Час прилива

      Спать под двумя одеялами было, безусловно, тепло, однако утром я бы не отказался и от более разнузданных удовольствий. Но Пуаро спокойно посапывал у меня за спиной, и я не решился его будить. Хотя очень хотелось – Артур-младший торчал колом, грозя порвать пижамные штаны. Неужели Пуаро взял с собой банку вазелина исключительно для ухода за обувью? Я думал, у него были менее приличные планы на наше пребывание в Корнуолле, но получилось так, как получилось.       Интересно, а мог бы Пуаро позволить мне… Хоть раз… Зад у него весьма аппетитный, надо сказать. Я ни разу не осмелился ущипнуть его за филей – как он часто меня щипал, мял и тискал – но тыльная часть у него была весьма мясистая и округлая. Как и все остальное.       Пришлось снова раз за разом повторять таблицу умножения на восемь.       Дойдя до шестью восемь, я почувствовал, как Пуаро зашевелился.       — Доброе утро, mon ami, — сонно пробормотал он и потянулся, выпростав руки из одеяльного кокона. – Как же я хочу есть!       Значит, будем утолять голод по порядку. Надеюсь, дойдет черед и до меня.       Я осторожно, стараясь скрыть от него состояние Артура-младшего, повернулся и увидел, что поверх роскошной пижамы на Эркюле Пуаро красуется бурая вязаная безрукавка!       От этой немыслимой картины я даже забыл о своей нужде.       — Благодарю, mon ami, — заметив мое потрясение, подмигнул он. – Ваш ночной поход не прошел зря.       На завтрак миссис Гулвул побаловала нас тостами с консервированной фасолью.       Пуаро, сдается мне, как раз собрался высказаться, как в дверях раздался крик:       — Убили! Убили!       Кричала Глэдис.       — Кого убили? – спросил я, пытаясь что-то понять в ее бессвязных восклицаниях.       — Преподобного… — всхлипывала девушка. Темные кудряшки выбились у нее из-под шляпки и прыгали вдоль мокрых щек.       — Викария? – переспросила миссис Гулвул и омахнула себя каким-то странным жестом.       — Успокойтесь, милая, — Пуаро протянул Глэдис свой чай, который не успел пригубить. – Расскажите спокойно.       — Я пошла к нему, как всегда, я прибираюсь у него по средам, так вот, я пришла, а дверь настежь и он лежит с пробитой голово-о-ой, — девушка вновь разрыдалась.       — Он точно мертв?       — Холо-о-о-одный, — прорыдала девушка. – Как лед…       — Больше вы там ни к чему не прикасались? – спросил Пуаро. – Констебль знает? Надо послать кого-нибудь в Фоуи.       — Он и сам должен вскоре явиться, — сказала хозяйка. – Чует мое сердце.       Сердце миссис Гулвул не обмануло – Грэнток Гласни возник на пороге.       Услышав весть об убийстве, он лишь сильнее сжал челюсти.       Признаюсь – по пути к дому несчастного викария я дожевывал сэндвич. Пуаро было не до меня и моих манер – а свой недоеденный завтрак он оставил без сожаления.       Погода словно чувствовала – от вчерашней короткой благости не осталось и следа, ветер пронизывал до костей, а тучи сбились в черное стадо, обещая дождь с минуты на минуту. Море беспокойно шумело, по нему бежали барашки. Неужели снова шторм?       Дверь в дом преподобного Бленкинсопа, так и оставшаяся открытой после бегства Глэдис, душераздирающе скрипела.       Увы, девушка ничего не выдумала! В доме стояла мертвая тишина. Викарий действительно лежал в гостиной перед камином, лицом вниз. Вмятина на затылке не оставляла никакой надежды. Я поискал глазами орудие убийства, но ничего подходящего не обнаружил. Тряпичный коврик впитал почти всю кровь, поэтому выглядел покойник не очень страшно – во всяком случае для бывалых людей вроде меня.       — Судя по всему, он лежит тут с вечера, — тихо сказал Пуаро, выпустив безжизненную руку убитого.       Констебль стянул шлем, качнулся на носках и тихо выругался, не смущаясь присутствием женщины. Глэдис, казалось, его и не услышала, снова принявшись всхлипывать в передник.       — А вчера… Вчера… — раздались ее полузадушенные всхлипы.       — Что произошло вчера? – тут же поднял голову Пуаро.       — Так… так… вчера он вечером живой был! – воскликнула девушка. – Я вчера приходила к нему.       — Зачем? – тут насторожился и констебль.       — Ну так, — торопилась объяснить девушка, — я вчера прибиралась у миссис Браун. Я всегда к ней после обеда прихожу по вторникам. Мела, мыла, потом посуда, вымыла чашки, тарелки, взялась за приборы – и тут стучится его преподобие в дверь! И говорит: «Как хорошо, что вас двое. Вы нужны мне обе» — так и сказал, клянусь!       — Зачем? – не сдержал я вопроса.       — Так подпись удостоверить!       — Подпись?       — Ну так да! Вот тут, — девушка показала на круглый стол, покрытый желтой плюшевой скатертью, — вот тут бумага лежала, которую он велел подписать.       — Что за бумага?       — Важная какая-то! Такая бумага толстая, дорогая видать. Он ее промокашкой прикрыл сверху, только свою подпись оставил – которую мы удостоверили – дескать, это и вправду он, мистер Бленкинсоп подписал, а не клурикон какой зеленозубый.       Мне, честно говоря, было совсем не до экскурсов в местный бестиарий, но констебль отнесся к этому более серьезно, спросив:       — А точно это был не клурикон, ты проверила?       — Так у мистера Бленкинсопа зубы, как у лошади – как не заметить! Ничуть не зеленые.       — Наверное, это было завещание? – высказался я.       — Да, похоже на то, — кивнул Пуаро, оглядывая комнату. — И конечно, мы его не найдем.       