Нюанс

А После мощного всплеска адреналина Ларс чувствовал себя страшно измотанным и морально, и физически. Усталость навалилась на него внезапно, настигла за первым же поворотом к бальному залу. До того находившиеся в напряжении мышцы резко расслабились, отчего альфа под натиском потяжелевшего тела чуть не припал на колени перед кустом бордового георгина, цветущего в огромном горшке. Хорошо, что рядом не оказалось случайных зрителей или и того хуже — журналистов, а то подозрительно давно не писали о том, как Аргайл любит злоупотреблять наркотиками. Эту сплетню Ларс не любил больше остальных, потому что она, в отличие от бесконечного списка других грязных слухов, к его глубочайшему сожалению, отчасти являлась правдой. Журналисты ошибались в препаратах, но не в наличии проблемы. Даже если сплетню высосали из пальца, как и все предыдущие, отсутствовала гарантия того, что в один прекрасный день какой-нибудь ушлый журналист не захочет копнуть глубже в поисках доказательств. А если бы таковые обнаружились, страшного скандала избежать бы не удалось. Это нервировало и Ларса, и, как оказалось, Беатрису Аргайл. Проблема имела место, Ларс не собирался отпираться. Но следовало ли применять настолько радикальный способ для ее решения, какой выбрала мать? В одночасье лишить его лекарств? Вывести его из эмоционального равновесия? А затем закинуть в клетку к разъярённому тигру беспомощного ягненка, чтобы посмотреть, что будет? Такая методика больше подходила средневековью, нежели нынешнему относительно цивилизованному миру. А может, мать хотела убить сразу двух зайцев: и избавиться от омеги с сомнительной родословной, и ухватить Аргайла за поводок, сотканный из бесконечного чувства вины? К ее невезению беспомощным ягненком Ли только выглядел, а по факту… Ларс отнес бы его к категории выживальщиков — гибких людей, которые способны быстро подстроиться под неожиданные изменения окружающей среды и приспособиться к любым условиям. Ларс, увы, являлся человеком иного сорта. Если бы они с Джесси попали на необитаемый остров, пока Ли ловил бы рыбу, Ларс в приступе альфьего психоза успел бы перегрызть себе запястья. Вот и кто тут настоящий доминант, спрашивается? Ларс искренне радовался тому, что Джесси именно такой, какой он есть. Аргайла беспокоило другое. Что, если бы он заключил контракт не с наглым полуцыганом, которому и море по колено, а с типичной омегой? Чем бы закончился этот вечер при таких переменных? Изнасилованием на почве феромонного аффекта? Насильственными действиями? Или убийством? Видимо, Ларс слишком расслабился, позабыв, насколько его мать коварна. Мягкость, которая появилась у нее после пережитой болезни, оказалась напускной. Отныне следовало быть осмотрительнее и предупредить об этом же Джесси. Но прежде не помешало бы умыться. Ларс лишь заглянул в бальный зал и тут же передумал его пересекать. Мало того что внимание проходивших мимо гостей тут же сфокусировалось на его скромной персоне благодаря феромонам, которыми от него фонило на километры вокруг, ко всему прочему, у противоположных дверей, что вели в туалетные комнаты, собралось слишком много людей. Либо какое-то блюдо на фуршетном столе испортилось, побудив попробовавших его гостей как можно скорее уединиться, либо произошло что-то поинтереснее. Например, драка или скандал, без которых не обходилась ни одна уважающая себя аристократическая вечеринка. Это только в прессе данные мероприятия отражали с таким пафосом, будто каждая встреча высшего общества подобна божественному пиршеству, на котором обычным смертным места нет. На самом же деле после пары обновлений алкогольного фуршета даже самый на первый взгляд утонченный вечер превращался в типичный балаган. Ларс не любил становиться свидетелем столь неприятных картин и всеми силами избегал любого рода конфликтов. Сегодняшний вечер не должен был становиться исключением. К счастью, так как Аргайл находился в этом здании не впервые, он знал, где находится туалет для персонала. Дойдя до небольшой каморки, Ларс заперся изнутри и только затем позволил себе выдохнуть. Тело продолжала колотить мелкая дрожь. К горлу волнами подкатывала тошнота. От поверхностного дыхания кружилась голова. Одна лишь мысль о том, что в следующие несколько недель, а то и месяцев Аргайлу придется пребывать в таком состоянии постоянно, приводила альфу в ужас. Я этого не выдержу. Как ты собираешься управляться с целым техническим конгломератом, если не способен обуздать собственные инстинкты? В этом смысле мать была права. Разве самого Ларса прельщала перспектива до конца дней своих являться медикаментозным рабом? Конечно, нет. Другое дело, что еще несколько лет назад, когда Ларс впервые задумался об уходе от лекарств, Беатриса Аргайл с чувством заверяла его в том, будто таблетки — единственный выход из его положения. И когда, интересно, это утверждение потеряло силу? Значит, все же не единственный? Скорее уж удобный, так получается? А раньше он применялся тоже исключительно из-за удобства? Стоило ли Ларсу вообще начинать принимать все эти лекарства или было достаточно пару месяцев помучиться взаперти? В подростковые годы выдержать такие перестройки организма наверняка получилось бы куда легче. Ларс включил холодную воду, помыл руки и только затем потянулся к грилзам. Никогда в жизни его клыки не гудели