Нюанс

А Ларс проснулся в пять утра не по воле будильника или неожиданного звонка. Из мира грёз его выцарапала внезапно накатившая тошнота и сверлящая виски головная боль. Дезориентированный неожиданно ухудшившимся самочувствием, Аргайл кое-как выполз из-под Джесси, развалившегося на альфе будто на матрасе, и следующие десять минут провел в туалете, расставаясь со всем, что осталось от позднего ужина. Синдром отмены потихоньку набирал обороты, не собираясь ограничиваться подавленным настроением и повышенной раздражительностью. Вернувшись в постель, Аргайл надеялся поспать еще несколько часов, но Ли, то ли благодаря пиву, то ли из-за не самого удачного положения, храпел даже хуже обычного. Альфа попробовал перевернуть омегу, за что получил ладонью по лицу и решил лишний раз к этому маленькому сгустку насилия не прикасаться. В какой-то момент Ларсу показалось, что от утробного чудовищного звука, каким-то невероятным образом извергавшегося из миниатюрного омеги, задрожали оконные стекла. Поняв, что заснуть с таким соседством не получится, Ларс переместился в гостиную. Уж теперь ему ничто не помешает вернуться в мир грёз и перетерпеть боль в тревожных сновидениях. Или помешает. Мало того что храп Ли благополучно преодолевал прикрытую дверь комнаты тихим, но навязчивым рокотом, так еще оказалось, что при отсутствии омеги под боком Ларсу становится в разы хуже. Голова превратилась в жгучий эпицентр бурлящей боли. Казалось, что нечто внутри его черепной коробки старательно давит на глаза, переносицу и виски, пытаясь вырваться наружу. Тело ломило, как при высокой температуре: то накатывал жар, то альфу прошибал холодный пот, то начинали стучать зубы от озноба. В таком состоянии не то что спать, не вышло бы даже достойно бодрствовать. Стиснув клыки, Ларс перекочевал обратно в комнату к инфернальному чудовищу. Он знал, что такое состояние не будет длиться вечно. Слабость и общее плохое самочувствие станут на следующие недели верными спутниками Аргайла, но настолько болезненные приступы станут накатывать волнами. Там, где есть начало, есть место и концу. Такие периоды оставалось смиренно пережить. Мелькала у альфы бесхребетная мысль наглотаться обезболивающих, но сквозь зудящую боль вовремя пробилось зерно рациональности: обычное обезболивающее сейчас бы лишь ухудшило состояние Ларса. И без того под завязку накачанное лекарствами тело на любой новый медикамент могло отреагировать непредсказуемо. И ладно бы последствиями стали бы очередные приступы тошноты. Но что Аргайлу делать, если к нему наведаются альфьи психозы? Уж он-то знал, насколько это опасно. Если в прошлом по самым разным причинам Ларсу приходилось переживать короткий синдром отмены, он пичкал себя всем, что попадалось под руку, не сильно заботясь о последствиях, так как в квартире он проживал один и мог нести угрозу исключительно себе. Теперь обстоятельства поменялись. На плечи Ларса лег груз ответственности за другого человека, а значит, следовало думать дважды, прежде чем обращаться к привычным методам решения проблемы (если это вообще можно назвать решением, естественно). Храп Ли периодически перемежался с сонным бормотанием. От скуки Ларс начал прислушиваться к Джесси, пытаясь разобрать в потоке невнятной белиберды знакомые реплики. Судя по вычлененной информации, вразрез с представленным поп-культурой мнением, омега в своих сладких грёзах видел отнюдь не свадьбу, великую любовь, свору детишек и букеты цветов. Ли грезил о «бабле», о «бухле» и «вот этого альфу мне в гарем, спасибо!». В какой еще, черт побери, гарем?! Порочное ты, Джесси Ли, создание! Приехали, Ларс. Ты ревнуешь к сновидениям. Порочное создание перевернулось на другой бок, учуяло Ларса и тут же бесстыдно вжалось в Аргайла, со словесной чуши вновь перейдя к хтоническим рыкам, которыми следовало озвучивать чудовища Лавкрафта. А я бы кем был в этом гареме? Любимым мужем? Или не очень? Как низко ты пал, если думаешь о подобной чуши?! Это все синдром отмены. Он сводит меня с ума. В прямом смысле слова. Гаремы — отвратительный пережиток прошлого, между прочим! Так Ларс и пролежал следующие несколько часов, мучаясь от терпимой головной боли, перемежающейся с идиотскими мыслями, и пророча себе скорую глухоту на то ухо, на которое Джесси так старательно ему мурлыкал. Пытке следовало продлиться дольше, но ее прервал прокатившийся по квартире звонок в дверь в начале восьмого. После того как на этаж Аргайла вломилась толпа папарацци, всех жителей дома попросили выдать списки людей, которых можно было бы к ним пропускать. О гостях, в список не входивших, следовало предупреждать охрану заранее, либо она связывалась с хозяином квартиры и решала дальнейшую судьбу гостя напрямую. Но звонка от охраны не поступало, значит, к Ларсу явился кто-то из его весьма скудного списка, в который входило всего несколько человек. Мать? Нет. Какой ей толк приходить к сыну с утра пораньше? Разве только чтобы посмотреть, как он мучается от синдрома отмены? В таком случае она поторопилась. Приходить следовало через пару дней, когда Аргайлу станет совсем отвратно. Хью? Вряд ли друг после окончания гона первым делом ломанется к Ларсу. Постгонный период Монтгомери предпочитал переживать на конюшне. И кто же