.       — Буква Б, буква Б… Пуаро, я правильно понимаю – это шантаж?       — Судя по всему – да, мой друг… — печально согласился он. – Скорее всего покойный был шантажистом.       Он еще раз бегло перелистал находку, потом протянул мне. Я поймал себя на мысли, что мне необходимо надеть перчатки – не только из-за отпечатков пальцев. Мне было неприятно прикасаться, словно книжка могла меня отравить. Натянув перчатки, я перелистал ее – сколько горя и слез, должно быть, впитали ее страницы! Лаконичные записи «15.07.23. Р. 100», «03.04.30. К. 500» и даже «30.10.36. А. 2000» несли отпечаток страданий многих и многих мужчин и женщин, а засаленная обложка выглядела шкурой Левиафана, их пожравшего.       Типичный почерк клерка, аккуратный, ровный, разборчивый, с предельной четкостью показывал становление и расцвет преступной деятельности – без малого двадцать лет мистер Бартоломью Хип получал дань с людей, которым не повезло попасть ему в сети. Первая запись датировалась сентябрем восемнадцатого года – некто Ф. отдал 40 фунтов, потом 100, потом 180 – и в конце этой строчки появился крестик. Такие же крестики усеивали и остальные страницы.       — Боже правый! – не сдержался я. – Сколько же тут покойников.       — Легче посчитать, кто еще не, — отозвался Пуаро, все больше хмурясь. – Но кем бы ни был убитый – мы должны найти его убийцу.       Мы покинули дом мистера Хипа, и мне захотелось пройтись.       — Взглянем на место, где его обнаружили, — охотно поддержал мое намерение Пуаро.       Мы подошли к краю обрыва. С ревом прибывала вода, закручивала водовороты, билась о белый камень. Вот за этот валун он и зацепился.       — Должно быть, крепкий шарф, раз его не унесло сразу, — заметил я, — В такой-то болтанке.       — Тогда была тихая, чудесная погода, Гастингс, — возразил Пуаро.       — А может, он все-таки сам свалился? — вздохнул я.       — Вряд ли, Гастингс, — печально произнес мой друг. – Слишком много желающих.       Именно выяснением этих вероятных желающих мы занялись по возвращении под кров «Водяной лошади».       Словно в насмешку, все инициалы на последних десяти страницах, не отмеченные крестиками, были одинаковыми: Б.       Или же это был один человек, с которым мистер Хип встречался несколько раз в месяц?       — Непохоже, — сказал Пуаро, когда я поделился с ним своей версией. – Зачем ему назначать встречу четыре дня подряд? К тому же суммы разные.       Всего таких Б оказалось четыре: один (или одна) весьма состоятельный – триста фунтов, двое середнячков – 100 и 120, и один совсем малоимущий – шесть фунтов на протяжении четырех месяцев.       — Это какая-то любовь к искусству, — заметил я по поводу размера дани. – Он должен купаться в роскоши, этот Хип, зачем ему шесть фунтов?       — Это именно зов души, Гастингс, — согласился Пуаро, устало потирая переносицу. – Судя по всему, в жизни мистера Хипа была одна страсть – причинять людям боль. Дергал за веревочки, наблюдал, как люди корчатся… Может быть, конечно, его аскетичный образ жизни вызван тем, что он злоупотреблял азартными играми – в рулетку или на бирже – но я почти уверен, что он просто складывал деньги в банк. Его не интересовала материальная роскошь.       — Да, хорошо бы связаться с его поверенным. Должно быть, кучу денег оставил.       — Я отправил запросы, но почему Джепп так некстати в Париже! – застонал Пуаро.       — Дай женщине палец – откусит всю руку, — примирительно заметил я, имея в виду миссис Джепп: после прошлогоднего триумфа с сапфировым ожерельем она настояла на том, чтобы рождественская поездка в Париж стала ежегодной.       — Мы знаем троих Б, — Пуаро принялся расхаживать перед камином: — Это викарий Бленкинсоп. Его дочь мисс Бленкинсоп. И вдова Браун. Кто четвертый?       — Даже не знаю. Экономку майора Десмонда зовут Фанни О’Доннел. Среди местных вряд ли найдешь кого-то, кто не Гласни, Грэмлок, Гулвул или Грампикон!       — Кажется, в «Ивах» работали плотник, кровельщик и жестянщик? – изогнул бровь Пуаро, но по его виду было ясно, что спрашивает он для проформы. – Кстати, Гастингс, эта почтенная женщина собирается подавать ужин?       — Сейчас узнаю, — я и сам уже проголодался – ничто так не способствует аппетиту, как усиленная мозговая деятельность. Сэндвичи вдовы Браун остались где-то в прошлой жизни.       Вдова Гулвул хлопотала на кухне в облаке пара. Он поднимался от кастрюли, в которой кипела вода и колыхался круглый пудинг, поблескивая оболочкой из кишки, завязанной на макушке залихватским узелком. Миссис Гулвул ухватилась за узелок и, помогая себе половником, ловко выудила пудинг из кипятка. Прекрасная, сытная еда после целого дня беготни.       — Уже готово, капитан, — махнула рукой старая ведьма. – Сделала вам белый пудинг, честь по чести… Извиняйте, улиток нету – так и передайте вашему другу-французу.       — Он не француз, он бельгиец, — только и сказал я и поскорей ретировался.       — Что это, Гастингс? – еле слышно прошептал Пуаро, увидев на своей тарелке свиную кишку, начиненную всем тем, что полагается порядочному белому пудингу, а именно – салом, толчеными сухарями, луком и нашинкованной требухой.       — Это старинное английское блюдо, очень питательное, — подбодрил я Пуаро и приступил к своей порции, подавая пример.       — Не нравится вам моя стряпня, мсье? – ухмыльнулась миссис Гулвул, ставя на стол два стакана с элем. – Ничего, вот кончится шторм, нажарю вам зубатки – пальчики оближете!       — Что вы, миссис Гулвул, горячая сытная пища – то что нужно при такой погоде, — вежливо улыбнулся Пуаро, осторожно трогая вилкой оболочку пудинга. – Просто я не привык, чтобы оболочку из кишок варили, а не жарили. Она выглядит… непривычно.       — Жарить пудинг? – удивилась хозяйка. – Ну вы скажете, мсье! Неужели на континенте пудинги жарят, а не готовят на пару или варят?       Пуаро лишь вздохнул и развел руками.       Мы не оставили от пудинга ни крошки, правда, большую часть уничтожил я.       — Итак, Гастингс, нам предстоит разгадать загадку четвертой Б, — сказал Пуаро, когда после ужина мы поднялись в комнату. – Может быть, что-то прояснится при сравнении дат?       С этими словами он углубился в записи, иногда делая короткие пометки в собственном блокноте.       Мне стало скучно, и я прилег. Но вместо дремоты, обыкновенно охватывающей человека после плотного ужина, я почувствовал дурноту. Наверное, это из-за камина – дрова, сгорая, издавали непривычный запах, свойственный просмоленному дереву. Наверное, нас согревала сейчас обшивка или мачта какого-нибудь корабля – несчастной жертвы бушующей стихии. Хотя, надо сказать, море сейчас уже не грохотало, а мерно шлепало. Звук усиливался. Сейчас же наивысшая точка прилива!       Мне захотелось развеяться.       — Пуаро, я пожалуй, схожу прогуляться, — сообщил я в склоненную над записями спину, но он лишь отмахнулся.       Что ж, ведомый каким-то смутным чувством, я снова пошел к морю.       К моему удивлению, погода успела радикально измениться. Ветер теперь не свистел, а что-то ласково нашептывал, овевая лицо йодистой свежестью. Стало ощутимо теплее. Тучи разошлись, бездонная чаша звездного неба раскинулась надо мной, навевая мысли о Вечности. Стоять так на берегу, чувствуя себя не капитаном, не джентльменом, не детективом – а скорее кем-то вроде бесплотного духа или водяной лошадки, которая, не связанная оковами культуры и цивилизации, сейчас умчится в таинственную глубину океана… Недаром Корнуолл называют обителью фей, и Тинтагель — замок короля Артура — находится где-то совсем рядом.       