Перегоревшие

«Мой дорогой Оминис, Прости, что так долго не писала. Честно говоря, я была немного расстроена тем, что ты не пришел на нашу встречу. Хочется слегка пожурить тебя: мог ведь предупредить! Но, будь спокоен, мой друг, я не в обиде. Жаль лишь, что мне не удалось лично рассказать тебе главную новость. Я выхожу замуж! Знаю, ты, наверное, не поверишь мне вот так сразу. Неудивительно. Я и сама до конца не верю. Но это правда. К сожалению, не могу познакомить тебя с Дереком, мы оба сейчас увязли в свадебных заботах. Поэтому представлю вас друг другу уже на нашей небольшой церемонии. Приглашение прилагаю. На сей раз, ты просто обязан прийти! Или я больше никогда не буду с тобой разговаривать (шучу, разумеется, но все-таки приходи, пожалуйста). Я бесконечно счастлива, Оминис. С любовью, Твоя Анна».

Скомканный пергаментный лист одиноко брошен на стол. Рядом небольшое, украшенное цветочным рисунком, приглашение отвратительного персикового оттенка с тем же ровным мелким почерком, что и в письме. В полумраке комнаты, не находя себе места, мечется мрачная фигура. Безвольная попытка сохранить душевное равновесие вынуждает цепляться трясущимися от волнения пальцами за спинку ближайшего кресла, дыхание шумное, сбивчивое. Тошнотворная боль, усиливающаяся по мере того, как крепнет осознание факта произошедшего, пронзила его рассудок. Оминис коротким жестом запустил руку в волосы и с силой сжал их, закрывая глаза от отчаяния. Он понимал, что Анна не принадлежит ему. Понимал, что при всей их безоговорочной близости, они никогда не были вместе в романтическом плане. Он даже никогда не пытался добиться ее. Но Оминис был уверен, что связь между ними сильна и велика настолько, что она… «Останется навсегда одна?» — с гаденькой усмешкой подсказал голос, раздающийся из глубины подсознания. Неконтролируемая ревность медленно, с садистским наслаждением вгоняла металлическое холодное лезвие под ребра. Оминис начинал злиться. На себя. Разумеется, на себя. Он не мог испытывать негативные эмоции в отношении Анны, она была перед ним чиста. Даже сейчас, когда неосознанно причинила ему такую боль. С тихим протяжным скрипом раскрылась входная дверь. Кто-то нагло, без стука и приглашения ворвался в его безнадежную тоску. — Что случилось? — мягко прозвучал тревожный голос, женский силуэт настойчиво приблизился к столу. Оминис знал, что это Элис еще до того, как она что-либо сказала. Но звук ее голоса все же выбил мужчину из колеи. Он был не готов. Только не сейчас. — Оставь меня, — прошептал он, стремительно отворачиваясь. — Нет. — Что? — Оминис был искренне поражен. Неожиданный отказ в блаженном и необходимом одиночестве еще больше обескуражил его. — Несколько часов назад ты посоветовал мне перестать убегать, — спокойно объяснила девушка, уверенно приближаясь к нему. — А теперь сам пытаешься это сделать. Ты непоследователен, но… — она вкрадчиво улыбнулась и остановилась около стола. — Но это не остановит меня. Я хочу помочь. — Элис, это невозможно, — Оминис сделал глубокий вдох. В ее намерениях читалась приятная, даже лестная искренность, что необъяснимым образом действовало на него успокаивающе. Желание остаться одному вдруг показалось странным, почти абсурдным. Ревность и печаль все еще бурлили внутри, но нежный знакомый голос, яркий аромат и физически ощутимое тепло, что исходило от ее тела, постепенно смиряли негативные чувства. — Прочти, — произнес он, жестом указав на письмо. Шуршание пергамента гулко отдалось где-то в сердце. Несколько минут Элис молчала. В это время Оминис пытался отогнать навязчиво зазвеневший в мозге вопрос: почему он