остается? — Уильям? — вместо приветствия, удивленно выдал Ларс, в первое мгновение задаваясь вопросом, с каких это пор Гровенор встает с постели раньше обеда? Наверное, с тех самых, как начал работать? К этой мысли еще следовало привыкнуть. Гровенор, который работает. Пару месяцев назад такое словосочетание могло прозвучать лишь в контексте ироничной шутки. — Доброе утро! — Уильям пытался выглядеть привычно бодрым, но от Ларса не укрылась странная внутренняя скованность друга. Он смущен? С каких это пор Уилл знает, что такое смущение? — Доброе, — выдохнул Ларс на автомате, пусть ничего доброго в его утре пока не наблюдалось. Джесси смесью храпа и сонной болтовни будто вызывал дьявола. Глаза слезились от боли. Резко обострившееся обоняние вычленяло все наиболее раздражающие запахи и концентрировало внимание Аргайла сугубо на них. Стены квартиры давили со всех сторон. А кислорода альфе будто бы не хватало, отчего дыхание его стало одновременно поверхностным и тяжелым. — Хреново выглядишь! — заявил Уильям с лучезарной улыбкой. — Ты тоже, — заметил Ларс. Гровенор выглядел так, будто не хуже Ларса не спал всю ночь, причем не из-за веселой попойки, а из-за того, что его мучили какие-то тяжелые думы. Такие вещи Ларс распознавал очень легко, ведь второй вариант недосыпа практиковал с завидной регулярностью. — Я тебя не разбудил? А я выгляжу как человек, способный спать? К чему эта светская беседа? Уилл, ты заставляешь меня переживать. Обычно Гровенор врывался в жизнь Аргайла подобно эмоциональному смерчу. Уилл был бесхитростным парнем и не любил ходить вокруг да около. И уж тем более он не тратил время на пустые вопросы. — Нет. — Могу я зайти? С каких пор ты спрашиваешь меня об этом? Точно что-то произошло. Ларс кивнул другу в сторону гостиной, а сам пошел наливать две порции кофе. Интуиция подсказывала, что разговор грозит не из легких, и им с Гровенором не помешала бы доза энергии. …хотя сейчас я чувствую себя так, будто взбодрить меня не сможет даже удар молнии… Ωω — Могу я попросить тебя об услуге? — Что угодно. — В таком случае не мог бы ты… Купер удивил Дуайта сперва тем, что вообще ему позвонил, а затем самой просьбой. Пемброку она не понравилась, но не невозможностью ее выполнения, а конечной целью. Тратить время на такую чушь? Олли, тебе нечем заняться? — Тебе нечем заняться? — Дуайт не любил держать негативные мысли при себе. Лучше пусть тебя недолюбливают за прямолинейность, нежели любят придуманную оболочку, мало относящуюся к тебе настоящему. — Просто скажи, сможешь или нет? — прозвучала смесь смущения и раздражения со стороны Купера. Черт, да ты увяз! Не одобряю, Оливер! НЕ ОДОБРЯЮ!!! — Ладно. Так и быть. В конце концов, я тебе должен, — фыркнул Дуайт, стараясь каждым словом подчеркнуть, насколько не хочет делать то, что от него требуется. — Должен? Разве? — послышалось удивленное. Купер, видимо, уже позабыл, в какую передрягу попал из-за Дуайта. Пемброк мог не показывать вида, но о том случае в полиции он все еще переживал. Самую малость. Услуга не перекрыла бы противного послевкусия от сцены, развернувшейся перед глазами омеги в том чертовом полицейском участке. Но следовало сделать хоть что-то, чтобы загладить свою вину. Хочется Куперу поиграть в ангела-хранителя? Флаг в руки. Дуайт спустился на первый этаж и, убедившись, что никого из любимой родни поблизости нет, воровато озираясь, прокрался к рабочему кабинету отца, который закрывался лишь в случае, если отец его покидал. Когда же альфа работал, то всегда держал дверь приоткрытой. Складывалось впечатление, что сквозь узкую щель он подглядывал за тем, что происходит в доме. Возможно, так оно и было, и это являлось еще одним подтверждением неуемного желания старого альфы контролировать всех и вся. Пемброк на всякий случай дернул дверную ручку, и та, естественно, не поддалась. Отец всегда запирал кабинет на ключ. Было бы обидно, обнаружь кто в твоем столе нечаянно оставленные фотографии малолетних альф, да, папочка? Секретик, который Дуайт держал при себе, понимая, что доказательств для скандала в прессе у него маловато (на слово ему никто не поверит, он же убогий омега, а не богом поцелованный альфа). Дуайт натыкался на эту странную коллекцию лишь раз в глубоком детстве, а целенаправленные поиски уже в сознательном возрасте результатов, увы, не дали. Либо с Пемброком сыграла злую шутку детская фантазия, либо эту коллекцию тщательно прятали. Ничего, еще не вечер! Сам факт наличия такого увлечения в будущем мог сыграть омеге на руку. Закрытые двери пугали Дуайта куда меньше, нежели открытые, так что он и не подумал отказаться от идеи проникнуть в кабинет. Выудив из кармана мощную связку отмычек, Пемброк с легкостью подобрал нужную и несколькими отточенными движениями вскрыл старый замок. Чему только не научишься, сдружившись с бездомными омегами! Они являлись настоящим кладезем информации по выживанию на улице. Некоторые приемы оказывались применимы и в жизни аристократа. Забежав в кабинет отца, Дуайт тихонько прикрыл за собой дверь и рысцой двинулся к массивному антикварному столу. То, что требовалось Олли, скрывалось на рабочем компьютере. Пароль для входа прежний — «Imperium», что с латинского означало «Власть». Вот же напыщенный старый хрыч! Не