настолько сильно. Зуд казался почти невыносимым. Альфа подцепил металлическую насадку и стянул ее с ноющих зубов. От верхних клыков к грилзам потянулись вязкие прозрачные нити альфьего яда. Именно из-за него каждый раз и появлялось это неприятное ощущение, будто грилзы внезапно становились тесными. Но Аргайл впервые видел у себя столько яда разом. Не сводя взгляда со своего отражения, Ларс слегка приподнял подбородок и нажал на десну над верхним левым клыком. На остром крае зуба образовалась новая ядовитая капля. Ларс слизнул ее кончиком языка и ощутил горьковатую сладость. Можно было придумать тысячу и одну причину того, почему яд выработался именно сейчас, да в таком чудовищном количестве, но Ларс устал убегать от правды. Реакции его организма на Ли становились слишком очевидными, чтобы продолжать закрывать на них глаза. Холодная вода и мыло могли смыть оставшуюся на коже влажную феромонную бомбу, но никак не воспоминания о прикосновениях к мягкой, теплой коже, о пьянящем, побуждающем к действиям запахе и вкусе омеги, все еще запечатленном на губах. Ларс зажмурился, поняв, что думает совсем не о том, что могло бы его успокоить. Как раз наоборот. Он вновь распалялся, что сейчас было абсолютно не к месту. Кажется, он, наконец, понял, что двигало альфами, которые на подобных мероприятиях посреди вечера неожиданно хватали свою пару в охапку и в срочном порядке уезжали домой. Прямо сейчас он сам находился в шаге от столь вызывающего поведения. Инстинкты дурманили голову и рвали нервную систему в клочья, мешая мыслить рационально. Единственное, что останавливало Аргайла от поспешных действий, так это фиктивность их с Джесси взаимоотношений. Страшно об этом даже думать, но… быть может… хотя бы попытаться… поменять статус этих отношений на что-то более реальное? Знать бы еще, как. Скажем прямо, ты далеко не Казанова. Застонав сквозь клыки от бессилия, Аргайл уперся лбом в зеркало, уставившись в черные глаза бледного отражения. Ларс привык ловить в своем взгляде отголоски вековой усталости или бесконечной скуки, а вот читать в нем зверский голод альфе еще не доводилось. Сексуальное напряжение достигло таких высот, спуск с которых предстоял не из легких. Если большинство мышц настигло расслабление, напряжение ниже пояса оно решило обойти стороной. И этот чертов яд. Капли продолжали скапливаться на клыках и срываться на губы, стирая с них тепло омеги. Выходить в свет в таком состоянии как минимум недальновидно. Хуже подтекающих клыков мог быть разве что подтекающий член. К счастью, Ларс знал один не очень пристойный, но действенный способ погасить внутренний пожар. Правда, до сегодняшнего дня он ни разу не использовал его вне гона… …Интересно, какими были бы ощущения, укуси я его?.. Ω Джесси не пожалел времени на топтание под фильтрующими кондиционерами, но даже после долгого проветривания одежды его не покидало стойкое чувство, будто феромоновое облако двух сплетенных воедино запахов окутывает его с головы и до самых ног. Ну и ладно. Кто принюхается, я не виноват. Поправив многочисленные рюши и кое-как приведя в порядок волосы, Ли вплыл в общий зал, сияя довольной улыбкой и пыша энергией. Он не собирался прятаться по углам из-за страха привлечь к себе излишнее внимание. Наоборот, душа требовала яркой демонстрации своей желанности. Не каждый день от него пахло альфой! Это жутко будоражило. Окутанный феромонами Аргайла, будто самыми дорогими духами на вечеринке, Джесси шагал по залу с высоко поднятой головой, дескать: «Мне все равно, что обо мне говорят во всяких там третьесортных шоу! Мой альфа хочет меня, и пусть весь мир подождет». Детский выпендреж — Ли прекрасно это знал, но ничего не мог с собой поделать. Ему не довелось нахвастаться своей привлекательностью в пубертат, потому, получив возможность закрыть свои личные гештальты нереализованных потребностей, Ли без зазрения совести ею воспользовался. Первым делом, вернувшись в зал, Джесси нашел взглядом разглагольствующую перед толпой гостей Беатрису Аргайл. Он не поленился дождаться момента, когда женщина случайно заметит его. Лишь между ними установился зрительный контакт, и Джесси показал женщине большой палец, как бы говоря: «Все прошло хорошо!» Конечно, в этом жесте было зашифровано и другое, менее очевидное послание: «Отсоси, стерва». Так как выражение лица Беатрисы Аргайл оказалось нечитаемым, Ли так и не понял, какое из сообщений долетело до ее нейронов. Он рассчитывал, что только первое, так как ему нравилось строить из себя дурачка, и останавливаться на достигнутом он не собирался. Но где-то глубоко-глубоко внутри Ли теплилась надежда, что и скрытая часть сообщения до Беатрисы тоже благополучно дошла. Не на того омегу напала, дорогуша. А то посмотрите-ка, какая важная птица. Если бы эгоцентризмом можно было резать, в этом зале не нашлось бы ни единого целого тела, помимо самой Беатрисы. Если же резать было можно уверенностью в себе, Ли стоял бы посреди человеческого месива. Неплохое получилось бы противостояние. Хитро подмигнув Беатрисе Аргайл, Ли направился в сторону казино с целью забрать свой выигрыш и, быть может, еще чуть-чуть его преумножить, но путь ему преградила уже знакомая девушка. Бонни Сеймур решила этим вечером примерить на себе образ роковой омеги. Ее красное, длинное пышное платье с черными рюшами