Он кивнул на камин, где на углях чернела кучка пепла. Если викарий лежит тут как минимум с ночи – убийца имел массу времени все уничтожить…       Но в этот раз нам улыбнулась удача – едва мы приступили к обыску, как Гласни выудил из-под комода лист промокательной бумаги. Судя по всему, викарий писал в сильном волнении, крепко нажимал на перо и разбрызгивал чернила – не требовалось большой проницательности, чтобы по следам, которые остались на промокашке, прочесть, что преподобный, находясь в здравом уме и трезвой памяти, лишает наследства свою дочь Анну Бленкинсоп – за неподобающее поведение. Не обошлось, разумеется, без цитаты про правый глаз, который надлежит вырвать, если он соблазняет тебя – в этом месте было больше всего клякс.       — Надо же! – крутанул головой Гласни. – Чем она ему насолила?       — Говорят, слишком часто ходила в «Ивы» к майору Десмонду, — отреагировала Глэдис. – Немудрено! Из англичан-то тут только он да покойный мистер Хип, но из того, пусть покойный на меня не обижается, — ухажер как из краба подушка.       — Но майор Десмонд женат! – воскликнул Пуаро, подбросив дровишек в страсть женщин к сплетням.       — Ну что ж, женат, да кто эту жену видел? – возразила Глэдис. – Уж больно редко она тут появляется.       — Я видел, — сказал Гласни. – На прошлое Рождество. Не красавица, конечно, но, говорят, деньги все у нее, а майор так, на побегушках.       — Неужели у майора Десмонда и мисс Бленкинсоп была связь? – вкрадчиво произнес Пуаро, адресуясь словно бы в пространство. Тем охотнее ему ответили.       — Я не знаю, связь или не связь, но только мисс Энни зачастила в «Ивы» — не на плотника же ей заглядываться? Тот еще стручок! – хмыкнула Глэдис.       — И как давно она туда зачастила?       — Да вот почитай как ее матушка преставилась – так и ходит, — сказал Гласни. – С год поди.       — Что ж, — сказал Пуаро. – похоже, нам жизненно необходимо узнать, как мисс Бленкинсоп провела вчерашний вечер. Когда, вы говорили, пришел викарий?       — Часы у миссис Браун как раз семь отбили. Да вы у нее спросите, сэр!       — Конечно, — кивнул Пуаро, – вы можете идти, мадмуазель.       Беглый осмотр места дома не добавил ничего к первоначальной версии – убийца зашел в дом, ударил викария тяжелым предметом, сразу обнаружил завещание, и ему осталось только бросить его в горящий камин.       Отдав констеблю распоряжение насчет тела, он устремился к дому вдовы Браун.       — Как убит? – взвизгнула та, услышав ужасную новость.       Краска отлила от ее лица. Глаза, только что загоревшиеся при виде моей скромной особы, словно потускнели и ввалились. Она, казалось, за один миг постарела.       — Господь всемогущий… — прошептала она, неверной рукой нашаривая спинку стула. Я помог ей сесть, но она даже не удостоила меня взглядом. Все ее внимание было отдано Пуаро.       — Вы же найдете того, кто это сделал?       — Я приложу для этого все усилия, мадам. Будет очень хорошо, если вы мне поможете.       — Да, конечно, — закивала она. – Но что я могу?       — Расскажите, что вы делали вчера вечером.       — Все как обычно – после обеда пришла Глэдис, начала делать уборку, потом занялась посудой. Я всегда проверяю, как она обходится со столовым серебром – знаете, вилки обязательно чистить между зубчиками – вот так натянуть полотенце и швырк-швырк по краю вилкой! Глэдис хорошая девушка, но иногда забывает это сделать, а чернота так легко копится! Только я вошла в кухню – раздался стук. Я, помнится, испугалась – после смерти мистера Хипа нервы у меня шалят, так вот, это был его преподобие. Оказывается, ему требовалось заверить подпись, и он обрадовался, когда увидел Глэдис – требуется ведь два свидетеля.       — Он обрадовался?       Миссис Браун задумалась.       — Не то чтобы обрадовался – на нем, честно говоря, лица не было, но он сам сказал, что рад, что не надо идти в гостиницу.       — Он мог бы обратиться к рыбакам, — заметил я.       — Да что вы, капитан Гастингс! – она впервые обратилась ко мне. – Это сущие разбойники! Они и писать-то не умеют, разве что крестик поставят – а это не очень-то убедительно выглядит на завещании.       — Вы думаете, это было завещание? – очень мягко спросил Пуаро.       — Ну конечно, — удивилась миссис Браун. – С таким решительным блеском в глазах мужчина либо женится, либо меняет завещание. И бумага – такая, какая нужна для завещания – толстая, с водяными знаками, желтоватого оттенка и край не ровно обрезан, а всегда словно бы махрится…       — Он лишил свою дочь наследства, — брякнул Гласни, прервав вдову на полуслове.       Пуаро метнул на него гневный взгляд, но констебль в это время решил отковырять с рукава что-то зеленое и не отреагировал.       Реакцию мадам тоже нельзя было назвать бурной.       — Ну что ж, — только и вздохнула она. – Бедная девочка. В один год осиротеть – еще и остаться без ничего!       — Как вы думаете, мадам, почему викарий принял это решение? – спросил Пуаро.       — Кто его знает, — ответила миссис Браун. – Его преподобие вообще был неласков со своими домашними – такой библейский патриарх, любил, чтобы все по струнке ходили. Я помню, какой скандал он устроил, когда однажды не получил в пятницу газету! Выпивал перед завтраком стакан сыворотки – вот его жена с ног сбивалась, край-то тут не молочный. Всегда гулял перед сном, как часы! Да и часы заводил в девять вечера – не знаю, что должно было произойти, чтобы он что-то сделал не как всегда. Но это же не повод его убивать, — спохватилась она, снова поднося к глазам край шали.       — Мадам, вы оказали неоценимую помощь следствию! – Пуаро церемонно раскланялся.       Констебль отправился разбираться с телом викария, мы же в весьма скверном настроении отправились в Фоуи.       Нам предстоял разговор с дочерью убитого. Понятно было, что легким он не будет.              Могла ли мисс Бленкинсоп убить своего отца?       Страшное преступление. Я, конечно, многое повидал в своей обширной детективной практике и знал что под личиной ангела может скрываться дьявол, но мисс Бленкинсоп... Больше всего она походила на перепуганную птичку.       Сегодня среда, почта открыта, нам не пришлось искать подозреваемую – она стояла за прилавком и с грохотом била по конвертам огромным штемпелем. От этого она даже разрумянилась. Больше на почте никого не было.       Мисс Бленкинсоп заметила нас, и краска тотчас сбежала с ее лица. Она стала совсем белой, когда Пуаро вежливо обратился к ней с вопросом:       — Мы могли бы поговорить, мадмуазель?       Она кивнула, вышла из-за прилавка и закрыла дверь на замок, не дожидаясь просьбы Пуаро.       — Пожалуйста, сэр.       — Присядьте, мадмуазель, прошу вас.       Она послушно села за стол, где подписывали конверты и сочиняли телеграммы. Кроме чернильницы и пары дешевых перьевых ручек, на столе находился лоток с тремя видами бланков на выбор: обычные, праздничные – с каймой из розочек – и траурные, с черной каймой.       Сейчас мы вручим ей третью, траурную телеграмму.       — Вынужден сообщить вам, мисс Бленкинсоп, о кончине вашего отца… — скорбно произнес Пуаро. Он сейчас играл доброго дядюшку – есть у него в арсенале такая роль, из самых любимых – такой мягкий и понимающий, хоть к ране прикладывай! По роли ему полагалось опустить глаза и вздохнуть. Поэтому наблюдение за первой мгновенной реакцией – бесценной во многих случаях! – было возложено на меня.       Что ж, я был вознагражден: мисс Бленкинсоп вскрикнула, в лицо ее бросилась кровь – и так же стремительно отхлынула. Она вскочила со стула и прижала руки к бескровному рту.       Тут и Пуаро вскинул глаза. Но не вышел из роли всепонимающего добряка: брови его скорбно изогнулись, а рука в перчатке сочувственно сжала тонкое запястье девушки.       — Мадмуазель, это ужасно – остаться сиротой в столь юном возрасте! – он покачал головой. Мисс Бленкинсоп медленно опустилась на стул. Я ждал, что она заплачет или спросит о причине смерти, но она так и сидела – молча, с застывшим лицом.       — Я знаю, вы не очень ладили в последнее время, — вкрадчиво начал Пуаро второй заход, — но все произошедшее ужасно: ведь вашего отца убили!       — Убили? – в ужасе произнесла девушка, словно на грани обморока.       — Да, убили, — Пуаро вновь опустил глаза.       — Где вы были вчера вечером? – максимально резко произнес я свою реплику. «Злой сыщик» — это вообще-то амплуа инспектора Джеппа – и в этой роли он блистает! – но за неимением инспектора ее сыграл я. Видимо, чересчур хорошо – мисс Бленкинсоп все-таки свалилась в обморок.       — Гастингс, воды! – прошипел Пуаро, усаживая ее на стул – конечно, он успел ее подхватить и теперь одной рукой сдирал с себя шарф, чтобы устроить голову девушки на высокой спинке стула.       Я кинулся за водой. Помня, что в прошлую нашу встречу мисс Бленкинсоп говорила, что квартирует наверху, я ринулся по лестнице. Дверь, как я и надеялся, была не заперта. Первое помещение, которое встретилось мне на пути, оказалось кухней – судя по царившей вокруг чистоте. Стол, плита, тарелки и ложки – все сверкало, словно с утра отчищенное песком и пастой для полировки металла. Графин с водой сиял, как хрустальный. Торопливо наливая воду в стакан, я заметил некоторую странность. Точнее, две странности: во-первых, для кухни, помимо чистоты, как правило характерно наличие еды – ну там, яблоки в корзине, банка с рапсовым маслом на полке, пачка галет в шкафу, — да хоть хлебные крошки или завалившаяся в угол картофелина! Это помещение, казалось, было лишено следов не только грязи, но и съестного.       Схватив воду, я поспешил к Пуаро. Мисс Бленкинсоп как раз начала приходить в себя. Поднеся стакан к ее губам, я отметил, что глаза ее сухие, без следа слез.       — Итак, мадмуазель, — сочувственно сказал Пуаро после того как девушка пришла в себя, — я понимаю ваш шок от столь ужасного известия… Но все же вынужден повторить вопрос, заданный моим коллегой – где вы были вчера вечером?       Человек способен лгать. Иногда даже виртуозно. Широко распространено мнение, что глаза лгать не могут – поэтому некоторые сыщики стараются ни на миг не терять контакт с глазами собеседника.       Это всё чушь!       Непрерывно смотря в глаза, рискуешь довести человека до нервного срыва на ровном месте. Почти каждый при таком обращении начнет каждую секунду дергаться, словно виновен по всем пунктам лондонской криминальной сводки.       Кроме того, глаза бывают глубоко посаженные, маленькие, да просто очень темные – не особо разглядишь даже под лампой. А особо злостные элементы прекрасно владеют лицом — ни один мускул не дрогнет без команды.       Поэтому нужно смотреть на всего человека. Лицо неподвижно, а ноги вдруг пускаются в пляс, словно пытаясь убежать. Или плечи опускаются, или руки сжимаются в кулаки — язык тела мало кто умеет контролировать, а между тем он предельно ясен – для тех, кто умеет смотреть, конечно.       