изменяет своим привычкам даже спустя столько лет! Дуайт без труда выискал нужную Олли информацию, сделал фото и отправил его другу через мессенджер. Миссия прошла успешно! Омега выключил компьютер и собирался тем же путем, которым до того проник в кабинет, вернуться в свою комнату, но не успел отойти от стола и на шаг, когда услышал пронесшийся по старому поместью разгневанный рёв: — ГДЕ ЭТОТ НИКЧЁМНЫЙ МАЛЬЧИШКА?! Никчемным мальчишкой в этом доме являлся только один человек: Дуайт. Ой-ёй. Старикашка разбушевался не на шутку. Интересно, что произошло? Впрочем, нет. Неинтересно. Дуайт мог бы попробовать вылезти в окно или постараться выскользнуть из кабинета раньше, чем его застукают. Но какой толк в лишних телодвижениях, когда отец все равно учует его запах и взбесится больше прежнего. Дуайт был готов к любым последствиям, потому обошел стол, присел на его край и уставился на дверь кабинета в ожидании неминуемого торнадо в лице отца. Старый альфа не заставил себя долго ждать. Ворвавшись в кабинет, он уставился на сына налившимися кровью глазами. — Как ты попал в мой кабинет и что здесь делаешь?! — зашипел мужчина, источая вокруг феромоны ярости. Дуайт помнил те темные времена, когда феромоны отца приводили его в трепетный ужас и заставляли упираться взглядом в пол и вздрагивать от одного только ощущения приближения отца. Но те славные деньки давно позади. Дуайт рефлекторно занес одну руку за спину. Когда не выходило держать разводной ключ под рукой, Пемброк прятал его в подкладку джинсовой жилетки. Вот и пригодились навыки швеи, которые ему прививали с самого детства. Правда, на тот момент задумывалось, что омега будет шить переднички, да обхаживать муженька-альфу, а не мастерить потайные карманы для предметов, которые можно было бы использовать в качестве оружия. Сюрприз-сюрприз. Дуайт даже умудрился втихаря от родителей сделать такой же кармашек и в дорогом костюме в ночь перед венецианским балом. Пемброк не пожалел ни об одной минуте затраченного времени. Вероника, чье лицо встречается с тяжелым трубным ключом — райская картинка, которая стояла перед глазами омеги годами, а претворилась в реальность только теперь. Истинная услада для глаз. Дальнейшие события правда пошли не по плану, но… Ни выговор отца относительно того, что Дуайт покинул бал без разрешения, ни подозрения родителя насчет того, что Пемброк посмел у него за спиной связаться с каким-то альфой, не испортили омеге общего впечатления от случившегося. Вероника оказалась повержена! Дуайт знал, что рано или поздно им придется столкнуться вновь, но когда он услышал о готовящемся браке и бале, игравшем роль демонстративной площадки омеги перед альфой, Пемброк не на шутку испугался. Ему казалось, что к встрече он все еще готов недостаточно. Не физически, а именно морально. Что, если я остолбенею? Побоюсь нанести удар? Или из-за запаха ее феромонов меня накроет паническая атака? Дуайт не доверял себе. Боялся, что в ход пойдут психологические блоки, с которыми он в ключевой момент справиться не сумеет. Потому, когда все семейство де Вер поплыло в сторону Дуайта, он не нашел ничего лучше, чем спрятаться за чертовым собакоебом. Как там его? Хер, кажется? Ему это имя к лицу. В тот миг Пемброк казался себе страшно уязвимым. В голове тикала навязчивая идея, якобы только наличествующий рядом альфа сможет его защитить. Идиотское предположение. Можно ли секундное доверие к альфе считать психологическим регрессом? Несомненно. Этот момент следовало позже отрефлексировать, неустанно напоминая себе о том, что альфы равно боль. Альфам доверять нельзя. Альфы — животные. Никчемные выродки, без которых мир стал бы куда лучше. И исключений здесь быть не может. После трусливого поведения в общем бальном зале месть Веронике де Вер из идеи фикс переросла в единственное доказательство того, что Дуайт еще чего-то стоит. Если бы Пемброк сбежал, поджав хвост, он бы возненавидел в первую очередь себя самого. А он и так достаточно себя ненавидел. Поэтому, отбежав как можно дальше от собакоеба (этот поганый ублюдок внушал слишком сильное чувство защищенности, из-за которого самому омеге хотелось просто прятаться за его спиной, а не действовать), Дуайт стянул с лица маску и нашел Веронику взглядом. Он знал, как только альфа увидит его, и тут же решит с ним поквитаться, ведь Дуайт, маленький поганец, растрезвонил их секрет, хотя она после случившегося четко сказала ему молчать. Из-за этого ей, скорее всего, пришлось выслушивать лекцию о том, что вести себя с омегами так не положено. Или ее лишили карманных денег на пару дней. Дуайт не знал, имелось ли наказание вовсе. Лишь слышал, что де Вер приезжали к ним в дом после того, как всплыла правда. Кажется, Веронику заставили извиняться. Перед отцом, не перед Дуайтом. Пемброку тогда пророчили другую пару. Но порченый омега для хорошей партии вроде как не подходил. У каждого свои тараканы. Почему-то особенно ебливым альфам нужен в супружеское ложе исключительно девственник. Наверное, они боялись конкуренции в количестве притащенных в супружеское ложе венерических заболеваний. Хорошо, что тому браку не суждено было случиться. Плохо, что таким вот дерьмовым способом. Дуайта все еще трясло, пока он шел в сторону туалета. Он