превратило ее из избалованной блондинки в фарисейскую сердцеедку. Бонни не просто нарядилась в готическую красотку, но и, судя по ее поведению, из кожи вон лезла, чтобы соответствовать внешнему виду еще и эмоционально. Безупречная девушка. Но и Джесси не лыком шит. Бонни сопровождала компания омег, игравших роль блеклого фона. На ее друзей они тянули слабо, больше напоминая стайку мальков, примкнувших к большой рыбине, чтобы обезопасить себя или извлечь определенную выгоду от возможного сотрудничества в будущем. — Добрый вечер, — холодно поприветствовала девушка Джесси, взмахами узорчатого веера раздувая вокруг своего лица белые крупные кудри. — Добрый, — Джесси попытался выдавить из себя улыбку. Какие бы дрязги у него ни произошли с ее старшим братом и насколько бы наивной Ли ни считал саму Бонни, ссориться с ней все же не хотелось. В конце концов, не вина омеги, что воспитали ее с соответствующим семье Сеймуров мышлением. — А вы знали, как в семнадцатом веке можно было по одному только взгляду отличить обычную омегу от омеги-куртизанки? — этот вопрос Бонни адресовала не Джесси, пусть и смотрела она в этот момент исключительно на него. — По белому ошейнику, — заявила девушка, касаясь украсившей ее шею черной бархотки. — Белый ассоциировался с семенной жидкостью. «Вот стерва» — подумал Ли, одернув себя от желания прикоснуться к своему (белому) омежьему ошейнику. — Черт, как неловко, — протянул Джесси вслух. — Сообщу Ларсу, что он выбирает ужасные подарки! Спасибо за помощь! — Без проблем, — процедила Бонни сквозь зубы. Она рассчитывала на иную реакцию. Ну прости, не очень мне хочется тратить время на глупые препирательства, когда в казино чахнут без внимания мои денежки! — Кстати, интересный факт, — выдал Джесси, когда девушка поравнялась с ним. Или все же хочется. — Веер изначально создавали для того, чтобы за ним прятать беззубую улыбку и отгонять дурной запах изо рта, — на самом деле Джесси не был уверен, достоверна ли эта информация. Он всего лишь однажды прочитал о чем-то подобном на одном из сайтов. Но сейчас правдивость его слов значения не имела, ведь по большей части в беседе выигрывал не столько тот, кто оперировал проверенными фактами, сколько тот, кто даже откровенную нелепость выдавал убедительно и безапелляционно. Бонни — в отличие от Джесси, цветок действительно невинный, а не аляповатый, искусственный, с могилки, с которым себя ассоциировал Ли — от заявления Джесси тут же пошла пятнами, страшно разозлившись и не менее страшно смутившись. Но так просто сдаваться она не собиралась. — Судя по запаху из твоего рта, ты свой белый ошейник носишь не зря! Ничего себе, красиво развернула. Может же, когда хочет! Мое почтение! — Но-но, обижаешь, запах не только изо рта. Ларс побывал везде, — усмехнулся Ли, не моргнув и глазом. — В конце концов, он мой будущий муж. С какой это стати мне лишать его радости минета? — А ты этим еще и гордишься? — в беседу вступила одна из подпевал Бонни. Юная омега поняла, что Джесси непростой собеседник, и пары колких фраз окажется недостаточно, чтобы выбить его из равновесия, потому пришла подруге на помощь. Ой, зря. — Как минимум не стыжусь. Мы, вообще-то, пара. Без пяти минут женаты. Целомудрие до брака в наше время не настолько популярно, чтобы требовать его от окружающих, — пожал Джесси плечами. — Хотите меня осуждать? Сперва прошу каждого представить документ, подтверждающий вашу девственность. Только в этом случае я постараюсь выслушать ваши нападки без смеха, — пообещал Ли. Пятнами начала покрываться не только Бонни. И откуда только берутся такие идиоты. Невероятный уровень беспомощности. Буквально сами докопались и сами же себя закопали. Им бы в цыганский табор на месяц-другой. Их бы там быстро научили парировать любые обвинения, даже справедливые. Заодно бы альф себе подыскали. Цыганские альфы ух какие горячие, получше большинства английских гладко выбритых задниц, которым, для того чтобы возбудиться в постели, требуется зеркало, размещенное прямо перед глазами. — Никто не верит в реальность ваших отношений! Даже журналисты! — вновь вступила в спор Бонни. — Какая жалость. Мне ведь так важно мнение окружающих людей! Оно же куда ценнее правды, — нарочито печально вздохнул Ли, при этом поправляя ворот рубашки и как бы невзначай демонстрируя окружившим его омегам свежий укус на ключице. — Тем не менее, феромонами доминанта пахнет именно от меня, — заметил он. — А Ларс не производит впечатление человека, который бы обжимался со всеми без разбора. Или я не прав? Бонни выглядела так, будто ее вот-вот хватит удар. И, кажется, словосочетание «без разбора» она приняла на свой счет. Сеймур быстро сдулась и смирилась с проигрышем. Показала она это, резко отвернувшись от Джесси и направившись в противоположную от него сторону. Свое бегство она закрепила громогласными рассуждениями о том, что не намерена больше посещать вечеринки, где отсутствует строгий фейсконтроль, а то в последнее время слишком уж много в Лондоне развелось черножопых иммигрантов. А что, в глаза мне это сказать кишка тонка? Слово «черножопый», произнесенное звонким плаксивым голоском, прозвучало особенно нелепо и абсолютно Бонни не пошло. Складывалось впечатление, будто она специально неделями мониторила форумы с ругательствами и целенаправленно выбирала словечко позабористее