Пуаро умел. Да и я кое-чему научился – поэтому то, как мисс Бленкинсоп скрестила руки, чуть подалась назад и вбок от Пуаро – многое сказало и ему, и мне – еще до того, как она произнесла:       — Я просто весь вечер читала книгу.       — Bon, — кивнул Пуаро. Потом продолжил:       — Когда вы в последний раз виделись с отцом?       Она задумалась.       — Кажется, в воскресенье, три дня назад. Я помогала почтальону разгружать почту, а он шел из церкви.       — А ваш почтальон не ходит в церковь? – удивленно поднял брови Пуаро. Спрашивать, почему туда не ходит мисс Бленкинсоп, было излишне.       — О, из корнцев мало кто туда ходит! – ответила девушка. – Говорят, еще со времен восстания Фламанка.       — Восстания Фламанка?       — Да, это местный епископ, который не принял англиканскую церковь. Его живьем замуровали в замке Полруан – тут недалеко, и в камере остались следы его ногтей – он так долго не умирал, что процарапал борозды в каменной кладке. Корнцы верят, что дух его до сих пор мстит англиканским священникам…       Пора.       — Кто убил вашего отца, мисс? Уж явно не дух Фламанка! – рявкнул я, нависая над ней как коршун.       Она отшатнулась, чуть не сбив со стола стакан.       — Я… я не знаю, сэр… — и вот тут она заплакала. Слезы лились и лились по ее бледным щекам, она не могла говорить от рыданий. Рука ее зашарила в кармане, но тщетно. Пуаро протянул ей свой носовой платок – разумеется, безупречно чистый и выглаженный. С собой у него их четыре – один предназначен для его собственного носа, один запасной, а еще два он берет на случай допроса особо чувствительных дам. У Пуаро какие-то очень симпатичные платки – дорогая ткань прекрасно впитывает, мало мнется и еле заметно пахнет французским парфюмом. Обычно появление на авансцене платка многократно увеличивает поток сведений от облагодетельствованной особы. Но не в случае с мисс Бленкинсоп.       Она несколько раз повторила, что не знает.       — А отчего ваш отец уехал из Чичестера? Ведь там приход был куда больше?       — Мы часто переезжали, сэр. У мамы были проблемы со здоровьем, доктора посоветовали ей морской воздух, — тут мисс Бленкинсоп, похоже, настигло осознание того, что она теперь круглая сирота, и она вновь разрыдалась.       Пуаро прищурился. Я понял и отошел, создав иллюзию интимности – похоже, «злого сыщика» она пугается, но ничего не говорит.       — Мадмуазель, — тут он вновь погладил ее по руке, — пока неизвестно, кто убийца, опасность может угрожать всем! Кто знает, может, следующая жертва уже намечена? Поэтому, умоляю вас, вспомните еще раз вчерашние события – что вы делали примерно с семи часов вечера?       Она задумалась.       — Я… я вспомнила, что выходила погулять, — сказала она, заливаясь краской.       — Где вы гуляли, мадмуазель? – ласково спросил Пуаро.       — Просто вдоль берега. У нас тут не особенно много мест для прогулок, как вы могли заметить, сэр…       — Вы кого-нибудь видели?       Тут она снова задумалась. Потупилась, глазные яблоки заходили влево-вправо.       — Нет, я никого не видела. Было уже темно.       — А вас кто-нибудь видел?       — Нет, — отрезала девушка. – Во всяком случае, я никого не заметила.       Пуаро добродушно покачал головой:       — Что ж, мадмуазель, благодарю, что вы, в таком состоянии, нашли в себе силы ответить на мои вопросы. Еще раз выражаю вам свои соболезнования. Крепитесь! – тут он еще раз погладил ее по руке – на мой взгляд, перебор, но Пуаро считает, что лучше пересиропить, чем переперчить – это его собственное выражение.       — Да, благодарю вас, сэр…       — Еще раз прошу прощения за поведение капитана Гастингса, — нахмурился Пуаро. – После контузии под Ипром у него бывают приступы не очень адекватного поведения…       Я послушно скроил сожалеющую физиономию:       — Прошу прощения, мисс!       — О что вы, капитан… — прошептала она, комкая на груди серую вязаную кофту.       — Работает ли телефон? – спросил Пуаро.       — Перед вашим приходом я пробовала позвонить – бесполезно, — тихо сказала девушка. Ей явно не терпелось остаться одной.       Телефон вдруг разразился громкой трелью. Мисс Бленкинсоп подскочила на стуле.       — О, я отвечу, — мурлыкнул Пуаро, перехватывая трубку. – Слушаю.       Мисс Бленкинсоп кусала губы, пытаясь услышать голос в трубке.       — Да, старший инспектор, — говорил между тем Пуаро. – Да, я очень благодарен вам за сведения. С вашего позволения, я еще раз повторю, что по десятому пункту мне нужно собрать все с особой тщательностью. Да, я записываю.       Даже я ничего не смог выудить из беседы, что уж говорить о мисс Бленкинсоп. Тем не менее, она не пропустила ни одного слова. Наконец, Пуаро положил трубку – судя по виду, услышанное его удовлетворило.       — Вам привет от четы Джеппов, Гастингс. Эйфелева башня все так же прекрасна, — он иронически поднял бровь, — галерея Лафайет ужасно дорогая, а сыры слишком пахучие.       — Им тоже привет из солнечного Корнуолла, — мрачно ответил я.       — Наконец мы вас покинем, мадемуазель. Еще раз спасибо за помощь следствию. Оревуар, мадмуазель! – с преувеличенной любезностью поклонившись, Пуаро выкатился из здания почты.       Она стояла и смотрела нам вслед. Пуаро обернулся и еще раз приподнял шляпу.       