четко понимал: что бы сейчас ни произошло, на этот раз Веронике не придется за это извиняться даже перед отцом Пемброка. Также Дуайт понимал, к чему этот чертов брак. У отца в последнее время дела шли не очень хорошо. Дуайт слышал лишь обрывки нервных бесед между альфами. Речь шла о банковских кредитах. Де Вер в этом смысле являлись идеальной кандидатурой для взаимовыгодного сотрудничества. Во-первых, потому, что в их семье присутствовала всего одна альфа, а это изрядно уменьшало возможность внутрисемейных дрязг. Во-вторых, у де Вер водилось много денег, и отец семейства, несмотря на то, что являлся бетой, хорошо распознавал золотые жилы. В-третьих, несмотря на внушительный капитал, де Вер не умели обрастать полезными связями, в чем Пемброки им легко бы помогли. Глава семейства не без причин связывал скудные знакомства с наличием в их семье всего одной альфы. С ним самим беседовать желал далеко не каждый, смотря на него свысока из-за вторичного пола. И ни деньги на счету, ни аристократические корни ситуации не облегчали. Расширить семью, при этом получив пару очков уважения? Отличная сделка. А если учесть, что причитавшееся Дуайту наследство по закону после заключения брака автоматически переходило в руки супруги-альфы, картинка становилась еще вкуснее для обеих сторон. Отец бы свихнулся, получи какой-то омега (даже если это его собственный сын) часть акций его компаний! Только через мой труп! Папочка, не подавай идей. И, наконец, в-четвертых, так как Дуайт — выходец из предпочтительно альфьего семейства, вероятность того, что и он сам родит альфу, якобы резко возрастала. Пемброк не был уверен, что этот факт научно подтвержден. Такие выводы напоминали аристократические предрассудки. Исходя из этих четырех пунктов, отец решил, что связываться с де Вер — верное дело. И плевать, какое дерьмо их дочь успела натворить в юности с его собственным ребенком. Я даже не товар, я договор купли-продажи. Дуайт изрядно себя распалил перед встречей, потому, когда Вероника ворвалась вслед за Пемброком в туалет, он с удивлением осознал, что совсем ее не боится. За последние годы он вступал в стычки с таким количеством альф, что все они стали для него, грубо говоря, «на один запах», так что даже ее знакомые феромоны не произвели на омегу должного впечатления. То, что Пемброк каждый раз в конфликте с альфами выходит сухим из воды — не воля случая и не удача. Просто накачанные альфа-тестостероном полудурки не чувствовали в нем достойного противника, не зная, что трубный стальной ключ весом в одиннадцать фунтов неплохо уравнивает силы. Когда же альфы спохватывались, их клыки каким-то невероятным способом уже оказывались на асфальте. Дуайт годами оттачивал такие удары, так что Вероника была обречена, пусть пока еще и не знала об этом. Каким же нелепым стало выражение ее идиотского лица в момент, когда Пемброк в ответ на ее пощечину, выхватив ключ из-за спины, с чувством саданул им девушку по челюсти! Жаль, Дуайт не догадался договориться с одним из фотографов, который запечатлел бы эту картину для потомков. Это был лучший момент в жизни Дуайта. Жертва превратилась в охотника, когда как глупая рыжая тварь с ошарашенным видом лежала у ног Дуайта, прижимая ладонь к окровавленному рту. Пемброк знал, медлить нельзя. Механизмы защиты, при виде омеги у альф засыпающие, могли-таки пробудиться перед лицом очевидной опасности. Следовало бить, пока де Вер не пришла в себя. И Дуайт ударил. Первый раз. Второй. Вероника взвыла от боли. Дуайт навис над ней, в голове прокручивая одну-единственную ликующую фразу «я не боюсь тебя!». Третий удар. Один клык отлетел в сторону. Следовало браться за второй. И Дуайт обязательно так бы и сделал. Колотил бы Веронику по тупоголовой башке разводным ключом до тех пор, пока де Вер не перестала бы дышать. И плевать на последствия. Плевать на возможный пожизненный срок в тюрьме или психиатрической больнице. Последние годы Дуайт жил только ради этого момента, а дальше — хоть смерть. Главное, что мучения Пемброка наконец-то подошли бы к концу. Было бы здорово. Просто замечательно. Если бы не этот чертов собакоеб! «Сиди здесь и не высовывайся». Сперва Дуайт решил, что этот козлина спасает Веронику. Все эти альфы стоят друг за друга горой, а об омег вытирают ноги. Но произошедшее далее как-то совсем не вписывалось в представления Дуайта о защите своего соплеменника. Хер… да нет, какой Хер? Хью. Точно. Его зовут Хью. Какая на хуй разница, как зовут этого блохастого альфу?! Хью столкнулся с Вероникой. Дуайт не видел, но слышал, насколько беспощадной разворачивалась альфья грызня. А что еще можно ожидать от этих первобытных животных? У них с де Вер, видимо, имелись свои терки. Вмешиваться смысла не имело. Дуайт уже заполучил то, что хотел. Чудесный альфий клык отлетел в сторону как раз к кабинке, в которую запихнули омегу. И пока за тонкой дверью раздавались рыки, скрежет и хруст, Пемброк, подняв клык, завороженно смотрел на него и испытывал кружащее голову удовлетворение. Он смог. Он справился! Когда-то ты был в моей шее. И каково тебе теперь оказаться отдельно от своей хозяйки, м-м-м? А вот то, что разворачивалось дальше, Дуайта без преувеличения поразило. Когда в туалет набилось достаточно любопытных