Проклятое наследие

      Город встретил их дождём и леденящим душу холодом.       Два месяца в пути к Москве не прошли даром для Лотара. Он совершенствовал русский язык сперва по заметкам матери, потом от родственника, графа Георгия Андреевича Кузнецова, которого они захватили из недавно отстроенного города Санкт-Петербурга. От него же прусский юноша узнал, что книги как таковые в Российской империи являются редкостью. Первые типографии появились лишь в последние годы, что делало русское государство в глазах наследника ещё более далёким, диким и бесперспективным.       — Я видел тебя маленьким пару раз, — рассказывал тем временем дядя Лотара. — Кажется, когда вы приезжали в Россию на похороны твоей бабушки. Но, когда Танечка написала мне снова…       — Вообще-то я никогда не выезжал за пределы Пруссии, — усмехнулся Лотар. Граф стал для него скучнейшим собеседником не только из-за языковых трудностей. Чаще всего они говорили о прошлом семьи Кузнецовых, но воспоминания дяди были настолько смутные и неправдоподобные, что совсем скоро Лотар понял — это не воспоминания, а выдумки немолодого уже человека, не удержавшего в узде свою страсть к алкоголю. К счастью, вкусовые предпочтения Лотара значительно отличались от дядиного, так что совместные выпивки им не светили.       Юноша не смотрел в окно экипажа. Он знал, что успеет наглядеться на улицы бывшей русской столицы, но не хотел привыкать к видам этого города. Когда долгий путь подошёл к концу, Лотар воочию убедился в местной отвратительной сентябрьской погоде. Кусочки мокрого снега смешались в дожде, и он узнал новое значение русского слова «град». Но надежда окончательно потеряла его на подступах к дому. Жилище графа Кузнецова настолько старое, что видело столетнее возвышение московского княжества. Сырое и обветшавшее, больше напоминавшее деревенский дом, каким-то образом оказавшееся на границах богатого города.       — Будь как дома, племянник, — улыбнулся дядя и отправился за вещами. Из другого экипажа вышел Вильгельм. Неразговорчивый, со страшными шрамами на лице мужчина, до безумия преданный семье Эйдельман, от теневого присутствия которого Лотар злился ещё сильнее. У любимого стражника отца наверняка был приказ не позволять наследнику разного рода вольностей и, конечно, посылать отчёты и новости лично главе семьи. Отец хотел убедиться, что старший сын будет заниматься учёбой, строительством карьеры и внутренним ростом. Однако первым, о чём подумал Лотар, ступая на чужую землю — это то, как он будет избавляться от ненужных глаз и ушей.       Комната Лотара находилась на чердаке, и град, бушующий за стенами, не давал покоя и здесь, громко стукая по крыше. Тот же вид сверху, но улицы безобразно грязные, неухоженные люди, косо поглядывающие на остальных. Нет очарования родных краёв, одни деревянные халупы, никакой эстетики. В руках он держал перо, перед глазами — пергамент. Стоит ли писать письмо матери, когда рана не успела зажить? «Она бросила меня, оставила на растерзание отцу и его планам». А младший братик? Дэн ведь давно научился читать, ещё в четыре года, наверняка ему будет интересно, какие бывают виды за пределами Кёнигсберга.       Лотар глубоко вздохнул и отложил письменные принадлежности. Нет, слишком мало времени прошло с их последней встречи. Он вернётся в ближайшее время, родным не придётся долго тосковать по покинувшему родные края…       Неожиданно дверь на чердак распахнулась — в комнату ворвалась среднего возраста женщина, в красивом домашнем платье с узорчатой парчой, говорившее о статусе дворянки. Но напыщенность в глазах, с которой она посмотрела на гостя, была явно не дворянская.       — Учти, тратиться на лишний рот я долго не собираюсь, — впрочем, женщина не нуждалась в представлении, Лотар сразу узнал в ней жену графа, Евгению Анатольевну. Всю дорогу Георгий рассказывал, как устал от любимой жёнушки, что имей он возможность, отправил бы её в свободное плавание, да только жаль — двадцать лет в браке, бежать поздно да некуда. — Денег у нас немного, спасибо Гоше. Я прочитала письмо Тани трижды, если не четырежды, и она обещала незаметно от мужа присылать лично тебе хоть что-то. Первое время мы поможем, так и быть — но чтоб к концу года нашёл, откуда деньги доставать.       — Я приехал сюда учиться, — ответил Лотар. — Вряд ли у меня будет время ходить на заработки.       — Учиться! Боже мой, — рассмеялась Евгения Анатольевна. — Здесь тебя жизнь всему научит. Ладно, хватит в бумагу таращиться, пойдём вниз. Дорога была долгая, знаю — накормим вас, наших дорогих прусских родственников.

