Час прилива

      Оказавшись снаружи, я поразился – за какой-то час шторм утих. Какая непостоянная погода! Похоже, порыв ветра, лишивший Пуаро ужина, оказался последним приветом бури. Вереск, серебристый в лунном свете, не шевелил ни одним листочком. Лунная дорожка расстилалась по глади моря, воздух был так насыщен йодистой свежестью, что лёгкие, казалось, увеличиваются вдвое. Еще миг – и я оторвусь от матери-земли и воспарю к лунному диску, словно диковинное привидение в твидовом пальто.       А может, призрак замурованного священника и впрямь убивает англичан, и два трупа в Полридмут-Ков – его призрачных рук дело? Не судите меня строго – в таком месте, как Корнуолл как-то сама собою пробуждается вера в чудеса – особенно ночью. Я шел по тропинке, вода уже начала спадать, обнажая черные провалы пещер в белом камне.       Кто знает, может кэльпи – водяные лошадки – живут в таких вот пещерах, в час отлива выходя порезвиться на узкой полосе песка? Ведь их копытца, наверное, слишком мягкие и нежные, чтобы выдержать соприкосновение с корнуолльским гранитом, а вот по мокрому песочку – в самый раз…       Мне даже показалось, что чья-то узкая черная спина скользит вдоль уреза – кажется, я даже уловил взмах лошадиной гривы… Но когда я зажмурился, а потом вновь раскрыл глаза, никого уже не было.       Добравшись до головы Гриббина, я уселся на каменную скамью, смотрел на звезды то на небе, то на воде – и жалел лишь о том, что со мной нет Пуаро. Конечно, он вполне мог бы начать брюзжать, что камень слишком холодный, а вереск вдоль тропинки растет совершенно несимметрично, но мог и не начать — если бы понял, как важно для меня насладиться магией этого места. Он всегда меня понимал – возможно, лучше, чем я сам. Наверное, он уже волнуется – вдруг я заблудился, потерял шапку, промочил ноги, сделал инвестиции на фондовом рынке. Встретил развязную блондинку. Пора возвращаться.       Обратный путь был не менее приятен, я даже жалел, что прогулка так быстро кончилась, хотя, глянув на часы, увидел, что брожу уже два часа. Опять поднялся ветер. Решив напоследок покурить, я вытянул из пачки сигарету и еле поджег ее порядком отсыревшими спичками.       И что же? Нет предела коварству Корнуолла – идиллия слишком затянулась! Решив вернуться тем же путем, что ушел, я повернул к двери черного хода – и что я там увидел?       Грабителей, лишающих миссис Гулвул последнего добра!       Два злодея самого отъявленного вида пыхтели над застрявшим в дверном проеме ящиком – полным, несомненно, имущества бедной вдовы.       Я бросился вперед.       — Ст… – порыв ветра вбил дым мне в глотку — получился сип.       Меня заметили.       Я надеялся, что мерзавцы просто испугаются и убегут. Они испугались и побежали – вместе с ящиком!       Я кинулся в погоню. На стороне грабителей было знание местности, на моей – отсутствие поклажи. Вереск путался в ногах, я скользил и спотыкался, на миг упустил их из виду, а когда поднял глаза – никого не было!       Не могли же они провалиться сквозь землю?       Их выдал шум осыпающихся камней, сопение и сквернословие – подбежав к краю скалы, я увидел, что на воде покачивается узкая лодка, а один из мерзавцев уже скатился на обнажившийся песок, не переставая чертыхаться.       Головокружительным галопом я понесся вниз. Как я не переломал при этом все кости – до сих пор не понимаю, но когда вылетел на песок – разбойники уже попрыгали в лодку и теперь стучали веслами, готовясь отплыть. Один в спешке уронил весло в воду.       Берег огласился руганью.       Я не знаю, о чем я думал, прежде чем кинуться в декабрьское море – кажется, ни о чем. Просто о том, что ящик сейчас скроется из виду, а я еще могу его догнать!       Боль.       Словно тысяча плетей хлестнула по телу. Холода я не чувствовал.       Боль и ярость – при виде глумящихся рож! Рывок! По пояс — по колено, ящик! Весло летит в голову, уклон, удар левой – в колючую скулу!       Вор летит за борт! Ящик мой!       Пока сообщник вытаскивал напарника из воды, я успел выбраться на песок, решив не преследовать мерзавцев.       Чертовски трудно выгребать на берег против течения – хорошо, что вода убывала. Я едва не выронил ящик, но все же справился. Вышел на песок промокший до горла, руки дрожали. Грабители скрылись из виду, даже уключины не скрипели – но ограбить вдову я им не позволил. Какая тяжесть! Свинец она, что ли, тут хранит?       Я присмотрелся к спасенному имуществу и присвистнул – ящик покрывали свежие штампы французской таможни. «Кале. Первый таможенный терминал. 