Солнце Готэма

      Когда он нажимает на курок, он чувствует, как на долю секунды отмирают все нервные окончания его правой руки, чтобы потом взорваться невыносимым болезным фейерверком во всём теле, оставляя в груди сквозную дыру с искорёженными кусками плоти и костей по краям.       В забытьи, сквозь шок и видимую лишь ему одному пелену тумана его рука тянется к фигуре напротив. Его качает, в голове – белый шум, предшествующий скорому обмороку, из последних сил он хочет ухватиться за лацканы пиджака, чтобы найти опору, но лишь сжимает в ладони мягкую ткань рубашки, ощущая кожей текстуру шёлкового галстука, после чего толкает несопротивляющееся тело вперёд к краю пирса.       Раздавшийся всплеск воды немного отрезвляет его, выводя из состояния оцепенения. Он делает несколько неуверенных шагов назад от обрывающегося камня, ослабевшие пальцы выпускают револьвер. Впервые за последнюю минуту он вдыхает сырой воздух, в котором чувствуются с трудом уловимые запахи крови и пороха.       - Что ты наделал?!!!!!!       Вопль, яростный и злой, раздаётся отовсюду. Голову пронзает настолько острая боль, что Эдвард падает на колени, хватаясь руками за свой, как ему кажется, раскалывающийся череп.       - Идиот!!! О чём ты думал?! Ка-а-ак?! Чёрт-чёрт-чёрт!       Проклятия отзываются в его мозгу ударами наковальни. Уже не воспринимая реальность и не слыша голос собственного альтер эго, он падает на холодный бетон, чувствуя невероятное облегчение.       Он открывает глаза с первым звоном, раскатившимся по заливу и тёмным докам. Колокол небольшого балкера, вошедшего в гавань Готэма, отбил восемь раз. С трудом приняв сидячее положение, Эдвард прикладывает тыльную сторону ладони к ушибленному при падении виску. Холодный вечерний воздух забирался под распахнутый ворот пальто, отчего внутри сжимались все внутренности. К горлу подкатывала тошнота, тело уже начинал бить озноб. Оставаться здесь дальше было равносильно самоубийству. Когда он встаёт и разворачивается в сторону города, на пирс он не смотрит.       Как он добрался до особняка Ван Даля, Нигма не помнил. Кажется, он шёл пешком всю дорогу и, судя по свежим грязным разводам на коленях, несколько раз падал. Мышцы ломило, а желудок сводило в голодной судороге. На негнущихся ногах Эдвард дошёл до дивана и упал на него, словно подкошенный, со всего своего немалого роста. На спинке лежал чёрный бархатный халат, расшитый золотым цветочным орнаментом. Нигма стащил его на своё дрожащее тело и укутался в него, словно куколка шелкопряда. Стало тепло, ноздри окутывал знакомый землисто-цитрусовый запах, от которого на душе стало спокойно. В сон он проваливается почти сразу.