зевак, он приготовился к главной роли в этом скандале. Пемброк встал вплотную к двери, ожидая, когда ее распахнут, чтобы сделать из Дуайта козла отпущения. Альфы же всегда так делали: выставляли крайними омег. И Пемброк был к этому готов: к осуждающим взглядам, колким фразам и взбешенному отцу, который бы выволок Дуайта с бала за волосы. Ну а как иначе? Омега виноват, если надел открытую одежду в летнюю жару (но если закутался, то найдется умник, который через два квартала крикнет, какой он недотрога). Омега виноват, что пользуется косметикой и делает свое лицо слишком привлекательным (но если не пользуется, то: «Фу, ты же омега, ты обязан быть ухоженным»). Омега виноват и в том, что его телосложение такое манящее (а если не манящее, то: «Худей, занимайся спортом, сделай пластическую операцию. Не хочешь? Ты что, один из тех дегенератов, которые считают, что их должны любить такими, какие они есть?»). И в сладости феромонов, что источает его тело, тоже виноват омега (Но не дай бог, феромоны неприятные, как у Ли). А альфа — бедная жертва страстей, и никто более. В данном случае Дуайт был виноват в стычке двух альф хотя бы потому, что он оказался в том же помещении, что и они. Оттого оказалось очень странным слышать и чувствовать действия этого непонятного типа. Хью. Его имя Хью, да. Хватит об этом думать! Хью не понравился Дуайту с первого взгляда. Еще тогда, в кафе. От Аргайла пахло сдерживаемой опасностью, что вполне укладывалось в восприятие Дуайта. От Гровенора воняло блудом. Тоже вполне типично для альфьего отродья. Но вот Монтгомери… Черт, ты еще и фамилию его помнишь? Не слишком ли много чести собакоебу? От Монтгомери пахло покоем, стабильностью, прочным фундаментом, который не размоет даже цунами. Впрочем, от наводнения в лице Вероники фундамент все же поплыл. Или возвысился над стихией, не позволив ей зайти в город? Сложно понять. Главное, что от него пахло стабильностью, которую альфы в себе нести не могли, и это Дуайта невероятно взбесило. Все эти чертовы феромоны слишком искажали реальную действительность, мешая трезво оценивать обстановку. Так же когда-то вызывала чувство трепета Вероника. Она казалась такой милой. И флирт ее, направленный на Дуайта, заставлял его тупить взгляд и покрываться румянцем. Ее внимание льстило ему, и Дуайт никогда себя за это не простит. Ее слова ласкали слух, и Дуайт никогда себя за это не простит. Она внушала доверие, И ДуаЙт НикоГда сЕБя зА эТо Не проСтиТ. Она обманула его. Воспользовалась им. Разрушила его. И осталась безнаказанной, потому что ЧерТова АльФа. Все они одинаковые. Не повторяй своих ошибок. Но после эмоционального всплеска на Дуайта накатила страшная усталость. А браслет неожиданно поменял цвет с зеленого на оранжевый, пророча очередную внеплановую течку. Наступить она могла через десять минут. Или через десять часов. Дуайт не единожды пытался выстроить график, по которому смог бы предугадывать реакции организма хотя бы после изменения цвета браслета на оранжевый, но тело его четкому циклу предпочитало хаос, превращавший и без того нелегкую жизнь Дуайта в кошмар. Потому Пемброк обратился к Хью. Этот альфа уже демонстрировал свою стойкость к феромонам. Доверять ему на все сто процентов было, естественно, нельзя, но на худший случай у Дуайта в арсенале оставался ключ. И альфа был ранен. Хороший расклад. Еще рядом с Хью тревога Дуайта, мерзким свистом обозначавшая себя на заднем фоне его жизни, будто бы затихала. Даже усиленные предгоном феромоны Монтгомери не вызывали привычного отвращения. Мне ничего от него не нужно. Я просто хочу побыть в состоянии покоя. Не доверяй ему. Не повторяй своих ошибок. — Дверь была открыта, — соврал омега отцу, не моргнув и глазом. — А у меня появилось жгучее желание повидаться с тобой, — протянул он, расплываясь в неприятной улыбке. Лицо альфы исказила судорога. Раньше, если сын выводил Пемброка-старшего из себя, альфа лупил его. Но почему-то спустя время глава семьи прекратил это делать, то ли разочарованный отсутствием должной реакции, то ли углядевший во взгляде омеги нечто, чего раньше там не имелось. Например, ответное желание разбить ему голову. На самом деле Дуайт никогда не поднимал руки на отца. Если со страхом перед Вероникой он справился, то со страхом перед отцом — увы, нет. Потому при очередном скандале Пемброк ненароком нащупывал трубный ключ в глубоком кармане или за спиной не для того, чтобы дать отпор отцу, а лишь чтобы удержать боевой дух. — Ты еще и смеешь паясничать? После того, что натворил?! — взревел отец. Сегодня он оказался взбешен достаточно для того, чтобы обратиться к устаревшей методике воспитания. Моментально оказавшись рядом с Дуайтом, альфа одной хлесткой пощечиной отбросил сына на стол. Омега мог бы увернуться, но решил этого не делать. Хотелось сперва дослушать обвинение до конца. В чем же я виноват на этот раз? Страшно любопытно! — Не думал, что мое появление в твоем кабинете настолько тебя обеску… — Дуайт не договорил, потому что получил вторую пощечину прямо по губам. Омега рефлекторно провел языком по саднящей губе и ощутил металлический привкус. Отец же схватил Дуайта за ворот драной футболки, с легкостью стащил сына со стола на пол, после чего вцепился в свеже поставленные иглы