доверяет ей что-то столь важное и личное, если сутки назад не был готов доверить даже такую мелочь как вход в крипту? Могла ли одна ночь сблизить их настолько сильно, или они, на самом деле, всегда были близки, и оба лишь перестали упрямо этому противиться? — Мне очень жаль. Я знаю, она была дорога тебе, — тихо прокомментировала Элис, вырывая мужчину из плотных объятий противоречивых мыслей. — Она все еще дорога мне, — Оминис по-прежнему не верил, что обсуждает это с ней. Происходящее было похоже на нервное наваждение. — Просто мне… — Больно? Я понимаю. — Нет, Элис, не больно. Я рад за нее. Очень рад. Это прекрасно, что она нашла родного человека, — судорожно забормотал мужчина, стараясь подавить свои истинные эмоции и обмануть скорее самого себя, чем свою собеседницу. — Не запрещай себе чувствовать что-либо, Оминис. Ты имеешь право не быть в восторге от этой новости, — Элис была уже непозволительно близко. Мягким, но уверенным движением она разрушала выставленную Оминисом границу, ловко пробиралась в его пространство, разделяя его страдания. — Я правда понимаю тебя. Неприятно видеть, как небезразличный тебе человек сближается с кем-то другим. — Ты о Себастьяне? — выражение светлой печали застыло на его лице, глаза закрыты, непослушная прядь светлых волос выбилась из педантичной укладки. Он постарался не делать лишних вдохов, чтобы пьянящий аромат бергамота и лаванды не туманил и без того разгоряченную голову. — Нет, — прошептала Элис и ласково коснулась его лица, она провела тонкими теплыми пальцами по его щеке и осторожно заправила прядь ему за ухо, как бы ненароком дотронувшись до мочки. Оминис громко выдохнул. Но она не убрала руки. Коротким импульсом вспыхнуло мягкое голубоватое свечение. Профессор Мракс ощутил уже знакомое ласковое покалывание во всем теле. Он медленно открыл глаза, особо не надеясь на то, что желанное предчувствие не обмануло его. Он уже испытывал это. Вместо привычной абсолютной темноты его взору открылись расплывчатые разноцветные пятна, постепенно собирающиеся в цельные образы. Мутные обделенные освещением очертания предметов в кабинете, едва различимая дверь, ведущая в личные покои, и девушка, выжидающе застывшая перед ним. Ее изящная рука все еще касалась его внезапно вспыхнувшей щеки, лучи рассветного солнца красиво освещали белоснежную кожу, алые губы томно приоткрыты, а в глазах, внимательно наблюдающих за ним из под слегка опущенных ресниц, блестит что-то неведомое, но пленительно прекрасное. Видение пропало так же быстро, как появилось. Оминис, неосознанно желая схватиться за этот образ, удержать и сохранить его еще хотя бы мгновение, рваным движением дернул рукой. Миг прозрения, дарованный ему намеренно или случайно, еще больше затуманил его разум. Судорожные мысли быстрым вихрем пронеслись в сознании. — Элис… — прошептал он, отчаянно желая, чтобы его иллюзорный мираж вернулся, цепляясь за звучание ее имени, как за последний оплот реальности. Она казалась сейчас самым эфемерным, что было в мире, и вместе с тем, самым настоящим. — Да? — девушка приподняла голову, чтобы их носы почти соприкасались. Его чарующая близость и приятная прохлада, исходящая от его тела, сводили с ума, захватывали в свой сладкий таинственный плен, вынуждая действовать неразумно и неосмотрительно. — Я снова видел тебя. На секунду. — Правда? — Элис очаровательно улыбнулась, переходя на шелковый трепетный тон. Оминис не отдалялся от нее, и это будоражило еще сильнее. — Как это работает? — прошептал он, тоже чуть поддаваясь ей навстречу. — Я не знаю, — пальцы игриво скользнули с рдеющей щеки на небольшой участок