В полутьме узоры пены на воде, колыханье вереска и звездное мерцание порождало самые удивительные видения. То мне казалось, я вижу прекрасных фей, которые кружатся в хороводе на скалах, я почти слышал их звонкий шепот и серебристый смех, то словно серебряные струны наигрывали едва слышную мелодию, то вдруг пахнуло запахом неведомых, экзотических цветов…       А на воде – я мог бы поклясться – я увидел что-то быстрое, сверкнувшее гладким черным боком – неужели я вижу кэльпи – водяную лошадь? Мелькнуло и сгинуло – и в воде, и на берегу было пусто.       Неужели меня приняли за своего и этот удивительный берег поделился со мной своими секретами и тайнами? Моя душа воспарила к звездам, я всматривался в ночь, готовый к чудесам – может быть, появлению фей или…       — Гастингс! Вот вы где! Я уж думал, вы свалились с утеса! – раздался сзади хорошо знакомый голос, напрочь развеивая поэтическое очарование.       Пуаро, в застегнутом на все пуговицы пальто и замотанный в шарф почти до макушки, выглядел на этом берегу на редкость неуместно. Как кот, который не может попасть в дом из-за ненароком захлопнутой двери и уже лелеет планы отмщения.       — Вы можете простудиться, Пуаро. Что выгнало вас из тепла?       Он ничего не ответил, придвинулся ближе и взял меня под руку. Даже при свете звезд было видно, как озабоченно вглядывается он в темноту – туда, где должен располагаться континент. Хотя кто знает? Может быть, какая-то неведомая сила каждую ночь убирает противоположный берег, выдергивает, как гланды, из дна морского, давая волнам погулять на просторе – и каждое утро ставит обратно – со всеми Бельгиями, Франциями и прочими Нидерландами…       Какая же чепуха лезет в голову… Может, это присутствие Пуаро так на меня влияет? Приятно было чувствовать его руку, его тепло, просачивающееся через все слои кашемира и твида.       Я не удержался и прижал его локоть к своему боку. Он вздохнул и сказал:       — Мы, наконец, одни… Может быть, одни, здесь всегда нужно быть осторожным. Здесь выследят приближение даже самого скромного счастья*.       По его интонации я понял, что он цитирует какого-то автора – явно не Льюиса Кэрролла.       Он помолчал, глядя вдаль, а потом продолжил:       — Море ревет все ближе и ближе, и деревья плачут в темноте. Уже поздно, а луна все медлит и застыла за тополями, которые душат дворец…*       Наверное, эти красивые и грустные слова требовали какого-то ответа – желательно, тоже фразы какого-нибудь знаменитого автора про море и луну. Но сколько я не напрягал мозги – не мог вспомнить ничего подходящего. Что я мог ответить? Не цитировать же в ответ из Алисы «А юных устриц сосчитать какой бы смертный смог? Они в нарядных башмачках выходят на песок и моют руки и лицо холодною водой…» Поэтому я просто вздохнул.       — Пойдемте домой, Пуаро, а то вы совсем замерзнете и приснятся кошмары.       Он гневно глянул на меня из-под низко надвинутой на уши шляпы – чтобы взгляд достиг цели, ему пришлось запрокинуть голову, потому что отпускать мою руку он все-таки не захотел:       — Гастингс! Да разве дело только в холоде! Эта ужасная стряпня!       — Все не так плохо, Пуаро… — попробовал я возразить, но он гневно продолжил:       — Сe terrible! От этих пудингов кошмары даже у ночных кошмаров, Гастингс!       Возражения застряли у меня в горле и я молча попросил у Провидения послать рыбакам хороший улов в самом скорейшем времени. Да хоть мидий насобирать, если море не разбушуется опять, да хоть бы даже и устриц!       …Вообще-то я был совсем не прочь, если бы Пуаро повел себя в эту ночь так, как обычно после устриц. Все-таки морской воздух и прогулки очень тонизируют – во всяком случае, меня. И я в глубине души ждал, что мой друг начнет вести себя более активно – но ожиданиям моим не суждено было сбыться. Пуаро, совершив все возможные в этих спартанских условиях гигиенические процедуры, облачился в пижаму да еще завернулся в одеяло наподобие рулета – и тут же заснул, завалившись ко мне под бок.       Так что никакие кошмары мне не снились.       Но я все равно был разбужен – ночью Пуаро стянул с меня одеяло. Я бы не замерз – Пуаро обладает способностью вырабатывать колоссальное количество тепла – но выдергивая край одеяла, он почти столкнул меня с кровати. Я стукнулся лбом о комод и решил принять меры, чтобы не оказаться на полу.       В комнате действительно стало свежо, занавески чуть колыхались от движения воздуха. Пуаро, отвоевав второе одеяло, довольно сопел. Часы показывали полночь.       Накинув пальто, я спустился вниз, надеясь, что наша хозяйка еще не спит. Так и оказалось: еще с лестницы я услышал стук ножей и голос миссис Гулвул – она что-то рассказывала Глэдис со странной завывающей интонацией. Я замер и прислушался.       — …и коль попросят прачки подсобить – не вздумай отказываться! Берись за бельё и крути, только примечай – крути в другую сторону. Они налево – ты направо! Они направо – ты налево!       — А что будет, если не в другую? – со смешком спросила девушка, перестав стучать ножом.       — То и будет! Закрутят тебя в жгут – сначала пальцы… Потом руки по локоть… Захочешь вырваться, а не тут-то было – руки до плеч, а потом и всю глупую девчонку расплющат, раздавят зеленые прачки!       — Ой, что вы это, тетушка, на ночь-то глядя! То про клуриконов, то про прачек – я же не засну теперь! — взвизгнула Глэдис. — Привидится еще…       Я вошел в кухню, вызвав у Глэдис приглушенный вопль.       — Святая Бреака! Я думала, клурикон! – вскричала она, бросая нож.       Миссис Гулвул вытащила из бочонка кусок свиной шкуры и принялась соскабливать с него сало.       — Чего это вас сон не берет, сэр? – не очень-то ласково спросила она. – Никак проголодались?       — О нет, ужин был превосходный, — сообщил я, ожидая более дружелюбной реакции. – Все очень хорошо. Дело в том, что моему другу требуется еще одно одеяло — он мерзнет.       Я очень надеюсь, что слова «Взял бы да согрел» мне померещились! Пока я хлопал глазами, пытаясь понять, что это было – шум ветра, густой корнуолльский акцент или какое-то идиоматическое выражение – она положила нож, обтерла руки засаленным полотенцем и скрылась в глубине дома.       — А ваш друг – он такой важный! – улыбнулась Глэдис застенчиво. – А что он такое делает?       — Он ищет преступника.       — Пристукника? Того, кто пристукнул мистера Хипа? – она вытянула из бочонка еще один лоскут свиной кожи. – А как же он его найдет?       — Для этого нужны неопровержимые улики, — ответил я обтекаемо, не собираясь вдаваться в подробности.       — Улитки? – рот ее приоткрылся, а глаза заблестели, как у белки. – Зимой?       — Чему ты удивляешься? Он же француз! Они едят улиток, – в кухню протиснулась миссис Гулвул, основательно нагруженная. Я бросился ей на помощь. Мне досталась пара очень колючих одеял, а в качестве дополнения — шерстяные носки громадного размера и порядком выношенная вязаная безрукавка.       — Он бельгиец, миссис Гулвул, — поправил я хозяйку, раздумывая, не оскорбит ли Пуаро идея примерить столь неизящные изделия — и решил, что не оскорбит. Все было чистое, выстиранное. Поблагодарив хозяйку за щедрость, я вернулся наверх.       После жаркой кухни комната показалась мне совсем выстуженной. Пуаро совершенно скрылся под двумя одеялами, только пола пижамы свисала с кровати. Я накрыл его еще одним, а под второе залез сам. *М. Метерлинк, "Смерть Тинтажиля" (1894).