лично для Джесси. Выбор, кстати, оказался неудачный. «Давайте уж оперировать правильной терминологией. Не черножопый, а смугложопый», — подумал про себя Ли, нечаянно наступая на проползающий мимо него длинный шлейф, что волочился по полу вслед за юбкой роскошного платья Бонни. Послышался треск ткани, а затем разъярённый визг, но прислушиваться к нему Ли не стал, бодрой походкой продолжая путь к казино. …Надеюсь, найдется ушлый фотограф, который запечатлеет твою нелепую физиономию?.. Аа — Кто-нибудь, остановите их! — зазвенел вопль где-то на фоне, но ни Хью, ни Веронику он не остановил. На левой скуле Монтгомери красовалась здоровенная ссадина — порез от стекла. Зато нос Вероники слегка свернул влево. Больше всех в этой драке пострадала, как ни странно, туалетная комната. Не осталось ни единой целой раковины. Напольная плитка пошла трещинами. Сколы украсили стены в местах ударов. И лишь половина кабинок осталась цела и относительно невредима. Хью и Вероника больше всего сейчас напоминали двух озлобленных кобелей, почуявших течную суку. Только вместо клоков шерсти и запаха мокрой псины в воздухе летали обрывки одежды и густые феромоны ярости, а вместо когтей в ход шел подручный материал вроде осколков стекла, щепок от дверей и кусков разбитых унитазов. Вода, что хлестала с сорванного крана, пропитала одежду Хью и Вероники насквозь, но они оба, максимально взбешенные и разгоряченные, этого неудобства не замечали. Клокотавшая внутри ярость заглушала глас разума. Оба альфы находились в одинаково неадекватном состоянии. И одинаково не думали о последствиях. Хью как раз вырвал вонзенный ему в плечо кусок стекла и в ответ ударил Веронику по ребрам, когда в комнату ворвались Роберт де Вер с женой и сыном. — Оставь мою дочь в покое! — заорал он неестественно высоким голосом, кинувшись Хью на спину. Альфа одним взмахом руки отправил его прямиком к разбитому унитазу. Правило о том, что «если дерутся два альфы, не лезь» взяли не с потолка. Звериные инстинкты ослепляли. По вискам била примитивная установка: «либо ты, либо тебя». Возня вокруг, чьи-то вскрики и попытки извне закончить акт насилия не только не тормозили Хью и Веронику, а, наоборот, распаляли их больше прежнего. Такие конфликты обычно заканчивались в двух случаях: первый (и наиболее популярный) — один из альф больше не мог подняться на ноги, и второй (такой же редкий, как возможность увидеть комету C/2022 E3 ) — появление третьего альфы, который бы смог подавить сразу двух драчунов. И если увидеть комету сегодня возможность никому не представилась, то редкость с третьим альфой любопытным зевакам, прибежавшим на звук драки, узреть посчастливилось. — Какого дьявола здесь происходит?! — прогремел голос матери Хью. Елизавета Монтгомери, легко пройдя сквозь набежавшую толпу наблюдателей, своими феромонами ярости беспощадно придавила к полу и Хью, и Веронику, и, в придачу, всех, кто по случайному стечению обстоятельств оказался неподалеку от нее. Прилетело и Роберту де Вер, который, будучи бетой, перед феромонами доминантки оказался полностью беззащитен. Упавший на колени Хью сделал глубокий вдох и закашлялся от проникшего в ноздри горьковатого запаха. Феромоны матери, сыграв роль нашатыря, мгновенно привели его в чувства. Схлынувший гнев оставил его на растерзание до того подавляемой физической боли, локальными очагами вспыхнувшей по всему телу. Несколько ощутимых ударов Вероники пришлись ему в правый бок. Ребра ныли, намекая либо на перелом, либо минимум на пару трещин. Также сильно ныл порез на щеке. Оба колена. Спина. Но сильнее остальных горело проткнутое стеклом плечо. С венецианского бала Хью следовало ехать прямиком в больницу до того, как кости начнут срастаться, как им вздумается, а раны затягиваться с возможными осколками стекла внутри ран. — Твой сумасшедший сын напал на мою дочь! — даже будучи пришпиленным к полу феромонами, де Вер нашел в себе силы оболгать Хью. Даже не попытавшись разобраться в ситуации, он тут же начал сыпать обвинениями. Хотя даже если бы он точно знал, что произошло, он бы все равно всецело оставался на стороне Вероники. Плохая новость для де Вер заключалась в том, что мать Хью, при череде ее недостатков, обладала точно такой же чертой: в любых обстоятельствах она считала правым исключительно Хью. — А может, это твоя сумасшедшая дочь напала на моего сына? — протянула Елизавета с угрожающими нотками в голосе. Она подошла к де Вер совсем близко и воззрилась на него сверху вниз, взглядом подчеркивая его беспомощность перед ней. — Или есть что-то еще? — этот вопрос она адресовала не Роберту. Поводив носом, доминантная альфа уставилась в дальнюю из кабинок. Черт. Она учуяла Дуайта. Никто не должен знать, что причиной их стычки стал именно он, потому что эту новость раздуют до самых небес! И в утверждение, будто бы Хью просто проходил мимо и вступился за омегу, никто не поверит. «Де Вер и Монтгомери подрались из-за омеги! Сенсация!» «Пемброк изменял своей невесте Веронике де Вер с «праведным принцем Лондона» Хью Монтгомери, который оказался не таким уж и праведным!» «Дуайт Пемброк — темная лошадка семьи Пемброков! Как ему удалось охомутать сразу двух альф известных семей, и к чему это привело!» По Дуайту вся эта информационная чехарда ударит сильнее всех. — Мы просто… повздорили из-за предстоящих