красного ирокеза и устремился к выходу, волоча зло рычащего сына за собой. Дуайту пришлось ползти на коленях. Отец не давал ему времени подняться, лишь все сильнее тянул его за собой. — Вероника де Вер отказалась от помолвки! Какая удача! — Она заявила, что ты, маленькая шлюха, посмел на карнавале у нее на глазах флиртовать с другим! И с кем? С Монтгомери?! С МОНТГОМЕРИ?! Вот оно что. Вероника великолепно вышла из положения, спрятав трусливый побег за уязвленной гордостью и убив сразу двух зайцев, разом подставив и Дуайта, и Хью. Она прекрасно знала, что словам Дуайта, сколько бы он ни отпирался, не поверят. Что же касается Монтгомери… Черт, да никто не захочет связываться с доминантной главой семейства. Отец не посмеет звонить Елизавете и что-то там ей предъявлять. Но обязательно попробует подпортить семье Монтгомери жизнь исподтишка. А может, и не попробует. В конце концов, виноват во всем один лишь омега. Стоит ли из-за этого скандалить с доминантами? За волосы Дуайта таскали далеко не впервые. К сожалению, даже самый мощный гель для укладки не мог превратить прическу в еще одно оружие. Самым нелюбимым в таком положении для Пемброка оставалось передвижение по лестнице. Колени постоянно ударялись о ступеньки. А комната Дуайта, как назло, находилась на самом верхнем этаже. Иногда Пемброк сравнивал себя с принцессами из сказок, которых заключали в высокие башни. Отец безупречно играл роль дракона. Вот только рыцаря на белом коне, который бы вызволил Дуайта из его темницы, на горизонте не наблюдалось. Что ж… Придется брать все в свои руки. Мучительный путь по лестнице, наконец, завершился. Альфа протащил сына по длинному темному коридору. Позорное шествие на глазах Пемброков прошлого, запечатлённых на старых холстах, которые вмонтировали в тяжелые рамы, было настолько привычным, что Дуайт даже подмигнул своему давно усопшему деду. Он был тем еще говнюком. Как и все альфы их семейства. Отдельных портретов омег и бет этой семьи не наблюдалось. Либо на картине изображались только альфы, либо они же, но на фоне других домочадцев, которым с генетикой повезло меньше. Беты обычно сидели в ногах или сбоку от альф. Омег же размещали у края картин в небольшом отдалении от остальных членов семьи. Имелась такая картина и у нынешней семьи Пемброков. Только она висела в главном холле. Отец с тремя дочерями по центру, и мама сбоку с маленьким Дуайтом на руках. Картина производила угнетающее впечатление. Вот бы собрать все эти одиозные предметы искусства и сжечь к чертовой матери. Отец, не пожалев силы, швырнул Дуайта в комнату. — Будешь сидеть здесь до тех пор, пока я не решу, что с тобой делать! — прошипел он и с силой хлопнул дверью. Послышался щелчок запираемого замка. Домашнего ареста Дуайт также не страшился. Омега поднялся с пола и на ощупь поправил испорченный ирокез. Комната его не отличалась роскошью. Пемброку она напоминала монастырскую келью. Обычная кровать. Шкаф для одежды. Дверь в небольшую ванную. Все. Кроме того, Дуайт знал, что прислуга по указке отца при уборке комнаты всегда тщательно перебирала его вещи. В основном на наличие острых предметов, ведь никто не желал повторения прошлых инцидентов. Из-за этого же в комнате отсутствовали зеркала. Вообще-то, при желании Дуайт мог бы разбить окно и воспользоваться его осколками. Этот момент они упустили. Но только его. Все неугодные предметы, найденные в вещах омеги, тут же выбрасывались, так что Пемброк привык самое важное всегда носить с собой, а то, что не удавалось распихать по карманам, он прятал в проеме вентиляции, располагавшейся над полом, за кроватью. Дуайт подошел к широкому окну и воззрился на раскинувшиеся обширные зеленеющие территории поместья. Сестры играли в крикет. Мама сидела в отдалении, в теньке зонтика, готовая в любой момент подать дочерям порцию холодного домашнего лимонада или сухое полотенце. Если сделать фото, картинка вышла бы до слащавого красивая. О такой жизни мечтали миллионы, не зная, какая правда крылась за зеленью травы и роскошью интерьера. Мама ничем не отличалась от служанки, с одним лишь исключением: ей за работу платили не деньгами, а упреками. Вот отец выбежал на широкую поляну и двинулся прямиком к матери. Вот он взялся орать на нее за то, каким ужасным она воспитала их чертового сына-омегу. Сестры не отвлекались от игры, будто бы их происходящее и вовсе не касалось. Мама никогда не отличалась выдержкой. Уже через пару минут она расплакалась и начала просить у отца прощения. Дуайт не слышал ни слова, но по языку тел обоих родителей прекрасно понимал, в каком направлении разворачивается семейный скандал. Омега привык к молчанию матери, когда отец наседал на него. Но иногда рот она все же открывала. Чтобы извиниться перед мужем. С какого-то черта все и всегда извинялись только перед ним, а он в ответ — никогда? Пемброк чувствовал, что отец достиг точки кипения. Сорвана сделка века. Этого глава семейства Дуайту не простит. В ближайшее время он либо подберет сыну новую выгодную партию, едва ли менее мерзкую, чем Вероника, либо, наконец, упрячет омегу в дурдом. Медлить больше нельзя. Дуайт и раньше подумывал о бегстве, но его всегда останавливали последствия, которые обрушились бы на мать. Но сейчас, видя, как она