23 декабря 1937 года». Проломил крышку – вуаля, как сказал бы Пуаро: в свете луны мягко золотились горлышки бутылок. Вытащил одну – коньяк. «Мартель» пятилетней выдержки.       Из груди сам собой вырвался раскат визгливого хохота. Я только что ограбил контрабандистов! Торопливо откупорив коньяк, я приложился к горлышку. По пищеводу прокатилось ласковое тепло. После трех прикладываний я схватил добычу и отправился вверх по склону. Сначала восхождение давалось легко, потом пришлось сделать передышку, но еще один глоток помог одолеть подъем.       Вот и тропинка. Мне уже не мерещились ни кэльпи, ни клуриконы, ни королева фей – все было просто: я шел домой к своему другу и нес ему ужин.       Я дернул за веревочку – дверь открылась. В недрах дома затаилась вдова. Никто не вышел чествовать героя, хотя окна второго этажа светились – Пуаро еще не спал.       Он работал и ничего не слышал, тем большим шоком стало для него мое появление – мокрого, пьяного и довольного.       — Что с вами, Гастингс? – кинулся он ко мне с круглыми от удивления глазами. – Вы упали с обрыва?       — Пустяки, — отмахнулся я от его квохтания.       Прошел к огню, поставил ящик перед камином и окончательно доломал крышку. Извлек бутылку коньяка, продолговатую жестянку сардин, круглую – какого-то паштета, прямоугольную – с кофейными зернами. А еще — пару шелковых чулок, три плитки шоколада, итальянскую колбасу в промасленной бумаге и маленькую коробочку с непонятной надписью – после возлияний мне не очень дается французский язык.       — Я принес вам ужин, Пуаро, — заявил я, не без гордости оглядывая пирамиду выставленных продуктов. – Только вот чулки… Их ведь не едят.       Попытка пошутить увенчалась успехом – он приблизился ко мне с потрясенным видом и покачал головой:       — Гастингс, Гастингс, я поражен. Вы сразились с драконом?       — Ага, с двухголовым, — фыркнул я. – И теперь трехглазым. Давайте поужинаем, Пуаро!       — Немедленно снимайте с себя мокрую одежду! – заявил он категорично. – Ужин подождет. Пока не схватили воспаление легких!       Не дожидаясь ответа, Пуаро принялся сдирать с меня мокрое пальто, шарф, свитер и прочее, оставив мне самостоятельно разбираться с бельем, пока он вынимал из чемодана сухую одежду.       Я замотался в одеяло и отверг предложение одеться.       — Мне и так хорошо.       — Я только высушу вам волосы…       Нагрев над огнем полотенце, он принялся тереть мне голову, пока я делал то, чего мне хотелось уже давно – лапал его за все места, до которых мог дотянуться. Он не протестовал, но и не поощрял мое поведение, лишь по участившемуся дыханию я мог понять, что ему нравится моя беспардонность.       Пуаро лишен способности краснеть – у него такая толстая кожа, что даже в самые патетические моменты он лишь покрывается потом, нимало не меняя цвет лица – кстати говоря, превосходный.       — Гастингс, о чем вы только думаете?..       — О вашем цвете лица, — честно ответил я, выпрастываясь из полотенца.       — Надеюсь, не мой цвет лица подвиг вас на это безумство? Погодите, еще не высохло!       — Ладно, — не стал я спорить, просто дотянулся до колбасы, зубами сдернул с нее промасленную бумагу и откусил огромный кусок.       — М? – я сунул палку ему. Из-за того что я жевал, получилось не очень внятно – но он понял. Протянул руку и откусил кусок еще больше.       А я ухватился за коньяк.       Та ночь немного отдавала безумием – одно только зрелище, как Пуаро, всегда такой педантично аккуратный и помешанный на этикете, пальцами вытягивает за хвост сардину из банки, поднимает вверх и заглатывает целиком – дурманит не хуже алкоголя.       Мы съели колбасу, сардины и прикончили бутылку. То, что выпил на берегу, я не считаю – по сути, это лекарство от простуды.       — А что делать с чулками? Они же несъедобны!       — Mon ami, вы можете подарить их Глэдис, носить сами или даже надеть на меня – как победителю вам сегодня можно всё!       — Всё?       — Всё! – ответил он, улыбаясь.       — Тогда чулки подождут. Я хочу, чтобы вы надели это, — не отрывая от него взгляда, я зашарил рукой по кровати и нащупал маленькую коробочку – в конце концов я все-таки смог понять, что означает надпись Condom на этикетке. – Это прест! То есть перст! Судьбы. Вот. Я настаиваю, Пуаро.       — Ах, Гастингс, Гастингс…       …Он называет меня Гастингс, mon ami, cher ami – не считая случаев, когда именует тупоголовым ослом или болваном, но в самый интимный момент – Артур.       Артур. Потный, зажмурившийся, задыхающийся – он называет меня Артур.       В эту ночь он назвал меня Артуром три раза.