скачек, — еле-еле выдавил из себя Хью, вопреки подавляющему запаху поднимаясь на дрожащих ногах с пола. Он слишком часто переживал на себе как доминирующие феромоны матери, так и Ларса… Полностью им противостоять он, конечно же, не мог, но хотя бы имел возможность позорно не валяться перед ними на коленях. Чего нельзя сказать о Веронике, по ошарашенному виду которой легко читалась ее неопытность в этом плане. На губах ее пузырилась слюна. Грудь вздымалась от тяжелого дыхания. Тело вздрагивало от попыток девушки подняться. Хью выпрямился, стараясь не замечать сильного головокружения и невидимого давления, так и норовившего вернуть его на пол. — Вот как, — мать сощурила глаза, продолжая взирать в сторону Пемброка. — Именно, — кивнул Хью, на негнущихся ногах проходя через туалет и вставая между кабинкой и матерью. Появление в простом скандале двух грызущихся альф нового лица: омеги, из-за которого эта грызня и началась, не было на руку вообще никому. Такое стечение обстоятельств кидало тень на репутацию и семейства Монтгомери, и де Вер, и Пемброков. Это понимала как мать Хью, так и Вероника. Потому никто не спешил раскрывать при окружающих все карты. Уловить же запах (или даже скорее, увидеть) Пемброка в мешанине феромонов, которая царила сейчас в туалете, удалось бы лишь синестетам вроде Елизаветы Монтгомери, Беатрисы Аргайл или Ларса. — В таком случае считаю конфликт исчерпанным, — заявила Елизавета, разворачиваясь к семейству де Вер. Вероника, несмотря на свой скверный вид, продолжала испепелять Хью взглядом. Но только его. Бросать подобные взгляды на Елизавету Монтгомери у нее не хватило бы духа. При этом молодая альфа, с помощью своей матери-омеги кое-как принявшая сидячее положение, теперь от нее же и отмахивалась, как от мухи. Та попыталась стереть кровь с лица дочери, за что получила шлепок по руке. Если бы Хью повел себя подобным образом с отцом-омегой, мать бы в стороне не осталась. Но Роберт де Вер на такое поведение дочери, как обычно, закрыл глаза. Младший брат Вероники — бледный как мел — вжался в стену и, кажется, мечтал раствориться в воздухе. И лишь Роберт де Вер, только схлынули феромоны ярости Елизаветы, тут же воинственно встал между дочерью и матерью Монтгомери, проявляя невероятное мужество, учитывая его статус. Хью его в этот момент даже слегка зауважал. — Исчерпанным? — выдохнул он, дрожа от гнева. — Посмотрите на состояние моей дочери! Это не пара царапин, на которые можно закрыть глаза! «Я тоже не то чтобы отделался царапинками», — подумал Хью, глядя на кровоточащее плечо. Сейчас, немного придя в себя, он понял, что вытаскивать стекло из колотой раны было поспешным решением. — Этот дикарь избил мою хрупкую дочь! — продолжал напирать де Вер. Хью при этом еле слышно усмехнулся. Вероника подняла его над полом и швырнула в зеркало. Хрупкая? Кто угодно, но не она. Монтгомери слышал, что помимо бурно цветущих стереотипов, связанных со вторичным полом, некоторые (особенно родители девушек-альф) страдали стереотипами, связанными еще и с первичным. Не самая распространенная риторика, которая, тем не менее, тоже иногда всплывала в желтой прессе и личных разговорах. Вероника была альфой. И Хью был альфой. В этом смысле они находились на равных. Считалось, что альфы-мужчины могут иметь небольшое превосходство над альфами-женщинами в физической силе (и то далеко не всегда), но при этом альфы-женщины зачастую доминировали над альфами-мужчинами в силе феромонов. Природа полностью их уравнивала. Равное количество альфа-тестостерона. Равная возможность в развитии мышечной массы. Равная степень безумия во время гона… Все прекрасно об этом знали, так что о первичном поле обычно вспоминали, лишь чтобы перемыть кому-то косточки или прикрыть свой зад. — Дикарь? — усмехнулась Елизавета и неожиданно заговорила настолько тихо, что слова ее расслышало бы только стоявшее ближе остальных семейство де Вер. И Хью. И, быть может, Дуайт. — А когда Вероника на прошлом вечере подралась с племянником Альдебурга и отправила его в больницу на три месяца, она, прошу прощения, вела себя, как хрупкая особа? Или дикарка? А когда она с Клиффордами полгода назад слонялась по улицам Лондона, вылавливала бездомных омег и избивала их до полусмерти ради развлечения, это она тоже делала благодаря хрупкости? А когда насиловала и кусала сына Пемброка, она проявляла свою хрупкость? Или она была дикой альфой и только это значение и имеет? Да, мой сын дикарь. Как и все альфы. И не надо обольщаться, думая, что твоя дочь особенная. Вероника сделала что? Хью шумно сглотнул, чувствуя, как легкие его сжались с такой силой, что он не может сделать вдоха. Ноги предательски подкосились, и ему пришлось прислониться к стене, чтобы устоять на месте. Что она сделала? Твою мать, что?! — Можем продолжать эту игру до бесконечности, де Вер, — заговорила Елизавета уже громче. — Вот только прошу, не пытайся прикрыть свою дочь ее первичным полом, потому что, если честно, это настолько инфантильно, что даже смешно. Говорю тебе это как хрупкая женщина-доминант, которая способна разорвать тебя на куски здесь и сейчас. Достойный отпор мне смогут дать всего два человека на этом безвкусном балу, и что-то мне подсказывает, что ни один из них не окажется на твоей стороне. Новая порция феромонов ярости ударила в нос и заставила