обнаженной кожи шеи – желанное дивное полотно между линией челюсти и плотно застегнутым воротом рубашки. — Ты сможешь это повторить? Она подобралась слишком близко к манящей озерной глади и была слишком неосторожна. Казавшаяся спокойной и притягательной черная вода, резко встрепенулась, окатив наивного наблюдателя ледяными брызгами, чтобы напомнить о его незавидном положении. Элис разочарованно отстранилась. Вспышка обиды обожгла ей кожу. Она посмотрела на Мракса с вызовом. — Зачем? — Я о многом прошу, понимаю, — принялся объясняться Оминис, уловивший столь резкие изменения в поведении собеседницы. Он сам не понимал, зачем прервал то, что происходило. И почему обратился к ней с этим. — Но я очень хотел бы увидеть… — он осекся, по какой-то причине не желая произносить имя Анны. — Хорошо, — резко выпалила Элис. Ей двигало стремление как можно скорее превозмочь возникшую неловкость. И уйти. В очередной раз уйти. Если он этого хочет, она постарается дать ему желаемое. Действие без надежды на успех. — Правда? — Оминис, напротив, очень оживился. Он упрямо пытался игнорировать внезапно возникшее чувство вины. Понимание того, что своим вопросом он ранит ее, оказалось слабее неконтролируемого возбуждения, возникшего от осознания возможности воплощения неожиданно посетившей его страстной мысли. — Я безмерно благодарен тебе. Безмерно. — Не стоит. Я не уверена, что получится. Просто обещаю попробовать. Раз это так важно для тебя… Несколько минут она безмолвно смотрела в ближайшее окно. Ее мысли отчаянно путались, мешая сосредоточиться. — Что ж, — пытаясь изобразить типичную беззаботность и веселость, Элис наигранно улыбнулась и дружелюбно коснулась его плеча. Натянуть маску и забыть обо всем сейчас безопаснее. — В таком случае, сообщи мне дату и время заранее. Я найду подходящее место, и мы проведем ритуал, — она быстро направилась к входной двери, намереваясь как можно скорее покинуть комнату, в которой все еще хранилась эссенция ее нереализованного жгучего желания. — Мне пора. Бессонные ночи больше, к счастью, не в моей компетенции. Она уже стремительно схватилась за ручку двери, когда Оминис, обуреваемый ставшими уже невыносимыми противоречиями, окликнул ее: — Постой! — он торопливо приблизился к ней и быстро произнес, выждав лишнее мгновение, чтобы не дать себе возможности отступить. — Могу я надеяться, что ты пойдешь со мной? — Оминис… — на лице Элис Лавеллан застыла невеселая улыбка, она посмотрела на него со смесью тяжелой печали и жалости, направленной, скорее, на саму себя. — Ты этого не хочешь. В тебе, я полагаю, говорят ревность и вина за возникшее недопонимание. — Позволь мне самому решать, чего я хочу, — серьезно сказал Оминис, очаровательно вскидывая брови. Слова девушки смущали, но не настолько, чтобы отказаться от своего намерения. Элис долго изучала его лицо. Вне всяких сомнений, эта идея была глупой. Глупой, необоснованной, опасной, странной, сулящей невероятные безусловные неприятности… — Я согласна, — сказала девушка и, усмехнувшись, добавила, — постараюсь поддержать тебя в этой непростой ситуации. Она обворожительно улыбнулась и, не говоря больше ни слова, выпорхнула в открытую дверь так же быстро, стремительно и нагло, как еще совсем недавно проникла сюда же. Оминис, пораженный до глубины души, несколько мучительно долгих минут стоял в проеме, устремив невидящий взор ей вслед. Он не мог понять природу ни ее, ни его собственных поступков. Но, как этой ночью отметила сама Элис, был теперь безоговорочно согласен с тем, что иногда всем хочется отпустить вожжи и действовать, основываясь только на мимолетных порывах.