Затмение

Тик. Так. Тик. Так. Альберих не может встать с кровати, ведь теперь он убийца дважды. Мягкая перьевая подушка слегка мокрая, отчего прикосновение к ней щеки создает некий дискомфорт. В комнате царила бы полная тишина, если бы не раздражающий тик настенных часов. Кейя сильнее укутывается в бежевое одеяло с замысловатым узором, Кажется он покупал его у торговца, владеющего скромной лавкой постельного белья в Ли Юэ, еще года три назад. Рука тянется к стоящей рядом с кроватью на полу бутылкой виски, Джек Дэниэлс вроде, хотя для бездумного тела, лежащего на кровати, это уже не играет никакой роли. Губы впиваются в стеклянное горлышко, жадно глотая содержимое, а глаза медленно закатываются от обжигающего горло наслаждения. Лишь после пяти секунд, отстраняясь, Альберих делает передышку. Спустя несколько мгновений мертвая хватка постепенно расслабляется, и бутылка с невероятным грохотом падает на пол вместе с ее содержимым; коньяк медленно растекается по деревянному полу, а луч, падающий прямо на осколки, образует небольшие пятна радуги на потолке. Тик. Так. Тик. Так. На правой руке с предельной осторожностью, что бы буквы выглядели донельзя ясно, вырисовывается новая надпись — «Убийца». По белоснежной коже, с просвечивающими голубыми венами, струится тонкими дорожками алая кровь. Что бы сказала Джинн, увидев своего подопечного в таком состоянии ? А что насчет милого лучика солнца — малышки Кли ? Наверное, на их лице отразилось бы нечто, близко схожее с презрением. Они бы долго стояли и смотрели на ужасающую картину, представшую пред ними, а затем спешно ретировались, не удосуживаясь бросить и пары слов. Может быть Джинн лишь нахмурилась и слегка покачала головой, всем видом демонстрирую свое разочарование, а затем переведя взгляд на девочку, на ее лице вновь засияла бы уставшая улыбка, и она мягко взяв малышку под руку, покинула эту сцену одного актера. Дышать становится труднее, когда сквозь слезы Альберих читает выведенные им же буквы вновь и вновь. Может это из-за того, что владелец квартиры уже сам не вспомнит, когда последний раз открывал окно, а может из-за удушающего приступа паники, кто знает. Тик. Так. Тик. Так. Если бы он поспешил, все могло бы сложиться по другому. Истина, причиняющая боль сильнее, чем худшие пытки злосчастных фатуи. Теперь страдает не сердце, душа всего лишь разрывается на ничтожные клочья, а ощущения такие, будто ее вырезают из Альбериха вражеским мечом, лезвие которого наверняка пропитано смертельным ядом. На столе мертвым грузом покоится кипа бумаг и поручений, и, если присмотреться, на некоторых из них можно разглядеть маленькие капли чего-то красного. К стене над рабочим местом иголкой приколот маленький клочок бумаги. На нем красуется судя по низкому росту ребенок и трое взрослых: одна женщина и двое мужчин. У одного из них черная повязка на правом глазу, которую еще носили пираты в недалеком прошлом, а другой облачен в зеленую униформу, имеющую некоторое сходство с официальной одеждой искателя приключений. У женщины же красивое светлое платье, обрамленное белыми кружевами по краям. У местных мастеров Кейя таких никогда не встречал, наверняка покупала в Фонтейне. Тик. Так. Тик. Так. — Да вы меня уже заебали, гребанные сволочи, катитесь к чертям! — В настенные часы летит глиняная ваза, подаренная Лизой еще на прошлый день рождения. Чувство вины усиливается, как только к Альбериху приходит осознание того, что именно он разбил. Теперь и ее осколки мертвым грузом лежат на мокром полу. Кейя не спешит прибираться; он приподнимается и устраивается в полусидящем положении на кровати. Ворот ночной рубашки кажется вот-вот и задушит его, но Альберих и не думает предпринимать хоть какие-то действия. Мысли, воспоминания, эмоции. Всё в один миг слилось в жуткую какофонию, а затем также резко пропало, оставив после себя лишь пустоту и пожирающее изнутри чувство вины. Она обволакивала собой все жизненно важные органы, медленно, постепенно, но судя по всему именно сейчас решила стиснуть свои оковы, перекрыв путь к светлому будущему. А был ли он когда-то ? Тик. Противные часы наконец-то заглохли, и теперь биение сердца и приглушенное дыхание слышались еще отчетливее. Наверное со стороны Кейя выглядел, как труп. На бледной фарфоровой коже теперь танцевали красные пятна от слез; глаза опухшие, больные; обкусанные донельзя губы, уже покрывшиеся корочкой; И руки: кровавое месиво — творение самого искусного мясника, до локтя в крови, липкие, омерзительные. Сквозь рубашку просвечиваются выпекающие ребра, вроде бы одно сломано, но это уже не имеет значение. Картина, открывающаяся при взгляде на Альбериха напоминала жуткий перфоманс больного эксгибициониста. Кажется в детстве Дилюк любил ездить на выставки картин и памятников. Он по долгу рассматривал их, пытался понять суть и глубокий замысел художника. Смотрел, пристально, долго, и видел. Читал, как открытые книги, а потом долго-долго рассказывал Кейе и Крепусу, но те лишь с добродушной улыбкой пожимали плечами, а юный наследник хмурился и бормотал под нос о том, какая у него непросвещенная семья. Понравилась бы Дилюку такая картина ? Немой вопрос вновь останется без ответа. Сквозь бежевые шторы уже начинают пробиваться утренние лучи осеннего солнца.