Хью поморщиться. — Как ты, дорогой? — переключила мать внимание на сына. — Все… хорошо, — выдавил из себя Монтгомери. — Я бы так не сказала, — вздохнула она, лишь теперь приглушив всплеск эмоций и оглядев сына с ног до головы. Затем она вновь перевела взгляд на Роберта. — Я понимаю твое желание защитить свое дитя, ведь я такая же, — проговорила Елизавета спокойно, но в ее тоне Хью уловил нотки угрозы. — Мне даже импонирует такая забота о своем чаде, но… — Елизавета сделала шаг к де Вер, и он невольно попятился. — Эта маленькая дрянь напала на моего ребенка. НА МОЕГО СЫНА! — внезапно взревела она, отвесив Роберту такую пощечину, что он не удержался на ногах и шлепнулся на пол. — Посмотри-ка на меня, милая, — попросила Елизавета, обращаясь к Веронике. Та, сглотнув, с опаской подняла глаза на мать Хью лишь для того, чтобы пронаблюдать, как та тянет к ней руку. Елизавета вцепилась девушке в ее рыжие локоны и с силой надавила ей на голову, заставляя ту уткнуться в носок своего сапога. Движение свое женщина закрепила очередным феромонным всплеском. — Никогда не забывай свое место в пищевой цепи, милочка. Ты не гордая альфа. Ты всего лишь альфа. А мой сын — не племянник Альдебурга, не бездомный омега и не беспомощный Пемброк, черт тебя подери! Ну… не такой уж он и беспомощный. — Он сын доминантки! И пока я жива, никто не посмеет к нему прикасаться! Я ясно выразилась?! — продолжала рычать Елизавета. — Не надо, — вяло попросил Хью, ощущая, как материнские феромоны давят на виски. Или же на виски ему давила кровопотеря. В любом случае Хью хотел, чтобы все это, наконец, закончилось. Такой спектакль он переживал далеко не впервые. И ситуация ему исключительно не нравилась. Он и сам мог за себя постоять. Их с Вероникой стычка должна была таковой и оставаться. Но мать, как обычно, считала, что должна влезть в каждый конфликт. Хью прекрасно понимал, что делает она это из любви, но тем не менее таким поведением Елизавета оказывала своему сыну медвежью услугу. Ее помощь была… унизительной. Из-за нее Монтгомери не воспринимали всерьез, а то и вовсе считали маменькиным сынком. Не самый приятный, черт возьми, статус. — Мы сами разберемся, что… — Хью не договорил, заметив, как лицо Вероники побледнело. Мать окончательно подавила ее. Не выдержав феромонного шквала, девушка застонала сквозь плотно стиснутые зубы и заплакала. Вот черт. Все как обычно. — Зовите юристов, — бросила Елизавета, не обращаясь ни к кому конкретно. Но несколько особенно восприимчивых к ее феромонам гостей тут же сорвались с места. Женщина же отпустила Веронику и направилась к сыну. — Давай я отвезу тебя в больницу, — будничным тоном предложила она, нежно касаясь щеки Хью. Он оставался дезориентирован ее запахом, но все же нашел в себе силы покачать головой и мягко отстраниться от ее прикосновения. «Не трогай меня», — слова застряли в горле вместе с подступившей тошнотой. — Сам справлюсь. — Боже, — вздохнула она снисходительно. — Все никак не привыкну к тому, что он уже взрослый! Почему наши дети так быстро растут?! — звонко рассмеялась она, и окружавшие их любопытствующие зеваки вымученно засмеялись вслед за ней. И что же в этом смешного? Хью уже хотел задать этот вопрос вслух, прекрасно зная, что он станет толчком к очередному скандалу, в котором мать выйдет победительницей, но от роковой ошибки его уберегли вовремя подоспевшие юристы. «Все, что происходило на вечеринках, там и оставалось» — во многом это правило работало благодаря вот таким юридическим фирмам, которые приглашали на большинство крупных мероприятий. Люди в деловых костюмах и с толстыми кейсами в руках прямо на месте безупречно оформляли документы вроде отказа от претензий, после подписи которых ни у одной из сторон не оставалось иного выбора, кроме как смириться с произошедшим и жить дальше. Очухавшийся после мощной пощечины де Вер не рискнул вновь вступать в дебаты. Вылизанные с ног до головы работники юридической фирмы хладнокровно оформили все документы, умело стиравшие все, что произошло в туалете. Никто никому ничего не должен. Разве что Елизавета Монтгомери из дружеских побуждений ни с того ни с сего решила перевести семейству де Вер некую шестизначную сумму. «На лечение нервов» — резюмировала мать, подмигнув Веронике. Подписанные документы остались у юристов. Позже их отправили бы обеим сторонам. Зеваки, заскучав, начали быстро рассасываться. Де Вер ушли вслед за ними. Роберт, не имея возможности высказываться прямо, ругался в воздух, недовольный всем и вся. Вероника, отняв венецианскую маску у брата (ее собственную маску погребло под стеклом и кусками кабинок), спрятала побитое лицо. Мать-омега продолжала пытаться как-то помочь дочери, явно вызывая у той раздражение. Юный Ричард поплелся вслед за семьей, перед уходом кинув на Хью извиняющийся взгляд. Уж он, как никто другой, знал нрав сестры. Наконец, Хью и Елизавета остались в туалете одни. Женщина было вновь ринулась к треклятой кабинке, но Монтгомери прижался спиной к двери, давая понять, что не позволит ей пересечь еще и эту границу. Он знал, что бы произошло дальше, обнаружь Елизавета Дуайта. Она обвинит во всем исключительно его и пойдет разбираться с отцом Пемброка, а это, в свою очередь, превратит и без того далекую от райской жизнь Дуайта в сущий ад. — Новое увлечение? — спокойно