***

      За внутренним помещением дома следила всего одна служанка, Маша, которая и готовить умела, и порядок навести могла, и что самое главное — могла делать и то, и другое одновременно. Несмотря на свой непростой характер, Евгения Анатольевна всегда помогала ей в работе. И лишь глава семьи, граф Георгий Кузнецов, чаще всего пропадал за пределами дома, но не ради дворянских дел. Никто толком не знал, где он прозябает, однако деньги в его карманах к вечеру пропадали как по щелчку пальцев. Лотар решил старательно избегать родственников, обращаться к кому-то из вынужденных соседей в случае крайней нужды.       «Полные противоположности, — подумал прусский юноша. — Наверное, отец хотел, чтобы я увидел себя со стороны. Заметил собственные пороки и стал выше их… А может он понятия не имел, кого я здесь встречу».       Мама говорила, что окончательно перестала поддерживать отношения с роднёй после смерти бабушки, ведь не осталось людей, ради которых стоит возвращаться в Москву, когда появился новый любимый дом. Лотар тогда был совсем маленьким, но сейчас он быстро догадался, почему она приняла такое решила.       Усадьба Кузнецовых располагалась недалеко от городской провинции, именуемой здесь как Лефортова слобода, где каждый день велось неустанное строительство. Некогда здесь была образованна область «немцев», то есть, приезжих, не говорящих по-русски, сегодня же на территории проживают аристократы не только иностранного происхождения. Лотар проходил мимо и с белой завистью смотрел на роскошные дворцы и опрятные улочки для дворян и царских покровителей. Дома, что непривычно ярко и богато выглядели на фоне деревянных хором и старых церквушек на краю улиц…       Всё это и многое другое о новом месте жительства Лотар узнал и увидел в первые дни обучения в Славяно-Греко-Латинской Академии, располагающейся как раз после Лефортово.       Академия имела выделяющийся религиозный характер, ведь кроме философии, грамматики, латыни и других классических наук студенты приходили на уроки богословия. Утренняя молитва на русском языке на православный манер — традиция, но раздражённый Лотар только делал вид, что молится. Происходило действие в двухэтажном здании из белого камня с золотыми куполами, похожих в городе было много, но здание Академии в своём виде закрепило статус уникального собора для верующих. Внутри он украшен свежими фресками и росписью с изображениями разных событий из истории — принятие христианства на Руси, раскол церкви, старообрядчество… «Не моя культура, не моя история, не моё место», — думал Лотар, выросший на лютеранских традициях. Ему здесь не нравилось. Ни нравилась не только чересчур религиозная обстановка в учебном заведении, сложность в осваивании предметов на чужом языке…       Он просто хотел домой.       — Ну, как дела в Академии? — спросила Евгения Анатольевна во время завтрака. Несмотря на восклицания о «лишнем рте», женщина окружала юношу заботой насколько могла. Завтракали они лёгкой похлёбкой с хлебом, и Лотар зачерпывал ложку снова и снова, не в силах заставить себя попробовать блюдо на вкус. — Кормят хоть?       — Также, как у вас, — вздохнул Лотар, — хлебом и солью.       Впервые за долгое время он столкнулся с тем, что не справляется, и более того — рядом не было людей, с которыми можно поделиться болью и переживаниями. Все остались там, на родине. И пусть учителя снисходительно относились к ошибкам прусского наследника, быть на вторых ролях — совсем не то, чего хотел добиться Лотар через тернии и неудачи.       — Всяко лучше, чем ничего, — Евгения сидела напротив и поедала стряпню с завидным аппетитом. — Зато русский у тебя намного лучше, чем в первые дни. Глядишь, через месяц, два акцент будет едва распознать. Но, если хочешь, я могу помочь…       — Спасибо, я пойду, — Лотар встал из-за стола, так и не попробовав ни ложки. Взяв с собой необходимые принадлежности, он поспешил в сторону Академии. Он был бы рад прогулять, плевать, что сегодня урок философии — единственные лекции, которые он посещал с удовольствием. Но наживать себе проблем неразумно, когда карманы плачут по деньгам, а живот по вкусной, свежей еде.       По пути в училище Лотар загляделся на один из дворцов в Лефортово — красный кирпич с белыми вставками, фасад с величественными колоннами и необычные скульптуры змей во дворе не оставили его равнодушным. Даже осевший на поверхностях снег не испортил ощущения величия, вдохновлённое этим зданием, произведением искусства, явно не русского архитектора. Юноша поёжился, выдохнул клубок пара в сторону красного особняка. Зимы здесь суровее, чем он ожидал, и каждый выход на улицу вскоре стал пробежкой до источника тепла. Вот и сейчас он ускорился на пути к Академии, не задумываясь о владельце роскошного жилища. Забежав внутрь собора-училища, Лотар ненадолго остановился согреть замерзишие без перчаток пальцы… как вдруг получил резкий толчок в спину с силой, что свалила его на пол. Столь редкий и от того драгоценнейший пергамент разлетелся по полу словно мусор, эхо от двух неожиданно столкнувшихся людей пробежалось сквозь коридор со стеклянными окнами.       — Можно поаккуратнее! — вырвалось у Лотара на прусском языке, но, когда он поднял глаза на источник своего гнева, остальные слова застряли в горле. На него смотрела девушка в дорогом меховом пальто и шапке, из которой выглядывали прилизанные чёрные локоны.       — Простите, я не хотела, — пухлые щёки девушки покраснели не то от мороза за дверью, не то от стеснения. Её маленькие карие глазки забегали по полу, где раскиданы студенческие предметы, она неловко потянулась за одним свертком. Лотар поднялся во весь рост, не прекращая рассматривать девушку. «Красивая», — подумал он, но тут же стряхнул мысль из головы, как только что пыль с одежды.       — Прощаю, — сказал он и протянул руку девушке. Она захлопала глазами, не ждавшая помощи от того, кого минуту назад снесла с ног. — Ну, не бойся, не кусаюсь.       Недолго сомневаясь, девушка взялась за протянутую ладонь. Поднимаясь, она едва удержала равновесие, пришлось Лотару обнять девушку, чтобы не позволить ей свалиться снова.       — Извините, пожалуйста! — вырвалась она из чужих рук. Лотар усмехнулся от нахлынувшей ностальгии по прошлому, где тепло женского тела согревало юношу чаще, чем стены родного поместья в Кёнигсберге. После чего юноша взялся за разбросанные на полу предметы. До сегодняшнего дня прусский юноша не знал, что прекрасному полу нашлось место в высшем учебном заведении.       — Как тебя зовут? — спросил он.       — Марта. Спасибо… спасибо, что помогли с вещами. И простите ещё раз, что сбила…       — Главное, что мы не поранились. Я Лотар Эйдельман, прибыл из Пруссии месяц назад.       — Из Пруссии? Здорово! Я никого не встречала людей оттуда. Правду говорят, что в Пруссии не знают, что такое снег?       — Знают, ещё как знают. Но не знают, что снег… может выпадать в таком количестве.       Марта хихикнула, Лотар тоже не удержался от весёлой улыбки. Не находя идей для поддержания разговора, студенты стояли посреди коридора в неловком молчании, смотря куда угодно, кроме как друг на друга.       — Я должна идти, — прервала молчание Марта, — наверное, опаздываю, как бы мой наставник потом ни выслушивал упрёки от преподавателя. Если ты учишься здесь, то может… мы потом встретимся? На общем уроке, например.       — Очень надеюсь, что этим уроком будет философия.       — О, я очень люблю философию! Однажды мне доводилось читать трактат из Древней Греции…       — Кто-то говорил об опозданиях, — снова улыбнулся Лотар. Девушка приложила ладонь к губам, огляделась, будто опасалась быть замеченной другими студентами.       — Точно, мне пора. Увидимся, Лотар из Пруссии!       Она исчезла из коридора так же быстро, как появилась там. Шагая к кабинету, Лотар не мог опустить уголки губ. И дело не в философии или женском очаровании… Кажется, эта девушка стала первым человеком в Академии, с которым он искренне хотел практиковать свой русский.

***

      Из окна комнаты на чердаке Лотар наблюдал за завораживающими движениями снежинок. Снежные фигурки падают с небес, чтобы слиться с белым покрывалом на земле — или растаять под шагом грязных сапог человека. Такие быстрые, что невозможно рассмотреть их истинную форму, крошечные для человеческого глаза… Их танец снова и снова навеивал тоску по родным краям, по словам матери о привязанности к родной стране, которую она оставила ради огромной любви к мужу. В руке Лотар держал перо, на столе — пергамент, но время неумолимо шло, а он не придумал слова для первого письма, адресованного домой.       «Мама, вы обрадуетесь тому, что я нашёл себе друзей — то есть, подругу», — написал он, но тут же перечеркнул строку. Правда, Лотар хотел рассказать о Марте, о единственном человеке, благодаря которому скучная учёба в Академии перестала таковой быть. Удивительным образом она сумела породить интерес к истории и культуре чужого народа. Когда Лотар узнавал о совместных с группой Марты лекциях, он с увлечением пересекал непроходимые из-за сугробов дороги, приходил в кабинет первым, не желая пропустить драгоценные минуты рядом с подругой.       Однажды она позвала Лотара прогуляться по Красной площади. До переноса столицы в Санкт-Петербург это было место, где новости разлетались охотнее горячих пирожков. Теперь же здесь собиралась публика, чтобы посмотреть на театр с его уморительными комедиями. Но Вильгельм, любимый стражник отца, остановил прусского наследника на выходе из дома.       — Какого лешего мне нельзя ходить куда-то, кроме Академии? — ворчал Лотар, пытаясь дотянуться до ручки двери.       — Пока нельзя, — ответил Вильгельм, своей массивной двухметровой тушей перегораживая выход. — Чёткий приказ. Пока не сданы экзамены.       — Да понял я, понял! Отец хочет, чтобы я чувствовал себя в этой лачужке, как в темнице. Здесь, между прочим, холодно, как в тюрьме!       Но Вильгельм был равнодушен к восклицаниям юноши, молчаливая и непоколебимая скала. Лотар снова сел за письменный стол на чердаке, предварительно согрев пальцы в клубке пара изо рта, снова начал писать…       — Знаешь, мой наставник ничем не отличается, — призналась Марта после того, как Лотар рассказал ей про телохранителя отца, ставшим его личным тюремщиком. — Он не разрешает ходить куда-то без его ведома… не думала, что скажу это, но побыстрее бы экзамены настали. Может, тогда нашей общей наградой будет пара часов свободы от лекций и тюремных стен дома?       — А кто твой наставник? Ты столько говоришь о нём, наверное, значимая личность, богатый дворянин?       — О, скоро сам узнаешь, — девушка улыбнулась, польщённая любопытством друга. — Наставник обещал прийти на один из уроков философии. Надеюсь, у меня получилось заинтриговать тебя?       — Я бы всё равно пришёл послушать, — ответил Лотар, — ведь ты, дорожишь им, как близким человеком?       Неожиданно Марта смутилась, опустив глаза в пол.       — Приходи на его урок, — сказала она полушёпотом, — обещаю, ты не пожалеешь.