Когда мы отошли на достаточное расстояние, Пуаро спросил:       — Что у нее в квартире, Гастингс?       Тут я поведал о второй странности:       — Нет молотка для мяса.       Пуаро остановился как вкопанный:       — Что? Sacrѐ-cœur! Рассказывайте!       — У нее на стене висит такая штуковина с кухонным набором – скалка, толкушка, лопатка… И пустое гнездо — там должен быть молоток для мяса.       — Откуда вы знаете, что там должен быть именно молоток?       — Ну, Пуаро… У одной моей знакомой… — тут он предсказуемо закатил глаза, — был точно такой же набор. Дубовый. Молоток весьма увесистый.       Он пожал плечами:       — Откуда вы знаете?       — Эм… Дело в том, Пуаро, что меня стукнули скалкой из этого набора… — признаваться в этом было не очень приятно, но ради интересов дела я готов на все. – Я, видите ли, решил, что это хороший подарок девушке на день рождения, и вот… Меня стукнули скалкой и прогнали с глаз долой навсегда.       — О мой бедный Гастингс! – посмотрел он сочувственно, огляделся и погладил меня по щеке. – Что хорошего ждать от женщин!       Я смотрел в его большие карие глаза, забыв, что хотел сообщить еще что-то важное.       — Кстати, — он нахмурился, — а не могла мисс Бленкинсоп просто держать его под подушкой – для обороны? Она живет одна, мало ли…       — Под подушкой пусто, — отрапортовал я. – Молотка нет нигде. Полноценный обыск я, конечно, провести не успел, но поверхностный осмотр результата не дал.       — Отлично, mon ami! – взгляд его, устремленный на меня, ощутимо потеплел. – Вы делаете успехи!       Я подумал о чем-то совершенно не относящемся к расследованию и не очень приличном, но налетевший ветер пробрал до костей. Стряхнув неподобающие мысли, я задал вопрос, мучивший меня с момента обнаружения тела преподобного Бленкинсопа:       — А все-таки, неужели это она?..       — Я блуждаю впотьмах, Гастингс! – пожаловался Пуаро. – Я никчемное существо, ничего не стоящее без благ цивилизации. Серые клеточки отказываются работать! А меж тем я даже тарелку овсянки не могу получить в этом богоспасаемом месте!       Насчет овсянки – это он зря.       Когда мы в очередной раз вернулись под гостеприимную крышу «Водяной лошади», миссис Гулвул, улыбаясь всеми оставшимися зубами, заявила, что приготовила нам нечто особенное.       — Пудинг? – осторожно поинтересовался Пуаро.       — Ох, дорогой мсье, кабы море успокоилось, кабы рыбаки хоть чего-нибудь наловили! Вы ж видите, как там бушует – даже мидий не набрать! Я уж сделала вам скирли, не обессудьте!       Я внутренне охнул, потому что имел несчастье знать, что такое скирли. Сержант из пятой роты, шотландец Маккуин, не раз выручал своей стряпней, когда снабжение запаздывало. Сковородка, горсть того, щепотка сего – и готово дело. Его стряпней можно было набить животы и не отравиться – это самое лучшее, что я могу сказать о шотландской кухне. Кстати, Маккуин никогда не сетовал, что не хватает каких-то ингредиентов, наоборот, уверял, что есть все, что надо – отчего вся рота уверилась, что кухня Шотландии, как бы это сказать, — несколько аскетична.       — Что это, Гастингс? – прошептал Пуаро, когда сероватая масса с помощью улыбающейся миссис Гулвул, покинула сковородку и украсила наши тарелки.       Я осторожно попробовал – о да. Этот вкус невозможно перепутать ни с чем.       — Это скирли, Пуаро. Овсяные хлопья, лук и свиное сало. Зажарено на совесть.       — Но… это… это же хрустит! – он отправил в рот еще одну ложку и сморщился. – И колется! Туда что, добавили опилок?       — Это простое, но сытное блюдо, — уныло сказал я и принялся усиленно двигать челюстями – если хочешь съесть скирли, пока не остыло – жевать надо усерднее. Вообще-то овес там не в виде хлопьев, а виде дробленого зерна, но на Пуаро и так уже было жалко глядеть.       — Съешь его, пока оно не съело тебя, — пробормотал он и принялся за дело.       Может, дело пошло бы легче, подай миссис Гулвул к столу вино – но нам пришлось довольствоваться элем.       Потому что вина, муки, хлеба, овощей, мяса, сахара, равно как сыра, ветчины, сосисок, консервированной фасоли и томатного соуса – в закромах миссис Гулвул не осталось!       — Пока штормит, подвоза нету, — меланхолически сообщила она. – Ни с моря, ни с суши – в Парр не добраться.       — И сколько же оно будет штормить? – поинтересовался Пуаро, складывая салфетку – на тарелке осталась добрая половина.       — Да как сказать. Однажды месяц сидели. Да ерунда это все! – хозяйка махнула рукой. – Вот мой старик, когда был смотрителем на маяке Ар-мен – однажды три месяца провел без еды и воды! Маяк – скала в море, шторма бушевали, не подойти никак. Без еды-то ладно – то чайку поймает, то гагарку. Без воды плохо – дождевую собирал, чуть не помер. А еще маяк – каждые четыре часа вынь да положь – механизм запусти! Красный огонь и два белых – как сейчас помню! И ничего, через три месяца пришел баркас – все привез.       И нам привезут – вот я ужо вам тогда напеку! Черноглазую Сьюзи для вас сделаю – пудинг с коринкой, из белой муки! С патокой! С коровьим маслом!       — Надеюсь, не через три месяца, — пробормотал Пуаро, пододвигая мне свою тарелку. – Гастингс, судя по вашему аппетиту, вы осилите и мою порцию.       — Благодарю, Пуаро! – меня не надо было долго просить, но смотреть на моего друга без жалости я не мог – кажется, даже воротник рубашки стал ему велик.       — Остается надеяться, что шторм утихнет, – вздохнул мой друг. — А пока мы окружены непроходимым бездорожьем.       Оказалось, не таким уж непроходимым.       В дверях раздался шум, и нашим глазам предстала удивительная картина – мисс Фанни О’Доннел, экономка майора Десмонда, собственной персоной. Она тяжело дышала и была покрыта грязью от киля до клотика.       — Мне надо с вами поговорить, мистер Пуаро! – сказала она.       — Конечно! – вскричал мой друг, выскочив из-за стола: — Я думаю, в более приватной обстановке.       Он указал мисс О’Доннел на лестницу, ни одним мускулом не выразив ужаса от количества грязи на ее одежде. Пока она поднималась по лестнице, с нее отваливались целые грядки глины.       Пуаро предупредительно распахнул перед ней дверь, но она в замешательстве остановилась на пороге:       — Натопчу тут у вас…       — О, мадмуазель, вы проделали долгий путь, неужели теперь вас смутит такая мелочь? – спросил Пуаро, но ее словно вдруг оставила вся решимость. Пуаро подхватил единственный стул в комнате, лишил его лоскутной подушечки и с поклоном подал мисс О’Доннел. Она сняла плащ, под которым обнаружились велосипедные брюки, юбка и белая блузка – та же, что была на ней в прошлую нашу встречу – тоже основательно забрызганная. Свернув плащ, она уселась, кое-как умостила его на коленях подкладкой наружу и уставилась в половицы.       Пуаро уселся в кресло, а я отошел к окну.       Молчание затянулось, но Пуаро не спешил его прерывать. Наконец мисс О’Доннел подняла сильно покрасневшее лицо и выпалила, глядя на Пуаро:       — Энни Бленкинсоп не убивала своего отца!       Значит, мисс сразу кинулась звонить в «Ивы». Не сомневаюсь, что та же мысль пришла в голову и Пуаро, но все его внимание было отдано свидетельнице.       — Почему вы так думаете, мадмуазель?       — Потому что вчера вечером Энни была со мной! – яростно раздув ноздри короткого ирландского носика, заявила мисс О’Доннел. – Мы встретились на берегу в семь и были вместе до девяти!       — Вот как, — протянул Пуаро.       Мисс О’Доннел прищурилась:       — Я понимаю, что вы не обязаны мне верить, но я была там! «От этих пудингов кошмары у ночных кошмаров!» — так вы сказали своему другу! Вы нас не видели, но мы вас слышали!       Наверное, вид у меня был преглупый, потому что экономка хихикнула. Я еще раз мысленно поблагодарил Пуаро за сдержанность – будь моя воля, девушки могли бы услышать очень многое… Значит, вчера вечером по крайней мере одна из них точно сидела в голове Гриббина.       Однако, как поздно гуляют сейчас молодые девушки. К сожалению, это все равно ничего не доказывало – точное время смерти викария установить не удалось, хотя скорее всего она наступила именно в указанном промежутке – с начала восьмого до девяти. Но даже если ирландка говорит правду — ничто не мешало мисс Бленкинсоп после расставания с подругой проникнуть в дом отца и ударить его колотушкой для отбивания мяса.       — Как же вы добрались? – спросил Пуаро. – Ведь дорога считается непроходимой?       Мисс О’Доннел показала на свои ноги – сейчас они напоминали какие-то шары, так много на них налипло.       — Да почти вплавь. Там на самом деле только в одном месте месиво по колено, у поворота. А сначала-то ничего, если в обход и держаться не к болоту, а к скалам поближе.       — Сколько же времени у вас занимает дорога? – удивился Пуаро.       — Да я ж на велосипеде сегодня, — улыбнулась экономка. – На нем-то сподручней в обход, а потом, у поворота, приходится бросать – и на своих двоих. А то и на четырех – больно скользко!       — У вас есть велосипед? – продолжил как ни в чем не бывало расспросы Пуаро.       Экономка вновь покраснела.       — Это майора Десмонда велосипед. Но вы не подумайте, он мне сразу же разрешил пользоваться и велосипедом, и лодкой, и автомобилем – не его «Фантомом», конечно, а старым пикапом! Я на нем в Фоуи езжу, когда дорога высыхает.       — И во сколько вы вчера выехали?       — Сразу после чая. Подала майору чай, и он меня отпустил. Он в будни редко ужин заказывает – просто ест что-нибудь из холодного буфета. Дичь, ветчину, сыр…       В животе у меня заурчало. Я бы не удивился, если б ирландка ездила подкормить свою подругу. В способности мисс Бленкинсоп самой преодолеть расстояние до «Ив» я сомневался — уж больно она выглядела худосочной.       — Что было далее? – спросил Пуаро тихо и доброжелательно.       — Дальше я бросила велосипед, кое-как перебралась через топкое место, дошла до головы Гриббина – ну знаете, тот огромный камень?..       — Да, знаю, — кивнул Пуаро. – А дальше?       — Дальше… — мисс О’Доннел вдруг бурно покраснела. – Ну, Энни меня уж поджидала. Мы и сидели болтали. Часов до девяти.       — Как вы определили время?       — Вот, — мисс О’Доннел полезла в боковой карман юбки и вынула большие наручные часы. – Я так-то их на руке ношу, но в дорогу если – то прячу. Не дай боже расколочу или грязь набьется.       По речи мисс О’Доннел было видно, что она не чета Анне Бленкинсоп – и дело даже не в ирландском акценте, который усиливался, когда она волновалась, а в просторечных, если не сказать вульгарных выражениях – что могло связать двух столь разных девушек? Впрочем, не дружить же мисс Бленкинсоп с Глэдис Гулвул… Некоторые люди весьма широко смотрят на выбор друзей – особенно если выбор микроскопически мал.       — Почему мисс Бленкинсоп поссорилась с отцом? – спросил Пуаро, внимательно наблюдая за ней. Значит, «злого сыщика» сегодня не потребуется и мое дело помалкивать.       — Преподобный очень строг был… — нахмурилась ирландка. – Он, конечно, в своем праве, да только тяжело это – в постоянной ругани жить и когда куском попрекают. У Энни гора с плеч упала, когда она на почту устроилась.       — Энни не сказала, что виделась вчера с вами, — заметил Пуаро. – Как вы думаете, почему?       — Я ведь ей не ровня, — вздохнула мисс О’Доннел. – Она – дочь священника, а я кто? Прислуга!       — Говорят, у Энни была связь с майором Десмондом, — сказал Пуаро.       Если он рассчитывал на ее гнев, то ошибся – мисс О’Доннел расхохоталась.       — Наш майор, по слухам, и к Энни подкатывал, и ко мне, и к вдове Браун! Всех собрал, никого не обидел!       — А это не так? – Пуаро позволил себе чуть улыбнуться.       — Майор не из тех, кто будет гадить в гнезде, – ответила ирландка.       — Гадить?.. – растерянно сказал Пуаро. – В гнезде?       — Ну, то есть не заводит романов там, где живет, — снисходительно пояснила мисс О’Доннел. – В своем доме – ни-ни! Хороший он человек.       — Ах, вот как! – поразился Пуаро. – Какое интересное выражение, c’est interessante.       — А кто мог желать викарию смерти? – вернулся Пуаро к теме разговора.       — Да кто ж его знает, — пожала ирландка полными плечами. – Характер у него был, конечно, не ахти… Но чтоб на него кто-нибудь зуб точил – того не знаю.       — А какие отношения у викария были с миссис Браун?       — Ой, да никаких! – засмеялась мисс О’Доннел. – Ну то есть нормальные, как у всех. После смерти миссис Бленкинсоп, вдова, конечно, стала к нему подкатывать – ну, знаете, то мокрицу убить, то часы завести, то посоветоваться насчет курса акций… Только быстро прекратила. А вот кто кому отлуп дал – она ему или он ей – не знаю. Не скажу. И опять стали просто здороваться.       — А с мистером Хипом викарий был в каких отношениях?       — В обычных, — она опять пожала плечами.       — А с майором Десмондом?       — Ну, майор его особо не привечал… — протянула экономка. – Уж больно занудный – ой, прости Господи так о покойнике говорить! Майор-то веселый, и выпить не дурак, и в карты перекинуться.       Мисс О’Доннел, кажется, совсем освоилась и перестала бояться – тем сильнее ее поразил следующий вопрос Пуаро:       — Вы знали, что отец лишил мисс Бленкинсоп наследства?       Она покраснела, потом побледнела – я испугался, что пышнотелую экономку хватит удар.       — Нет, — испуганно сказала она. – Нет, я не знала.       — Вы знаете, отчего это произошло?       — Нет! – закричала она, вскакивая. – Я не знаю! Откуда мне знать!       — Хорошо, хорошо, я вам верю! – Пуаро адресовал ей самую нежную улыбку из своего ассортимента. – Я вам верю.       Она так и не села, судорожно прижимая к себе плащ. С него струйками сыпалась высыхающая глина.       — Благодарю вас, мисс О’Доннел, — Пуаро тоже встал и поклонился. – Когда расследуешь такое запутанное дело, всякая помощь — бесценна!       — Да, сэр, рада помочь… — ее акцент сгустился до совершенной каши. – Спасибо, сэр…       — Если еще что-нибудь узнаете, прошу – сообщите мне тотчас же, — промурлыкал Пуаро.       — Да, сэр, конечно, сэр, — бормотала она, надевая плащ и с третьей попытки попадая в рукав. – До свидания.       — Одна маленькая просьба, мисс О’Доннел! – промурлыкал Пуаро, подойдя к двери и берясь за ручку.       — Да, сэр, конечно, — она вскинула большие испуганные глаза.       — Пожалуйста, мисс О’Доннел, вы не могли бы вынуть блузку из-за пояса? – странность этой просьбы удивила даже меня. Что уж говорить об экономке! Раздув ноздри, она метнула гневный взгляд сначала на Пуаро, потом на меня, потом снова на Пуаро.       — Зачем это? – буркнула она почти неразличимо.       — Пожалуйста, мисс О’Доннел, я ведь не прошу вас ее снять! – прикрикнул Пуаро.       Вздрогнув, она, словно загипнотизированная, вытянула из-за пояса блузку. Ничего особенного в этом куске ткани я не увидел – разве что белизну, которая резко контрастировала с остальными частями туалета. Почему-то самая нижняя пуговица отличалась от других – не белая, обтянутая тем же белым муслином горошинка, а плоская роговая – впрочем, ее все равно не видно, если не носить навыпуск.       — Благодарю вас, мадмуазель! – сладко улыбнулся Пуаро и распахнул дверь.       Девушка торопливо протиснулась мимо него и стала спускаться по лестнице, когда он сказал ей вслед:       — Простите меня за нескромность, но не могли бы вы, мисс О’Доннел, сегодня не оставлять мисс Бленкинсоп одну? В связи с последними событиями… Или вы нужны майору сегодня вечером?       — Я предупрежу его, — сказала мисс О’Доннел. – Телефон-то ведь работает. Хорошо, я останусь у Энни. А рано утром уйду, чтобы подать завтрак.       — Bon, — кивнул Пуаро, видимо, успокоенным этим ответом. – Оревуар!       — Ореуар… — кивнула мисс О’Доннел и помчалась вниз.              Следующий час он молча кружил по комнате, не удостаивая меня даже взглядом. Я весь извелся. Попробовал глядеть в окно – но из щелей так сильно дуло, что я не выдержал и вернулся к камину.       — Гастингс, нельзя ли потише? – прикрикнул Пуаро. Визит ирландки выбил его из колеи – на его лице бродило какое-то странное выражение – словно он не прочь попросить мисс О’Доннел показать что-нибудь еще. Конечно, это на него совсем не похоже, но мало ли. Вдруг корнуолльский климат пробудил в нем влечение к пышнотелым ирландкам? Это бы объяснило его полное игнорирование бедняги Гастингса, напрасно ждущего ласки – которая до поездки в Корнуолл обрушивалась на него, как шторм на скалы, а теперь словно пересохла. Хотя отдельные капли еще долетали – как сегодня, когда он погладил меня по щеке…       Что было делать? Я снова уставился в окно. Вода снаружи прибывала с каким-то первобытным ревом, яростно грызла смутно белеющие в темноте скалы, клочья пены взлетали, словно слюна бешеного зверя. Не дай Всевышний в такую ночь сбиться с тропы! Представив себе буйство стихии, я поежился. Вообще было ужасно зябко, и я мысленно попросил у небесных сил хороший ужин для Пуаро – он ведь так зависит от своего желудка!       Все бы обошлось, если б не сквозняк.       Еще на лестнице, я услышал пение миссис Гулвул – судя по всему, она была в превосходном настроении. Она тоже нас услышала.       — Сейчас, сейчас, — заголосила она из-за закрытой двери в кухню. С ее вокальными данными мы слышали каждое слово. – Ужо побалую вас, господа! На ловца и зверь бежит – старый Гэлстон поймал на удочку кошачью акулу! А я уж всем сказала, что у меня господа из Лондона голодные, так Гэлстоны принесли ее мне!       — Гастингс, — шепотом обратился ко мне Пуаро, — что такое кошачья акула? Это кошка?       — Нет, Пуаро, что вы! – поспешил я его утешить. – Это обычная рыба, съедобная и вкусная.       — Так что мамаша Гулвул состряпала вам клути!       — Клути – это пудинг?.. – понятливо сказал Пуаро.       — Да! – крикнула хозяйка. – Я хотела сначала обычный пудинг вам сгоношить, а муки-то у меня нет! Сначала варила его, а теперь он у меня в духовке доходит, не спалить бы!       Из кухни действительно потянуло паленым. Что-то грохнуло, стукнуло и упоительно запахло.       У меня снова заурчало в животе.       Может, все бы обошлось, сиди Пуаро спиной к кухонной двери. За окном бушевало не на шутку – на миг мне показалось, что в стекло хлестнула пена. Рама тоненько зазвенела, порыв был столь силен, что сквозняк просвистел всю комнату и отворил кухонную дверь.       Божественный запах заполнил, казалось, всю «Водяную лошадь»!       Выражение лица Пуаро стало таким неописуемым, что я повернулся и проследил за его взглядом.       Увы! Миссис Гулвул не успела переложить пудинг из противня на блюдо, и замызганный лоскут – собственно клути (по-корнски это значит тряпка) – не успел покинуть сцену.       Увидев эту склизкую, пятнистую, с одного края обугленную тряпицу, Пуаро закрыл глаза и поднес ко рту платок.       Миссис Гулвул тем временем освободила пудинг от оболочки, без которой он развалился бы в процессе приготовления, и поставила блюдо на стол. Так-то он выглядел не то что бы хорошо, но гораздо лучше, чем в одежде – как очень большая клецка. Или личинка майского жука – когда я жил в Китае, то узнал, что китайцы с удовольствием едят личинки жуков. Вот эта личинка, то есть пудинг, привела бы в восторг любого китайца, я уверен.       Посмотрев на Пуаро, я понял, что про Китай лучше промолчать. Он посидел, закрыв глаза, потом с надеждой поглядел на тарелку – но обоняние не смогло одержать верх над зрением.       — Увы, миссис Гулвул, у меня пропал аппетит, — он торопливо поклонился и пошел к лестнице.       — Что у него пропало? – испугалась хозяйка. – Сроду у нас ничего не пропадало, все свои, тут и дверей много кто не запирает…       — Он не будет есть, — объяснил я ей. – Расхотел.       — Вот как так? – она расстроилась. – А я-то старалась… А он не захворал ли часом, а?       Я отрицательно промычал, так как рот у меня был набит пудингом – но миссис Гулвул меня поняла.       — Всё эти убийства! Скорей бы ваш, — она показала на потолок, — нашел этого пристукника!       Кошачья акула, с сухарями, с салом и луком, несколько часов томленая в духовке, оказалась превосходной. Я двадцать раз проклял про себя корнуолльскую погоду, в особенности ветер – если бы Пуаро попробовал хоть ложку, он бы не отказался, ему бы понравилось. Как ни крути, мало есть вещей более вкусных, чем свежевыловленная рыба.       — Я поставлю на холод, может, ваш друг передумает еще, — сказала хозяйка, забирая со стола блюдо с пудингом.       Поднявшись наверх не без некоторого трепета, я обнаружил Пуаро за работой. Он что-то вычеркивал в своем блокноте, то и дело сверяясь с записной книжкой мистера Хипа.       — О, mon cher ami, — он улыбнулся, — судя по всему, это безнадежно. Английский юмор, английская кухня, английское преступление – бедный старый Пуаро не в силах это понять!       — Ну что вы, дружище… — начал было я, но он лишь покачал головой:       — Я безнадежный осел. Все бы отдал за чашку кофе! Без этого мои бедные серые клеточки напрочь отказываются соображать!       Он тяжело вздохнул и вновь погрузился в свои записи. Я растянулся на кровати и смотрел, как он работает, самозабвенно углубившись в распутывание этой загадки – на голодный желудок! Три дня без ванны! Я почувствовал вину. В конце концов, я тоже должен что-то сделать, чтобы пролить свет на это запутанное дело – во всяком случае, попытаться. Вместо того чтобы валяться тут и разглядывать Пуаро.       — Я пойду прогуляюсь перед сном, — сказал я ему и спустился вниз, пока он не успел возразить. Не хотелось видеть миссис Гулвул, никого. Я тихонько отворил дверь черного хода, замок за мной защелкнулся снова.