поинтересовалась мать. — Нет. — Хорошо, — кивнула она. — Омеги непостоянны, ты ведь прекрасно это знаешь. — А как же отец? — этот вопрос всегда вертелся на языке Хью, но озвучить его он решился впервые. — Он — исключение, — выдала Елизавета, не моргнув и глазом. Хью иногда задавался вопросом, как мать, с ее-то характером и отношением к омегам, умудрилась выйти замуж за его отца и состоять с ним в браке все эти годы. Так же сильно, как Хью, она оберегала только Альфреда Монтгомери. И их тесная связь не была фикцией. Они шли по жизни рука об руку. Мать была раздражительной, ревнивой, часто склочной, и перепалки вроде нынешней были ей не в новинку, но при этом Хью не слышал, чтобы она хоть раз повышала голос на отца. Такой дисбаланс не укладывался в голове. — Вот и тебе следует найти свое исключение, — будто прочитав мысли сына, заявила Елизавета. — А не связываться с первым встречным. Интересное замечание. Хью всегда казалось, что родители в принципе против того, чтобы у него появлялась пара, иначе зачем они делали все то, что делали. Или между ними произошло что-то вроде недопонимания? Сложно сказать. Плечо горело. Тошнота не проходила. И на Хью после такой эмоциональной встряски навалилась страшная слабость, так что развивать этот разговор на данный момент сил у него не оставалось. Но позже следовало к нему вернуться. Однозначно. — Я понял тебя, — сухо выдохнул Хью. Елизавета кивнула и, бросив: «Возьми машину, мы вернемся на такси», вышла из туалета. Правда, через мгновение ее голос донёсся уже из коридора. Она по-хозяйски раздавала распоряжения, запрещая кому-либо заходить в туалет и требуя позвать работников зала. Хью остался один. Ну. Почти один. Лишь Монтгомери отошел к противоположной стене в надежде выдохнуть, как дверь кабинки, в которой все это время прятался Пемброк, распахнулась. Дуайт вышел к Хью, все так же заляпанный кровью. Он пытался напустить на себя строгий вид, но во взгляде его Хью уловил искорки… счастья? Кажется, он сделал то, о чем мечтал годами: подарил Веронике пару незабываемых ударов по лицу. И теперь-то Хью знал, почему для омеги это имело такое значение. Дуайт отыскал в горе стекла и щепок свой разводной ключ, после чего повернулся к пытавшемуся отдышаться Хью. — Отвези меня домой, — выговорил он, смотря при этом на блестящий между его пальцами окровавленный клык Вероники и едва заметно улыбаясь. — А? Что? — опешил Хью. Он не рассчитывал на благодарность. Он не рассчитывал на то, что Пемброк вообще с ним заговорит. Дуайт перевел меланхоличный взгляд с клыка на Монтгомери и нахмурился. — Отвези меня домой, — повторил он с таким видом, будто считает Хью самым тупым альфой из всех. — Сложная просьба? Во-первых, не очень-то это тянуло на просьбу, а во-вторых, с какой, мать твою, стати?! — Ладно, — выдавил Хью со вздохом. …А может, не зря меня считают маменькиным сынком? Как я только умудряюсь постоянно оказываться посмешищем?.. Ω Джесси страшно разозлили в казино, заявив, что выдадут ему выигрыш, лишь когда он придет в сопровождении своего альфы. Якобы так безопаснее. Ли пришлось продемонстрировать чудеса терпения, чтобы не выйти из образа невинного, ничего не понимающего омеги и не начать орать на окружающих благим матом. Проглотив справедливое «Какого хуя?!» и так ничего и не добившись игрой в дурачка, Джесси понуро вернулся в главный зал, надеясь как можно скорее отыскать Аргайла и за ручку отвести его в казино за своими деньгами. К счастью, Ларс нашелся быстро. Он отирался в малолюдной части зала, старательно избегая нежелательных собеседников. Разместившись на одном из стульев, альфа уткнулся в смартфон, то и дело водя средним пальцем по экрану. К слову, тем самым пальцем, который… Черт, и как мне теперь смотреть ему в глаза? Постой, но это же он тебе присунул, а не ты ему. Пусть лучше он думает о том, как теперь смотреть в глаза тебе! С этой мыслью Ли бодро направился прямиком к Аргайлу. — Пришел в себя? — Джесси старался выглядеть непринужденным, но сам же заметил, что голос его звучит выше обычного. Ларс вздрогнул и чуть не выронил из рук телефон. — Да, — коротко ответил он. Джесси, не желая ходить вокруг да около, собирался тут же завести речь про казино, но поток мыслей, которому следовало вылиться в словесный, резко оборвало случайное наблюдение. Ли заметил, что левый рукав рубашки альфы блестит от влаги. Джесси решил бы, что Аргайл просто не очень аккуратно отрезвлял себя с помощью холодной воды, вот только на самом краю рукава успела скопиться красная капля. Кровь. Благодаря высокой скорости регенерации альфы редко истекали кровью при мелких повреждениях. Да и при серьезных травмах кровь норовила свернуться как можно скорее, так что вариант того, будто Ларс истекает кровью, потому что случайно ударился или порезался, отметался. Либо Аргайл за десять минут отсутствия успел вляпаться в какое-то неебическое дерьмо (в это верилось мало, слишком он был осторожным), либо… — Ты что… пускаешь по вене собственный яд? — догадался омега. Насколько бы выносливыми и неубиваемыми ни казались альфы, природа не стремилась сделать из них непобедимых богов. Слабые места имелись и у них, и одно из них — альфий яд, что мешал быстрому свертыванию крови. Джесси читал, что это следствие одного из природных механизмов. Если к омегам альфы применяли клыки, чтобы связать