в очередной раз извиняется перед отцом, как тянет к нему руки и хватается за штанины, словно ребенок, цепляющийся за родителей, Пемброк осознал, что дальше так продолжаться не может. Он не способен защитить человека, который увяз в правилах общества настолько, что не приемлет иного сценария своей жизни. Сколько раз Дуайт предлагал матери уйти вместе? Десятки раз. А она в ответ на предложение пугливо округляла глаза и советовала сыну о таких вещах не сметь даже думать. Вот пусть она и не думает. А Дуайт будет жить, как хочется ему самому. Омега не без усилий отодвинул кровать от стены, открывая доступ к вентиляционной решетке. Всё теми же отмычками парень выкрутил несильно затянутые шурупы, убрал решетку в сторону и заглянул в широкий проем. Рюкзак со всем необходимым ждал своего часа. Единственным затруднением оставались деньги, которых у Дуайта не имелось. Но… он, будто понимая, что конец неминуем, успел подстраховаться. …Знаю, после всего пережитого доверять альфе — худшее из моих решений. Я лишь могу надеяться на то, что ты, уебок, каким-то чудом меня не подведешь… Αω Уилл не спал всю ночь, размышляя, что бы такого сказать Ларсу, чтобы он не посчитал его круглым идиотом. К утру Гровенор пришел к неутешительному выводу: в английском языке не имелось ни единого слова, которое бы смягчило его рассказ и позволило ему в глазах друга не потерять лица. Не стоило и сомневаться, что колкий взгляд Ларса вразрез с его тактом выразил бы все, что альфа думает о безответственном поведении Гровенора, которое привело к столь плачевным последствиям. В некоторой степени чрезмерная тактичность Аргайла делала только хуже. Иной раз хотелось, чтобы он просто подарил другу парочку забористых слов, а не выстреливал одной вежливой фразой за другой, заставляя собеседника чувствовать себя никчемным. Хью бы разбавил холод вежливости, но у него только закончился гон, потому Гровенор предпочел лишний раз его не трогать, зная, что в день после феромонового коллапса тому требовались еще сутки на восстановление эмоционального баланса. Пришлось активно потеть, бледнеть и краснеть перед Аргайлом, не надеясь на поддержку извне. Ларс внимательно выслушал Уилла, не перебивая его, но от Гровенора не укрылось, как с каждым новым оглашенным фактом с его стороны лицо друга становится все мрачнее. Что-то новенькое. Завеса извечной апатии, за которой Ларс привык прятаться даже от самых близких, на глазах у Уилла расползалась на лоскуты. Обычно холодный взгляд блестел раздражением. На висках пульсировали вены. Клыки то и дело невольно впивались в бледную кожу нижней губы. — Ты идиот, — подвел Ларс черту под историей Гровенора, и эта реакция тоже оказалась весьма занятной. Краткость — сестра таланта, которой Ларс предпочитал вразумительные, нудные лекции. Такой ответ показался Уиллу настолько нетипичным для Аргайла, что он позабыл о смущении и стыде. — Что происходит? — осторожно протянул он, откидываясь на спинку дивана и оглядывая Ларса с головы до ног. — В тебе будто бы что-то изменилось, — поделился он. — Если ты пытаешься уйти от темы… — Не пытаюсь, — поспешно возразил Уилл. — Я буквально пришел сюда, чтобы данную тему поднять, но… не могу не заметить твою… Уилл задумался, как бы лучше обозвать то, что он лицезрел. — Живость? Ларс тихо фыркнул и кратко, но емко объяснил ситуацию с медикаментами. Ну ничего себе новость! — Это же опасно, — нахмурился Гровенор. — Да, придется мне некоторое время посидеть в клетке, — вздохнул Ларс, разводя руками. — Я не об этом, — фыркнул Уилл, кивая на предплечья Аргайла. Ни Гровенор, ни Монтгомери никогда не поднимали этой темы, но, черт, они жили с Ларсом в одной комнате несколько лет. Естественно, спустя время они начали понимать, что именно он с собой делает. Невозможно при каждом гоне повреждать одни и те же части тела, верно же? А предплечья Аргайла страдали с завидным постоянством. Не говоря уже о том, что если бы Ларс зарабатывал просто ушибы, они бы рассасывались еще до окончания гона, а значит, бинтовать их смысла не имело. Но существовало кое-что, что за пару часов не проходило. Например, альфьи укусы. — Все нормально, я… — Доброе утро, — прозвучало сонное. Два альфы, вздрогнув, обернулись на подавшего голос Джесси Ли. Омега в одних трусах и не глядя на присутствующих, направился к балкону. Уилл шокировано пялился на омегу какие-то пару секунд, прежде чем почувствовал на себе разгневанный взгляд Ларса. Гровенору показалось, что Аргайл в шаге от того, чтобы сжать пальцы на шее друга. «Не пялься, мать твою!» — вот так читалось свирепое выражение его лица. Уилл резко отвернулся в противоположную от Джесси сторону. — Ли. Оденься, — процедил Ларс сквозь плотно сжатые клыки. — Да ну на фиг, жарко, — отмахнулся омега, все же переводя сонный взгляд в сторону диванов. — О! Ты и правда пришел! — воскликнул он, обращаясь, видимо, к Гровенору, который продолжал стойко пялиться в стену. — Ли! — повторил Ларс. — Да чего ты бесишься? — возмутился Джесси. Боже, этот парень вообще страха не знает? — Для тебя является нормальным ходить голышом перед посторонним альфой? — голос Ларса звучал все так же ровно, но Уилл почувствовал и нотку бешенства, и всплеск феромонов. И если первое мог распознать не каждый, то