Затмение

— Кейя ? У Альбериха перехватило дыхание. Он замер. Больше не было слышно ни звона капель, ни чужих шагов. Кейе начало казаться, что лед мелкой паутинкой покрывает все поверхности, начиная от дальних уголков таверны, заканчивая стулом, на котором он сидел, медленно подкрадываясь к нему самому; от чего сердце забилось до ужаса быстро, а по телу пробежала толпа мурашек. Паника будто змея окутывала шею, давя на артерию. Сейчас. Бежать без оглядки, так быстро, как никогда, и ни за что не оборачиваться. Что бы мышцы болели от перенапряжения, а грудная клетка вздымалась в попытках набрать в легкие воздух. Но Кейя сидит, ведь сил бегать уже нет. Его жизнь, насквозь пропитанная тоской и сожалением уже не представляет никакой ценности. Все что осталось, пустая оболочка, склеенная из тысячи мелких осколков. Стул тихо поскрипывает, когда Альберих отворачивается обратно к барной стойке. На лакированном покрытии поблескивают размытые очертания. Смысла в сопротивлении сложившимся обстоятельствам нет абсолютно никакого. Кейя готов. Секунды тянутся медленно, до ужаса мерзко, и кажется его ноги уже покрылись коркой льда. Вроде должно быть холодно, но Альберих не чувствует ничего. Маленький хрупкий ангелочек, сидящий на правом плече, начал суетиться, пытаясь завязать петлю. Ему здесь уже делать нечего. — Кейя ? И снова этот голос с нотками чего-то родного. Он слышится приглушенно, будто говорящий находится в другой комнате. Альбериху уже плевать на этот голос, свою жизнь и почти на Дилюка, чья обжигающая до дрожи ладонь покоится на плече. Горячо. Лед почти достигший шеи стал медленно таять, не оставляя после себя и следа, будто его и не было вовсе. Расслоившаяся реальность начала неторопливо сливаться в единую картину. Сквозь мутную пелену Кейя уже может различить перед собой стеллаж с множеством каких-то склянок. Дышать стало чуточку легче. Чувства, будто давно потерянные, теперь представлялись донельзя непривычными. Отросшие со временем ногти впились в нежную кожу, оставляя после себя следы — полумесяцы. Боль. Единственное, что давало точную гарантию реальности — бесспорное подтверждение, что он еще жив. — Дыши. Не забывай дышать. Кейю ведёт, но ослушаться почему-то не может. Он дышит. Раз. Вздох. Выдох. Тьма, поглощавшая собой все пространство отступает, и в глаза резко ударяет приглушенный желтоватый свет люстры. Два. Вздох. Выдох. Голос. Знакомый. Кейя точно слышал его раньше, только где ? Воспоминания возвращаются, заполняя собой пробелы. Три. Вздох. Выдох. Голова неприятно кружится от гипероксии. Он в таверне ? Утрата. Боль. Работа. Сон. Алкоголь. Вино. Много. Провал. Утрата. Вина. Сон. Драка. Дождь. Вина. Вина. Вина. Вина. Вина. Пробелы заполнены, но лучше бы его голова оставалась пуста. Цикл, что кажется не закончится никогда, вновь принял ясные очертания. События повторяются. Капля, слетевшая с поредевших волос бесшумно ударяется об пол под пристальным взглядом синих глаз. Дилюк боится пошевелиться. Страх навредить, сделать хуже, усугубить и без того печальную ситуацию расползается по телу. Он ведь все знал. Знал, что Альберих не выходил на работу после случившегося; слышал разговор Магистра с Лизой, что сидели за соседним столиком в «Хорошем охотнике»; улавливал краем уха перешептывания сослуживцев, выпивающих после рабочего дня, когда он в очередной раз подменял Чарльза; и все равно ничего не сделал. А сейчас … Сейчас перед ним сидит пустая оболочка, в которой можно лишь мельком уловить очертания бывшего «брата» — человека, с которым он провел свои лучшие годы. Боль от потери давно притупилась, спрятавшись в глубоких недрах. На смену ей пришел гнев, а затем и обволакивающее чувство одиночества, будто он лишился какого-то жизненно важного органа. Дилюк не переживет смерть еще одного родного человека. — Кай… что с тобой ? Кейя слегка повернул затекшую шею, окинув прищуренным взглядом «незнакомца», в котором почти сразу узнал единственного родного человека. Последний же не спешит отдаляться, продолжая наблюдать за каждым действием Альбериха. Все лучше вглядываясь в уставшее лицо с размытым от дождя макияжем, Рангвидр проклинает всех, кто знаком с «братом». Кроет ,на чем свет стоит, Джинн, Лизу, гребанного Альбедо, рыцарей — тупоголовых бездарностей, и в первую очередь себя. За потоком мысленного наказания Дилюк едва успевает уловить хриплый кашель. — Я… виноват. Прости. Я не должен был … — Кейя резко прерывается, оставляя на языке терпкое «выжить». Оно неприятно жжется, пытаясь вырваться, вертится, но так и остается, не находя выхода. — Ты пытался убить себя ? Слова слетели с губ прежде, чем Рагнвиндр успел подумать. Он просто не в силах смотреть на человека, сидящего перед ним. — Да. Несколько раз. Тишина — липкая, грязная и совсем неправильная. У Дилюка ужасно трясутся руки, да и не только. Его всего трясет. Страшно, до безумия, да так, что хочется свернуться в комок и спрятаться под одеялом, совсем, как в детстве. Голова разрывается от непрекращающего шепота, что бесцеремонно пролез под корку. «Почти опоздал» — звучит на повторе, будто заевшая пластинка. Рагнвиндр аккуратно закидывает руку полулежащего на барной стойке тела на плечо, приподнимая со стула. Альберих смотрит растерянно; на поредевших ресницах застыли соленые бусины. Больше ждать нельзя. — Мы идем домой.