их, то к другим альфам — чтобы их победить. Ли было сложно представить, как в современном обществе альфы грызут друг другу глотки, но когда-то так дела и обстояли. Самое смешное, у альф не имелось терпимости даже к собственному яду, что уж говорить о чужом. Иммунитет мог выработаться только в паре, состоящей из двух альф, и тут мнения разделялись: одни считали, что яд переставал действовать на партнеров сам по себе благодаря силе любви, другие настаивали на том, что иммунитета можно добиться лишь после целенаправленного дозированного введения яда в организм партнера на протяжении весьма длительного времени (желательно под строгим присмотром врача). Вряд ли Ларс настолько любил себя, что его собственный яд на него не действовал. А о дозированном введении и медицинском наблюдении и вовсе не могло быть и речи. Самокусание скорее походило на немой вопль отчаяния в неравной борьбе с инстинктами. — Я в порядке, — выдохнул Ларс, очень по-детски пряча кровоточащую руку за спину. Ты прикалываешься? — Понимаю, от яда ты не сдохнешь, но… ты же в курсе, что это ненормально? — на всякий случай уточнил Джесси. Кусать себя — точно не входило в правильное течение природных рефлексов. Такое поведение можно было назвать атипичным и смело вписать в список действий, подчеркивающих внутреннее стремление человека к саморазрушению. В такой ситуации Аргайлу не помешал бы инстинктотерапевт. — Я в порядке, — упрямо повторил Аргайл. — Заметно, — фыркнул Джесси, усаживаясь рядом с альфой. — И как часто ты практикуешь это твое в порядке? Ларс ничего не ответил, лишь помрачнел больше прежнего. Джесси же неожиданно припомнил тот день, когда он вломился в ванную комнату Ларса и убил там сколопендру. Конечно, основной фокус его внимания сконцентрировался на теле альфы, и лишь периферическим зрением он заметил на предплечьях Аргайла еле заметные точки. Тогда он не придал этому значения, так как его куда больше интересовал твёрдый как сталь пресс. Шрамы же Аргайла вообще были не его делом. Джесси даже в голову не пришло, что следы могли остаться от клыков. Укусы обычно обозначались далеко не двумя точками. Такое было можно встретить только в книжках про вампиров. Реальные альфьи укусы, которые Джесси иногда наблюдал на шеях омег и один из которых теперь красовался на его ключице, выглядели иначе, ведь помимо следов от клыков оставался слепок и остальных зубов. Два маленьких отверстия могли появиться лишь в случае, если альфа пытался сцеживать яд. Джесси знал, что некоторым альфам приходится это делать, но никогда не сталкивался с этим в реальности. Сцеживание яда пусть и не было распространенной процедурой, но для нее имелись специальные приспособления. Себя самого кусать и, соответственно, травить было совсем не обязательно. Ларс уперто буравил взглядом потухший экран смартфона. Сказать ему было нечего, в отличие от его матери, что забралась на украшенный цветами подиум, вооружилась микрофоном и провозгласила: — Что ж, кажется, все в сборе! Полагаю, всем нам пора узреть виновников торжества! Поприветствуем моего сына и его спутника! …Как же у вас все вовремя… Аа Хью остановил машину у высоких кованых ворот, за которыми простиралась обширная усадьба Пемброков. Их особняк, больше походящий на замок злодея из диснеевского мультика, красовался где-то вдалеке, в добрых нескольких километрах от места, где припарковался Монтгомери. От ворот к особняку вела широкая, утопающая в сумрачных тенях дорога. Над крышей дома вилось несколько воронов, что произвело на Монтгомери гнетущее впечатление. Впрочем, характеру Пемброка такое жилье подходило идеально. Вопрос о том, какого черта этому странному омеге пришло в голову, будто именно Хью должен довести его до дома, мучил Монтгомери на протяжении всей поездки. Он рассчитывал, что Дуайт сам поделится с ним этой великой тайной. Но Пемброк молчал. За все сорок минут в машине он не проронил ни слова. Хью, вспоминая их прошлые, полные смысла диалоги, уже подготовился к тому, что омега использует эту поездку, чтобы попросить Монтгомери не распространяться о том, что тот узнал об общем прошлом Дуайта и Вероники. Ну как «попросить». Вообще-то, Монтгомери ожидал угроз. И трубный ключ, что мельтешил бы перед его клыками. Учитывая такой настрой, следовало бы задаться вопросом, какого черта Хью вообще взбрело в голову согласиться подвозить безумного Пемброка. Дуайт сомнительных ожиданий не оправдал. Он лишь крепко держал обеими руками трубный ключ, пялился в окно и не шевелился до тех самых пор, пока Монтгомери не остановился у ворот. Омега молча вышел из машины и уже собрался захлопнуть дверь, когда Хью, отчего-то решивший, что ему обязательно следует сказать хоть что-то, выпалил: — Ты сам-то как? Пемброк в ответ вздернул правую бровь. — В смысле… эээ… тебе не нужна медицинская помощь? Я собираюсь в больницу, может, и тебе лучше… — сбивчивую тираду альфы Дуайт прервал громким хлопком двери. Монтгомери откинулся на спинку кресла и еще какое-то время неотрывно следил за медленно удаляющейся от него маленькой фигурой худенького омеги в нелепом наряде. Метров через десять Дуайт, видимо, решивший, что Хью уже уехал, начал сильно хромать. Наверняка пострадала не только его нога. Но упрямый омега не подавал виду всю поездку. …Дуайт Пемброк — я нарекаю тебя главной загадкой мироздания…