уж второе однозначно не могло укрыться от обонятельных рецепторов Ли. — Перед двумя посторонними альфами, — невозмутимо поправил Джесси Аргайла. — Или одно свидание внезапно нас с тобой породнило? Не припоминаю. Что? Свидание? Так, черт возьми! Когда Уилл успел так выпасть из жизни друзей?! Вот что работа творит с людьми! Она крадет у них время, откупаясь зарплатой! — Оденься. — Да ему вообще на меня плевать! — продолжал упрямиться Джесси. — У него мутки с Олли. — Иди. И оденься. Я. Тебя. Очень. Прошу. — Да господи, какой ты занудный! — взвился Джесси. — Так и быть. Сделаю тебе одолжение, чтобы ты не гундел до самой ночи! «Гундел», как показалось Уиллу, не самый подходящий эпитет для описания состояния Ларса, от которого феромонами ярости веяло так, что хотелось поскорее открыть все окна и впустить в квартиру свежий воздух. Запоздало зажужжали фильтры кондиционера, но легче Уиллу не стало, так как ему не посчастливилось сидеть слишком близко от эпицентра запаха. — Свидание? — протянул Уилл, лишь Джесси покинул гостиную. — Без комментариев. — И мне показалось, или он вышел из твоей комнаты? — Уилл, не переходи границ. — Я не границы перехожу, а хочу порадоваться за друга, если у вас, конечно, и правда… ну… не знаю… — Вот и я не знаю, — рыкнул Ларс, не дав Гровенору закончить. — Давай-ка лучше вернемся к первостепенной проблеме. Мои взаимоотношения с Ли должны волновать тебя сейчас в последнюю очередь. …Так-то оно так, но ты ведь и сам прекрасно знаешь, что с расстановкой приоритетов у меня всегда имелись проблемы… Интересно, а Хью знает?.. Ω Тупой альфа с этими его тупыми замашками. «Оденься», «посторонний альфа», бла-бла-бла. Да кем ты себя возомнил, хрен с горы! Джесси разрывала досада. И виной этому было, конечно же, не кошмарное похмелье (Господи, как болит голова!), а чертов Аргайл с этими его внезапно вспыхнувшими альфьими замашками! Во всем виноват исключительно Ларс! А-а-а, выключите кто-нибудь эту сверлящую боль в висках! Вот поэтому Джесси и не любил пиво. От виски или бурбона голова у него никогда так не болела! Удрученный необходимостью одеваться, Джесси вытянул из шкафа первое, что попалось под руку. Не мучаясь размышлениями о том, хорошо ли сочетаются светло-голубые джинсы с черной футболкой, Ли облачился в них и поспешил к выходу. Курить хотелось зверски. Хоть кто-нибудь представляет, насколько для курильщика болезненно в последний момент обращать свое внимание на какую-то другую деятельность вместо курения, когда сигарета уже у него в руке? До балкона оставалось несколько шагов, а за ними — та самая первая сладкая затяжка после долгой безникотиновой ночи! Занудный-занудный альфа! Но у двери Джесси настигли воспоминания прошлого вечера. Это игра воображения, или он под надзором Олли и Уилла, предусмотрительно оставшихся в квартале от дома Аргайла, подошел к входной двери и в ответ на яркую вспышку фотоаппарата папарацци, попытался плюнуть в неприятеля, забыв, что на его лице медицинская маска? А пересекая холл, расхваливал работников дома? На зеркале в лифте оставил несколько поцелуев? А затем действительно прополз по квартире Аргайла на карачках? И Ларс шел за ним и собирал его одежду? А потом, когда Ли, приняв душ, явил себя миру голым и мокрым и ринулся было нагишом из комнаты попить водички, Ларс нашел в себе моральные силы поймать его в здоровенное махровое полотенце? И Аргайл ведь действительно вглядывался в его лицо настолько напряженно, что у Джесси не осталось сомнений, что альфа боялся ненароком обозреть то, что ниже? Мог бы и взглянуть разок. Взрослые же люди. Но хорошо, признаю, в некоторой степени это мило… Ладно, так и быть, сменю гнев на милость. Джесси решил «вести себя прилично» хотя бы следующие десять минут, когда из ванной раздался звон телефона. Родители? Рановато. Оливер? Сомнительно. Он, скорее всего, сейчас едет на работу. Дуайт? Да ни в жизни. Ли отыскал телефон на раковине — там его, скорее всего, оставил Ларс, вытряхнув из одежды до того, как засунуть ее в корзину для белья. На экране промелькнуло самое неожиданное имя из возможных. Дядя Ману? Старый барон не очень любил звонить. Альфа с возрастом стал глуховат, но, будучи страшным гордецом, старательно ото всех это скрывал. При разговоре же по телефону данный изъян почему-то проявлялся сильнее обычного, потому мужчина сторонился звонков, предпочитая переписки. Дядя Ману: Как твои дела с этим твоим альфой? Он тебя не обижает? Джесси Ли: Дядя, мне не пять лет. Никто не способен меня обидеть. Дядя Ману: Не зарекайся. Так как? Джесси Ли: Все замечательно. Дядя Ману: Скажи, если он поведет себя… не по-джентльменски. Джесси Ли: К моему глубочайшему сожалению, он отвратительно джентльменский! Дядя Ману: В каком это смысле? Джесси Ли: В ТОМ САМОМ! Так парочку раз Джесси перекидывался сообщениями с дядей. Да, маловато за месяц отсутствия Ли в таборе, но их обоих все устраивало. — Доброе утро? — взяв трубку, с недоверием спросил Джесси вместо приветствия. — Боюсь, что не очень, — пророкотал напряженный голос дяди. — Хотел сообщить тебе, что… Тут такое дело… Приходила полиция, и, в общем… Табор должен съехать с занятой территории в течение этой недели, иначе нас выволокут отсюда силой. …ни дня без хреновых новостей…