***

      Деньги закончились к концу года.       Зато благодаря помощи Марты с уроками и изучением русского языка, Лотар добился уважения в глазах преподавателей и начал получать оценки выше «удовлетворительного». Будто снова оказался в детстве, когда погоня за новыми знаниями и покорение вершин было любимым развлечением юного Эйдельмана. Они подолгу задерживались в Академии, чтобы повторить сложные темы — и просто пообщаться, как два подростка, наконец-то покинувшие решётки родительского контроля.       Вильгельм, разумеется, не знал, почему на самом деле Лотар задерживался в учебном заведении. Однако, взглянув на успеваемость подопечного, избавился от подозрений и поделился небольшой суммой, присланной от матери. А также позволил взглянуть на первое письмо из казавшейся такой далёкой Пруссии.       «Почему же мы не получаем от тебя вестей?» — спрашивала мама в душевных строках, где рассказывала об успехах младшего брата, об отце, завершившего очередные дипломатические переговоры. Лотар вдыхал запах свежего пергамента, желая воспроизвести в памяти картину — как сидит мать за письменным столом и под диктовку Дэна взмахом пера говорит о самом важном, что случилось за месяцы после их прощания…       Но юноша не успел написать долгожданный ответ. Сегодня — тот самый урок философии, который он обещал посетить.       По пути Лотар снова загляделся на особняк из красного кирпича. Молодой человек видел его шесть дней в неделю и каждый раз по-новому восхищался его уникальной красотой и реалистичными скульптурами… Но внезапно его пронзило странное чувство. Чувство, словно чужие глаза касались ниточек кофты, незнакомые пальцы трогали за части лица. И, когда он понял, что нечто жуткое и необъяснимое смотрит на него со стороны особняка, Лотар потерял равновесие.       Именно этот участок дорожки не был засыпан песком, покрытый корочкой льда. Боль пронзила колено, но рядом не было тех, кто мог бы заметить это неловкое падение на ровном месте. И хорошо, потому что Лотар через секунду уверенно встал и, не подавая слабости, продолжил путь. Когда юноша забежал в кабинет, студенты сидели за партами, а учитель в центре помещения оборвал свою речь из-за непредвиденного шума.       — Прощу прощения за опоздание, — Лотар поклонился настолько низко, насколько позволяла боль в ноге. Этот кроткий жест должен спасти его от битья розгами на глазах у других учеников, всё-таки, негоже опаздывать в столь важный день. Однако преподаватель, епископ Феофан, лишь мимолётно улыбнулся в ответ, после чего опустил тяжёлую ладонь на плечо опоздавшего студента.       — По́лно, Лотар. Я только познакомил остальных студентов с нашим гостем, он же один из главных покровителей Академии, признанный зарубежный педагог, имеющий за спиной множество философских трудов. Я искренне признателен вам, господин, за повышенное внимание к нашему учебному курсу…       — У тебя кровь, Лотар?       Наконец, Лотар осмелился поднять взгляд. Рядом с епископом стоял мужчина невысокого роста, но с внешностью, какой он никогда не видел даже дома, в Кёнигсберге. Волосы его отливали ярким красным, будто драгоценный рубин на солнечном свете — самые длинные локоны были частью чёлки, что закрывала левый глаз, в то время как правый обладал необычным фиолетовым цветом и осматривал юношу в том месте, где колено гудело от боли.       — Да, я… упал, — Лотар едва ли не потерял дар речи, рассмотрев гостя как следует. Узкая форма глаз придавала ему отчётливые черты лисицы, вышедшей на охоту, мужчина несдержанно облизнул тонкие розовые губы. В роскошном бордовом кафтане он напоминал изящную скульптуру итальянских творцов, случайно оказавшейся посреди бедного района.       — Сходи в больничное крыло, мальчишка, — левой рукой он стукнул тростью из такого же красного дерева, как его волосы. — Моего явления ждали месяцами, но мы подождём одного тебя, вы правильно поняли. Ну?       — Уже иду, господин.       До больничного крыла на втором этаже Лотар шёл, изрядно прихрамывая. Врачеватель обмотал ему ногу тканевым батистом — и когда алый цвет крови окончательно спрятался за повязочной тканью, дверь резко отворилась, и в комнату вошёл господин с рубиновыми волосами.       — Я подумал, тебе она будет нужнее, — и мужчина протянул прусскому юноше трость из красного дерева. Невозможная боль в колене убедила его принять предмет с выражением огромной благодарности.       Хотя больничное крыло они покидали вдвоём, Лотар не мог избавиться от навязчивого желания отстраниться от неожиданного помощника. Трость облегчила прохождение коридоров, но лестница стала серьёзным испытанием, с чем всё же ему помог мужчина с красными волосами.       — Так ты тот самый Лотар Эйдельман? Я наслышан о тебе, — заговорил господин, когда до кабинета осталась пара шагов. Отсутствие трости совсем не мешала его лёгкой походке. — Говорят, ты всю юность провёл в Пруссии, прежде чем твой небезызвестный отец…       — Я рад, что вошёл в историю, — язвительно оборвал Лотар, не желая снова выслушивать о проделках родственника. Даже здесь, в тысячах километрах от дома, его заталкивают под тень отца. — Но, боюсь, о вас мне ничего неизвестно, кроме того, что сказал учитель Феофан.       — Действительно, акт невежливости с моей стороны. Коллеги часто кличали меня как Хитрейшего, иногда — Интригана. Но я предпочитаю называться по имени. Адриан, будем знакомы. Надеюсь, моя лекция по философии тебе понравится.       На его лице появилась улыбка, очаровательная и одновременно жуткая настолько, что живот скрутило от тошноты. Выбора не было — вместе они зашли в класс, где Лотар заметил Марту и сел рядом. И лишь улеглась последняя пылинка в классе, Адриан заговорил.       — Дорогие слушатели! Сегодня мы не будем обращаться к древнему Платону, повидавшему всякое Данте Алигьери или моему любимому чудаковатому Джордано Бруно. Сегодня мы поговорим о нечто… другом, но не менее важном. Вот вы, студенты, что знаете о понятии «гуманности»? — голос его, не лишённый акцента непонятного происхождения, нежный и мурчащий. Словно обращался к любопытным детишкам, хотя сам, судя по бледноватой гладкой коже, был намного моложе тридцатипятилетнего епископа. — Хорошо помнящие латынь переведут это слово как «человечность», но что именно подразумевается под человечностью?       Гул ответов сотрясал класс, Адриан внимал каждому — при нём человечность превращалась в свод правил для жизни людей, внутренние ценности, способность понимать других членов общества, стремление к благу…       — Чувственное начало, умение сопереживать, — высказалась Марта. Адриан кивнул, веля епископу Феофану записать суждение девушки на бумагу.       Много накопилось интересных мнений, Адриан остался доволен получившимся списком. Затем он приложил палец к губам, призывая недолго подумать в тишине.       — Ваши рассуждения похвальны и разумны, — вскоре произнёс Адриан. — И я скажу вам честно — все они верны, ибо так задумано в философии плюрализма. Но задумайтесь, если человечность — производное от слова «человек», на каких языках мы бы не разговаривали, дозволено ли сказать, что человечность — praerogativa* людей?       — У животных нет прав, но они могут понимать друг друга, стремиться к благу, развитию рода, — сказал один из студентов.       — Ты утверждаешь, что собака, бегающая за своим хвостом во дворе Академии, обладает человечностью?       — Нет, наверное… у нас эмоции и чувства, как бы это сказать… совершенны?       — А если однажды ты встретишь существо, выглядевшее в точности как человек, но поступающий не так, как поступает обычный человек? Может, твой сосед, приличный с виду мужик, ворует деньги и лжёт окружающим, что его совесть перед Богом кристально чиста?       — У человечности есть разные степени и много сторон, — предположил Лотар, и Адриан снова кивнул, записывая высказывание. — То есть, у каждого человека есть жизненные границы и правила, которые могут отличаться от границ и принципов других. Он волен не проговаривать их вслух, но поступки твердят не тише. Если говорить о человечности как о желании блага, то для крепостного благом будет свобода, а для его помещика — больше денег и урожая с крестьянина.       — И что же человеку напомнит о его человечности?       — Чувства любви, сострадания… боли.       Адриан растянулся в лучезарной улыбке. Взгляд его единственного видимого глаза направлен на Лотара — изучающий, одобряющий… заинтересованный? Юноша вдруг уловил приближение горячих дебатов, в которых не мог позволить себе проиграть, и продолжил:       — В первую очередь чувства делают нас людьми. Поступки, слова определяются чувствами. Человек сочувствует бездомной собаке, что рыщет по улицам в поисках крошек еды, думает о том, можно ли простить обнищавшего вора, неважно, воровал тот из жадности или дабы прокормить семью.       — А разум? Когда стоит выбор между казнью виновного в убийстве — неужели рассудок молчит, когда в игру вступает чувство милосердия?       — Убить человека, значит, идти против божественного замысла, взять на душу тяжёлый грех. Но я не судья, чтобы выносить приговор.       — А если он убил твоего близкого, смог бы ты сказать то же самое? Или, ослеплённый гневом и несправедливостью, ты станешь орудием божественного возмездия, обрекая убийцу — на смерть?       Лотар вздрогнул, вспомнив о младшем брате, десятилетнем мальчишке, не повидавшем жизнь за пределами Прусского королевства.       — Я не знаю, господин Адриан. В разговоре о человечности есть много подводных камней, требующих отдельной беседы…       — Знакомо ли тебе понятие морали, мальчишка? — но Адриан не собирался ставить точку в противостоянии мнений. — Мораль — неотъемлемая часть человечности, она определяет её степень. Но ты был прав, когда сказал, что любой человек, ступающий по земле, имеет свои представления о морали. Потому осудить способен каждый, но убить — зависит от того, насколько ты считаешь себя человеком на самом деле.       — Прошу прощения, урок подходит к концу, — обеспокоенно заметил Феофан, сворачивая лист бумаги.       — Нет! Последний вопрос, дорогие студенты. Если все в этом помещении читавшие Библию и познавшие чудеса науки считают себя людьми, при чём, не какими-то там, а человечными! Скажите мне, что с вами станет, когда вы лишитесь ограничений морали, забудете о чувстве милосердия? Оборвётся ли тонкая связь с тем, что делает вас людьми?       Затем Адриан внимательно осмотрел публику — но класс молчал, либо понадеявшись на божественную защиту, либо боялись высказываться против неё при епископе. Феофан же застыл, как вкопанный, смотря на невидимую точку перед собой.       — Надеюсь, когда я вернусь для продолжения лекции, вы, дорогие студенты, дадите мне достойный ответ. И не только вы, — неожиданная строгость, с которой Адриан посмотрел на учителя философии, поразила Лотара. Епископ — важная фигура в Академии, а Адриан этим жестом будто бросал тому вызов. После чего гость вышел из кабинета, позабыв про слова прощания согласно этикету.       — Господин Адриан! — Лотар поднялся вслед за ним и едва не упал от пронзившей ногу острой боли. От неудачного падения его спасла трость из красного дерева…