***

      - Ну что, Эдди, ты добился того, чего хотел?       Он уже потерял счёт, сколько раз слышал этот вопрос за последнюю неделю, проведённую по ощущениям между жизнью и смертью. Своё физическое и психическое состояние Эдвард оценивал как «лучше умереть», но уходить в мир иной, не разобравшись во всём, отчаянно не хотелось. Тёплая ванна и что-то съедобное из холодильника (что именно – он не запомнил), отправленное в рот, взбодрили его до того уровня, что он даже смог наконец запустить шестерёнки своего воспалённого разума и начать анализировать. Структурированности в мыслях по-прежнему не хватало, поэтому он закрыл глаза, давая воображению нарисовать в голове знакомые образы-триггеры.       Желтоватый блонд, как у Брижит Бардо, светло-зелёные глаза, тёмные восходящие брови, цветочные духи – Изабелла… Он попытался ощутить хотя бы лёгкий отголосок боли и грусти, но не почувствовал ничего. Совсем. Это было странно.       - Напряги извилины, Эдди. Ну же. Это так просто. Ответ лежит на поверхности.       Какова вероятность встретить женщину, являющуюся внешне точной копией другой, некогда любимой и убитой? И какова вероятность, что эта самая женщина влюбится в тебя с первого взгляда, примет тебя всего и полностью и будет обладать всеми теми качествами, которые ты не нашёл в первой? Один к миллиону? Миллиарду? Поразительное совпадение. Невероятное. Невозможное.       - Браво-браво, - альтер эго звонко похлопал, вновь обращаясь к Эдварду. – А теперь подумай, кому и зачем было это нужно.       Правительство? Ку-клукс-клан? Масоны? Марсиане? Феминистки? Один вариант был абсурднее другого, хотя, учитывая техническую сложность исполнения данной операции, можно было бы подумать на вольных каменщиков и инопланетян, однако зачем первым и вторым это нужно - оставалось непонятным. Правительство, даже обладая нужными ресурсами, не стало бы тратить их на определённо не самых выдающихся преступников столетия, к тому же президентская гонка была в самом разгаре… Тайное правительство? Как вариант. Не мировое, конечно, сосредоточенное в конкретном городе, имеющее колоссальные власть и возможности и не желающее этой властью делиться. Пазл складывался, однако не имел изображения. Подозреваемый спалил все выбивающиеся ворсинки из шерстяного клубка своих интриг, не оставляя ни единой зацепки. Нигма, разумеется, доберётся правды. Пусть не сейчас и не сегодня.       Ясно было одно: Освальд Кобблпот был неудобен. Настолько, что потребовалось его убрать.       «Я – отсутствующее кольцо в сети кольчуги, величайшая страсть, пронизывающая всё существование и определяющая каждый поступок. Что я?»       Сердце было величайшей слабостью Освальда Кобблпота. А в самом его сердце после смерти матери был лишь один человек - Эдвард Нигма. А слабостью Эдварда Нигмы была Кристен Кринг. Да, избавиться от Освальда было несложно.       Смех сотрясает его тело. Как же глупо и гениально одновременно. Он был слеп, но теперь прозрел. Горечь предательства всё ещё остро отзывается в его груди, постепенно уступая угнетающему разочарованию, не имеющего отношения к тому, что он совершил. В ком он разочарован? В себе? В Освальде? Наверное, и то, и другое. Кобблпот был его путеводной звездой - яркой, слепящей, дразнящей. Разве звёзды падают в руки тем, кто на них заворожённо смотрит? Он видел Освальда в самых разных эмоциональных и физических состояниях, видел его раненым, почти умирающим, видел его слёзы и истерики, видел его триумфы и лёгкость, с которой тот вгонял нож в тела своих врагов или ненужных пособников. Но никогда в его глазах Освальд не выглядел слабым и уязвимым. До того самого момента, когда образ Пингвина, лично созданный Нигмой, не пошёл трещинами, высвобождая простого человека.       Загадочник с интересом наблюдает за метаморфозами сознания Эдварда. Ему совсем не нравится направление его мыслей.       - Получается, я был влюблён в Пингвина, а ты – в Освальда? – наконец спрашивает Эдвард.       Альтер эго тяжело вздыхает и устало проводит ладонью по лицу и поднимает голову, парализуя своим немигающим взглядом.       - Какой к чёрту Пингвин, Эдди? Нет никакого Пингвина! Это всё образ, фикция, как и твоя подружка. Есть только Освальд. Всё.       - Был, - поправляет его Эдвард.       Мужчина в кресле закатывает глаза и поджимает губы, но не отвечает. Это же надо быть таким слепым придурком…       - Но я не любил Освальда, - спустя минуту молчания произносит Нигма с уверенностью в голосе.       Загадочник смотрит на Эдварда, силясь понять, можно ли было так сильно удариться головой о бетон и не остались ли там на пирсе последние крохи мозга Эдварда Нигмы. Тяжёлый случай.       - Как знаешь, - лениво бросает он и резко поднимается, за секунду исчезая из поля видимости.       - Я не любил Освальда! Слышишь?! Не любил!!! – кричит ему вслед Эдвард.       Стены старинного особняка отзываются глухим эхо: «Не-любил-не-любил-любил-любил-убил-убил…»